Охоты соколиной веселей

Соквон пытался понять своего старшего брата, и после некоторых размышлений ему показалось, что он даже действительно докопался до истины, но теперь все опять скрылось и превратилось в настоящую трясину. Куда ни наступи, всюду опасность. Цукаса и дети сидели на общем сидении – пристегнутый Бин дремал в своем кресле, а девочки были рядом, но при этом предпочитали о чем-то шептаться с ниисаном. Они почти не отходили от него и постоянно что-то рассказывали, показывали и смеялись. Соквон смотрел на них и понимал, что сердца Цукасы хватало на всех – на свою родную семью, детей, и даже на него. Цукаса все ему простил – покупку первой ночи, практически похищение, шантаж, изнасилования и угрозы, даже те дни, которые провел взаперти в квартире. Он сумел понять, что стояло за этим – отчаяние, одиночество и очень болезненная любовь. Увидев, он оценил все это и отнесся к чувствам Соквона с уважением – он принял все, что Соквон мог ему дать и не стал упрекать его в неопытности или жадности. Если бы Даён могла ответить Чонвону хотя бы десятой частью этого, он, возможно, не принялся бы восстанавливать или разрушать свою семью с такой одержимостью. Еще утром, когда они ожидали прибытия самолета на частную площадку аэропорта, позвонила доктор Сон. Накануне вечером Соквон связался с ней и пообещал вернуться в ближайшее время, но уже после завтрака она сообщила, что оставлять Чонвона без ответа нельзя – он слишком активно занимался сбором информации и возил Даён к психиатрам вне очереди. Он мог собрать все подписи и свидетельства в течение суток, но доктор Сон подозревала, что он собирался получить все документы уже к вечеру. Она попросила разрешения рассказать обо всем старшему поколению, чтобы остановить Чонвона, решившего загубить не только жизни своих детей, но и ее карьеру. У Соквона просто не было выбора – помня, что Сон Сольхи была любимой внучкой бабушки Ю, он позволил ей связаться со старшим поколением и открыть правду о смерти Джунхвана. С этого момента стоило готовиться к серьезным разговорам, проверкам и всему прочему – в кругу семьи проводился свой собственный частный суд. Чонвон вел себя как сумасшедший, и Соквон знал, что порой он мог действительно быть таким – в прошлом, когда он искал Цукасу, чтобы убить его или сделать что-нибудь еще, он тоже поступал не совсем адекватно. Сейчас, когда дети оказались на Хоккайдо, Чонвон почувствовал реальную опасность – он понял, что мог действительно их потерять. Этот страх толкал его дальше, заставлял действовать без промедлений – Чонвон решил форсировать события, чтобы обвинить Соквона в похищении детей и вернуть их в Корею. При этом он вполне мог бросить тень и на Киоку-сан, поскольку она приняла в своем доме чужих детей и могла быть даже соучастницей этого преступления. Кто знает, что еще могло прийти в его голову? Он вел себя как человек, который лишился всего, и Соквон понимал, что на самом деле все так и было – Чонвон потерял семью, статус в бизнесе, способность принимать решения. Кансок сделал его своей марионеткой и не собирался отпускать на волю, а Даён, которую он отправил лечиться, вернулась более уравновешенной, но все такой же холодной. Он не мог утешить себя успехами в бизнесе, поскольку был главой концерна только с виду, он не мог найти покой в объятиях жены, потому что она его ненавидела. Еще три года назад у него было все – любимая женщина, семья, наследство и перспективы. Теперь не осталось почти ничего. Полагая, что дети могли бы восстановить его статус, он стремился вернуть их себе. Бин, как единственный наследник семьи, мог придать ему больше веса. Возможно, Чонвон даже верил, что присутствие детей смогло бы смягчить Даён. Ведь верил же когда-то Ю Чунмин, что рождение Пёнхи могло что-то изменить – например, растопить сердце его жены. Это было трусливо. Полагая, что корень его бед крылся в разлуке с детьми, Чонвон закрывал глаза на настоящую причину своих потерь. Он сам разрушил свою семью, он сам вызвал ненависть жены и лишился своих полномочий в бизнесе. Если бы он всегда оставался на связи, исправно выполнял свои обязательства и вел себя ответственно – если бы он был настоящим старшим братом, а не просто тем, кому просто посчастливилось родиться раньше, тогда Кансок не смог бы подвинуть его и сделать своей рукой. Если бы он не заставлял Даён бесконечно рожать, не применял к ней силу и не подавлял как личность, она могла бы жить с ним – без любви и ненависти, просто жить в одном доме и делить постель. Но он заставил ее ненавидеть себя, вызвал в ней настоящее отвращение своими бесконечными скандалами и ревностью. Почему он не мог увидеть, что сам отправил свою жизнь в ад? Вот что случается, когда сталкиваются люди, которые любят только себя. Мир Даён замкнулся и сузился, ее разум усвоил только то, что ее держали в неволе. Соквон думал, что это было жестоко с его стороны – считать, что нуна поступила глупо. Однако он не мог ничего с собой поделать. Жизнь без любви возможна. У их матери, Ю Инсу, было достаточно сил, чтобы понять, что жизнь с нелюбимым мужем нельзя считать концом всего. Пусть и достаточно поздно, но она поняла, что при правильном поведении могла получить все, что душа желала – она занималась коллекционированием, ездила на выставки, получила два дополнительных образования. Поняв, что в ее жизни не будет любви, Ю Инсу обратила свое внимание на другие стороны – карьеру, искусство, саморазвитие. Она стремилась к чему-то и даже составила свой план, который был основан на жизни Соквона. Даён не увидела ни одной из этих возможностей. В ее понимании существовали только одни запреты, без возможностей. Когда-то Соквон спросил, почему Цукаса вел себя настолько свободно в постели, хотя первые их встречи проходили под явным давлением. Тогда Цукаса ответил, что ему нравился секс – он понял, что Соквон не только стремился забрать, но также всегда старался доставить удовольствие в ответ. Он смог направить свое внимание на нечто приятное, а не на то, что его принуждали к связи. Почему нуна не смогла сделать это? Чистый эгоизм и узколобость приводят к трагедиям. Впрочем, дело могло быть как раз и в половой принадлежности. Цукаса, как мужчина, мог сколько угодно говорить, что Соквон загнал его в положение шлюхи, но на самом деле он никогда в это не верил. Женщинам с этим сложнее – Соквон знал, что даже в стабильных отношениях мужчины иногда позволяют себе называть партнерш «суками» или как-то еще, стремясь причинить боль. Женщины принимают такие вещи близко к сердцу. Возможно, нуна боялась именно этого – если она сдастся, то муж начнет считать ее шлюхой и припоминать ей, как она охотно отдавалась ему. Но разве можно делить постель годами на таких условиях? Как Чонвон и Даён протянули так долго? Он продолжал размышлять об этом, пока не заметил, что все дети уснули. После этого Фредди подозвал к себе Цукасу и показал ему что-то в телефоне, немедленно привлекая внимание Соквона. Пришлось подняться и подойти к ним. У Фредди точно не было личных дел с Цукасой, так что можно было и вмешаться. Оказалось, что Фредди показывал Цукасе фото какого-то лекарства, и когда Соквон подошел к ним, он сразу же признался, что не уследил и позволил медсестре в гостинице на Хоккайдо дать этот препарат девочкам, когда у Рин болел живот. Соквон подозревал, что у Рин был синдром раздраженного кишечника, при котором сильное волнение может отозваться болью в животе. Тем более, если она находилась в окружении чужих людей, где нельзя расслабиться и уж тем более избавиться от газов, то живот у нее, должно быть, болел просто адски. – Это простое успокоительное на растительной основе, его дают детям, – подтвердил Цукаса, рассматривая фото. – У нас дома оно всегда есть. Мама давала его Наоко, иногда дает клиентам, если они вспоминают что-то страшное или делятся неприятными историями. Это безопасно. Фредди покосился на Соквона и спрятал телефон в карман. – Спасибо, дружище, – вздохнул он. – А то я только после пожара спохватился. Но если это безопасно, то все в порядке. Цукаса улыбнулся и хлопнул его по плечу, поднимаясь с кресла. Пока можно было расхаживать по салону как угодно, но уже через полчаса им предстояло пристегнуться и подготовиться к посадке. – Устал? – спросил Цукаса, когда они уселись в свои кресла. – Больше от беспокойства, чем от возни, – ответил Соквон. – В «Акай Сора» до сих пор идет чистка. Персоналу я уже разослал все пособия и остатки заработной платы. Все они знали, что обслуживали опасных клиентов, так что без вопросов согласились, и никто внутрь или даже во двор не ломился и не заглядывал. В будущем месяце снесу все отели и здания к чертовой матери, но сейчас даже нет времени подумать об этом. Ты ведь тоже еще не все свои вопросы в Японии решил? Цукаса кивнул. – Очень страшно спрашивать, что там с «Ликорисом», – сказал он. – Не могу представить, что там происходило. К тому же, мне все равно не обещали сохранить жизни китайских детей, и они, скорее всего, мертвы. Я понимаю, что должен спросить об этом Исиду, но так не хочется это делать. Трусливо прячусь за неизвестностью – так легче надеяться, что хоть кто-то выжил. Но даже если и так… что с ними будет? – Если кто-то выжил, я возьму на себя все заботы и обеспечу их документами и всем необходимым, – пообещал Соквон. – Мы расчистим место, на котором стоял «Акай Сора», продадим территорию и потратим эти деньги на них, только не беспокойся. – Это твои деньги. Большая их часть будет утрачена из-за невыгодности сделок, но это все еще твои деньги, которые ты честно заработал, вкладывая свои силы, – напомнил Цукаса. – Ты не должен тратить их на людей, которых не знаешь. – Зато я знаю тебя. И если для тебя это важно, мы сделаем это вместе. Деньги я смогу заработать еще. И вообще, не настолько уж я и обеднел – у меня есть кинотеатры и рестораны. Цукаса взял его за руку и легонько сжал ее, опуская взгляд. – Спасибо тебе. Добрые намерения – это лучшее, что может быть. Я думаю, намерения – самое важное. Если человек хотел причинить зло, а вышло добро, все равно его нужно осудить. Если человек хотел добра, но получилось зло, его не следует обвинять. Вот что я понял. Поэтому ты уже сейчас заслуживаешь благодарностей и всего, что к ним полагается. – В нашем случае к благодарностям полагается много всего интересного, но за деньги это не купишь, – прошептал Соквон, и Цукаса засмеялся, крепче сжимая его руку. – И другие люди не могут мне это дать. – Значит, посмотрим, что с этим можно сделать, – пообещал Цукаса. Рука, которой он сжимал ладонь Соквона, все еще была отмечена пластырем, и Соквон подумал, что с этими пальцами и запястьями происходило все, кроме действительно нужного и важного. Соквон не дарил Цукасе колец, часов или браслетов. Но теперь это можно будет исправить. – Тебе даже гёдза пришлось лепить в перчатках, – сказал Соквон, перехватывая его руку так, чтобы сжать самому. – Скоро заживет, – успокоил его Цукаса. – Пустяки. Пустяков в этом деле не было. Соквон понял это уже в доме, когда Цукаса остановился, глядя на собственную окровавленную одежду, которую Соквон оставил в спальне на прикроватной тумбочке. Рядом стояла урна с прахом неизвестного человека – Соквон собирался развеять этот прах во время очередной поездки к морю. Все равно узнать, чьи останки ему подсунул Маэда Рёхэй, было невозможно. Цукаса довольно долго рассматривал одежду и даже расправил ее, чтобы увидеть пятна крови. Его взгляд был спокойным, но Соквон знал, что за этой маской Цукаса мог скрывать что угодно. – И ты все это время держал одежду здесь? – спросил он, поворачиваясь к Соквону. – Даже после того, как узнал, что я жив? – Да, – ответил Соквон. – Это твоя кровь. А урна – это напоминание о том, почему нельзя отступать. – Ты просто мазохист, – сказал Цукаса, складывая одежду и убирая ее внутрь тумбочки, так, чтобы она не лежала на виду. – Надеюсь, теперь эти напоминания тебе больше не нужны. Няня Еын не смогла приехать в этот же день, но обещала выйти на работу завтра. Она даже поговорила с детьми по телефону, послушала их новости и рассказала о том, что ездила в горы со своей матерью. Соквон с удивлением понял, что у нее были почти приятельские отношения с Арым, и та воспринимала няню как старшую и очень уважаемую подругу. В прошлом он опасался, что они начнут видеть в няне мать, а потом не захотят с ней расставаться, но сейчас было ясно, что дети воспринимали ее не как одного из родителей, а как взрослого человека, которому доверяли. Сегодня им предстояло справляться своими силами, несмотря на то, что они оба страшно устали. Им очень хотелось лечь спать и вообще отдохнуть, но нужно было пообедать, проследить за тем, чтобы дети искупались и переоделись, и не выбегали на задний двор в чем попало – в конце апреля небо было обманчиво солнечным, но воздух оставался прохладным. Соквон заметил, что Цукаса очень внимательно относился ко всем переменам. Теперь ощущалось, что он по-настоящему вернулся домой. Он вел себя почти так же, как и в прошлый раз, когда приехал на некоторое время, но сейчас ощущалось другое настроение. Хотелось ходить за ним следом и наблюдать за каждым его шагом, и Соквон даже не пытался себе в этом отказать. С заднего двора доносился веселый смех – дети соскучились по своим качелям и гамаку, и теперь были просто в восторге. И кто бы мог подумать, что еще сегодня утром они плакали, не желая расставаться с бабушкой, Нао-онни, Ринго и Нянкити. – Они соскучились по дому так же, как и я, – сказал Цукаса. – Я видел, как Рин каталась по своей кроватке, как будто пытаясь ее обнять. Очень мило. – Мы не отдадим их, – пообещал Соквон, понимая, с чего вдруг Цукаса об этом подумал. – Теперь, когда мы столько всего одолели, мы не имеем права проиграть. – Ты знаешь, чего от нас потребуют, – поворачиваясь к нему, вздохнул Цукаса. Они сидели в гостиной, и Цукаса листал тетради Арым, в которых она осваивала первые буквы. Его приятно удивили такие достижения – Арым уже начала писать, узнавала знакомые буквы в печатном тексте и на вывесках. Дети преуспели в рисовании, и это особенно радовало его. Но эта радость омрачалась грядущими событиями, в которых он не сомневался. Цукаса был уверен, что им придется разъехаться. Если еще месяц назад он просто предположил, что им предстоит так поступить, то теперь он почему-то даже не сомневался. – Не хочу об этом думать, – честно сказал Соквон. – Не хочу даже представлять, что они могут отнять нас друг у друга. – Они не могут. Никто не может. Если уж Мориномия и Маэда не смогли… но они могут поставить условия, и мы будем вынуждены подчиниться. Это важно. – Я знаю. Радует только, что хёну тоже поставят условия. Мы никогда не выносили на семейный суд свои проблемы и являемся самой успешной частью всего круга родственников, но родители всегда считались с мнением старших. Среди родных решается слишком много вопросов. У нас есть доктора, которые решают медицинские дела. Например, когда Даён-нуна сделала аборт в домашних условиях, ее вернул к жизни один из родственников, и дело удалось скрыть от органов контроля. Доктор Сон тоже наша родственница. Помимо них есть адвокаты и прокуроры, нотариусы, преподаватели в высших учебных заведениях, сотрудники депозитариев и владельцы банков. Можно не доставлять семье проблем, но нельзя не пользоваться ее помощью. Именно поэтому старшее поколение может ставить условия. Помнишь, я рассказывал о родителях, которым пришлось отлучить сына от семьи, зная, что долго он не протянет? – Помню, – кивнул Цукаса. – Они пошли на это, потому что знали, что если не согласятся, их просто исключат из этого круга. Их внуки не получат поддержку при поступлении, а если возникнут проблемы с финансовой системой, никто не прикроет их частными кредитами на привилегированных условиях. Когда кто-то заболеет, никто не порекомендует им хорошего специалиста, не обеспечит прием вне очереди и экстренную операцию. Семья дает слишком много благ. Я ведь и сам, отсоединившись от концерна, все равно продолжаю отправлять подарки на дни рождения дядям и тетям, поздравлять с праздниками дедушек и бабушек. У нас растут дети, я не могу отказаться от такого багажа возможностей, какой дает широкий круг семьи. И Чонвон-хён не сможет. Мы с ним в одинаково неудобных условиях. – Хотелось бы верить, – вздохнул Цукаса. Сейчас, когда эйфория от встречи с семьей прошла, он стал более задумчивым, и Соквон боялся, что для него встреча со старшим поколением окажется слишком тяжелой. Он верил в силу и стойкость Цукасы, но не хотел, чтобы тот упал как подкошенный после того, как все закончится. Есть предел человеческим возможностям. Нельзя требовать от человека, чтобы он пережил три дня пыток, прожил две недели наедине с преступником, принял участие в кровавом мероприятии, проводил на тот свет своего преследователя, а потом спокойно предстал перед лицом семейного суда. Соквон думал об этом, и ему хотелось убить старшего брата – без преувеличений, просто убить. Он без сожалений отправил к предкам Маэда Рёхэя, и даже сейчас, понимая, что одной из причин удрученного состояния Цукасы была именно эта смерть, он ни о чем не жалел. Сантименты здесь не могли помочь – Маэда хотел забрать с собой Цукасу, а Соквон не мог ему этого позволить. Цукаса и сам вряд ли хотел, чтобы Маэда остался жив. Впрочем, смерти ему он тоже не желал. Наверное, это противоречие его изматывало. И даже тот факт, что ответственность за смерть Рёхэя взял на себя Соквон, никак не облегчал груз на плечах Цукасы. Он не привык сталкиваться со смертью, а в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое апреля он буквально проплыл через смерть, едва не захлебнувшись в пути. Мысли вели Соквона дальше, но звонок от Чонвона прервал их. Цукаса в это время уже успел уйти на задний двор, где сидел вместе с Сынмином и наблюдал за успокоившимися, но все еще очень довольными детьми. – Завтра в полдень встречаемся в семейной роще, – начал Чонвон. Без приветствия. Разумеется. – Понял. – Тебе об этом еще сообщат, так что будь на связи, бабушка не любит ждать. – Хорошо. – Но сейчас удели и мне пару минут. Нам в целом не о чем говорить, поскольку я прав с точки зрения закона и с позиции обычных семейных устоев. Я открыл тебе эту тайну – рассказал о смерти Джунхвана – не для того, чтобы ты выложил все перед посторонними. Знаешь, что это? Это предательство. – Угрожать судом родному брату – это разве не предательство? Соквон долго думал о том, каким мерзавцем оказался его старший брат, по вине которого он и Цукаса должны были вернуться в Корею и приступить к сложному делу, не успев перевести дух после кровавых дел в Японии. Он был слишком зол, чтобы уступать в этом разговоре или даже проявлять уважение. – Закон на моей стороне. – Закон на стороне твоей жены, которую ты пытал в собственном доме и удерживал взаперти. Закон на стороне Джунхвана, смерть которого ты скрыл от правосудия, чтобы нуна и дальше радовала тебя своим присутствием. – Хорошо. Посмотрим, на чьей стороне будет семья, – ответил Чонвон. – Я совершил тяжелые ошибки, признаю, но я все еще полноценный человек. Ты этим похвастаться не можешь. Он отключился, прежде чем Соквон успел набрать воздуха в легкие. С большим трудом подавляя желание швырнуть телефон и разбить его о стену, Соквон опустил руки и сжал их на коленях. Сейчас срывы могли бы только навредить ему. * Чистка была завершена только тридцатого апреля после обеда. Как только Рюдзи и Хаято покинули территорию «Акай Сора», позвонил отец. Он коротко сообщил, что ожидал их в своем доме за пределами Токио и дал им два часа на дорогу. Таким образом, Мориномия Шиндо дал знать, что теперь наблюдал за своим сыном, и ему были известны его последние перемещения. Наверняка, слежка была установлена утром двадцать девятого апреля, как только появились новости о нападениях на дома, казино и бордель. Сидя в машине за перегородкой, Рюдзи почти не чувствовал усталости. Он полагал, что когда все дела будут завершены, его скосит сон, но ничего подобного не происходило. Хаято рядом с ним тоже выглядел бодрым, и даже довольным. До Токио оставалось пятнадцать минут, когда Хаято вздохнул и признался: – Я ожидал, что мы увидим Мидзуки Цукасу живым, но все-таки это было немного странно – встретить его уже в компании Ю Соквона. Они проделали большую работу. – По правде говоря, я ничего такого не ожидал, хотя и предполагал, что он может остаться в живых, – ответил Рюдзи. – Рёхэй-сан оказался куда сообразительнее и сильнее, чем я думал. В любом случае я рад, что так произошло. Разумеется, это не спасет наши деловые отношения с Ю Соквоном, но Мидзуки не должен был умереть. – Тебя бы расстроила его смерть? – спросил Хаято, продолжая смотреть в окно. – Да, – честно ответил Рюдзи. – Я чувствовал бы свою вину. – Ты редко ее ощущаешь. – И еще реже признаю, – улыбнулся Рюдзи, находя его руку, чтобы осторожно сжать и сразу же отпустить. Хаято кивнул, все еще не отводя взгляда от пейзажа за окном. Они проезжали мимо позеленевших полей, которые пока еще не были обработаны – их не трогали до мая, давая земле нормально дышать и наполняться. Ближе к Токио поля сменялись садами, и пейзаж выглядел уже более оживленно, но Рюдзи знал, что Хаято любил открытую линию горизонта, тем более в это время суток, когда солнце не заливало, а слегка золотило очертания предметов. Хаято любил поездки на машине и по возможности старался не летать самолетом внутри страны. Он любил Японию со всеми ее странными представлениями о чести, ее утомительным и однообразным бытом, безлюдными улицами и чистыми полями. «Когда-нибудь я куплю тебе дом в Канто. Дом, окруженный лесом. Или дом в горах. Возможно, даже не дом, а землю, на которой ты сможешь сам воздвигнуть пристанище по своему вкусу». – Я люблю тебя, – вдруг сказал Хаято. Его взгляд был направлен в окно, но он потянулся рукой к Рюдзи и тоже сразу ее отпустил после короткого пожатия. – Неважно, достойные ли мы люди. Мы уже родились в грязи, – добавил он через некоторое время. – Мы не такие, как Ю Соквон и Мидзуки Цукаса, но они тоже любят друг друга любыми. В этом есть ценность и смысл. Хаято нервничал в ожидании предстоящей встречи с действующим оябуном, и Рюдзи понимал его волнение. Будучи вакагасирой, Хаято не просто допустил большую ошибку – он долгое время позволял водить себя за нос и в итоге довел дело до отделения огромной ветви. При зачистке умерли люди, причем потери были настолько огромными, что клан опустел на треть. Оставалось только благодарить Ю Соквона за то, что он выкупил «Акай Сора», взяв на себя все формальности. Благодаря его решениям Рюдзи и Хаято могли не беспокоиться о переговорах с полицией. Неприятно было это признавать, но Рюдзи не мог позволить себе такое приобретение. Его деньги не были свободными, каждая крупная операция была под контролем отца. Покупку «Ликориса» еще можно было объяснить – все равно в будущем Рюдзи планировал использовать это здание для одного из офисов. Однако недвижимость в Эбине выглядела бы совсем странно и подозрительно. На одно мгновение его охватила настоящая зависть, потому что Ю Соквон мог распорядиться своими деньгами так, как хотел. У Ю Соквона было гораздо меньше денег, чем у Рюдзи, но он сумел выкупить «Акай Сора». – Я хочу отправить прах Рёхэй-сана Мидзуки Цукасе, – разрывая цепь его грустных размышлений, сказал Хаято. – Урна с его останками сейчас находится в моем офисе в Токио, но я не думаю, что Рёхэй-сан хотел бы найти пристанище именно там. По правде говоря, я считаю, что это совершенно исключено. – Отдашь прах Рёхэй-сана Мидзуки-сану? – удивился Рюдзи. – Ю Соквон вряд ли будет рад этому. Хаято пожал плечами, что случалось с ним редко. – Рёхэй-сан хотел умереть вместе с Мидзуки-саном, – сказал он. – Его желание не было исполнено, но я думаю, что он был бы рад, если бы его останками распорядился именно этот человек. Мидзуки-сан может хранить его, а может развеять где-нибудь. Где пожелает. Любое его решение принесет радость Рёхэй-сану на том свете. Важно не само решение, а то, что оно будет принято Мидзуки-саном. – Ты все же проникся этим человеком напоследок, – заключил Рюдзи, которого не очень радовала перспектива провести еще один неприятный разговор с Ю Соквоном. – Рёхэй-сан и Мидзуки-сан похожи, – пояснил Хаято. – Думаю, никто не сможет понять волю Рёхэй-сана лучше. И даже если мы распорядимся его останками с должным почтением, это будет наше решение, а не его. Мы не знаем, чего бы он хотел, и у нас нет никаких инструкций. Но Мидзуки-сан мыслит точно так же, как и Рёхэй-сан, и, даже сам того не понимая, сделает именно то, чего бы хотел погибший. Он поступит правильно. – Разве это настолько важно? – удивился Рюдзи. – Человек уже умер. – Никто не знает, что ждет нас после смерти, но на всякий случай нужно сделать все, что в наших силах, чтобы ни о чем не сожалеть, – как-то витиевато ответил Хаято. – А чего хотел бы ты? – спросил Рюдзи, наконец, решаясь взять его за подбородок и повернуть к себе. Он редко касался лица Хаято, даже когда они были наедине. Лицо – это неприкосновенность, и коснуться его можно либо с почтением, либо с целью оскорбить. – Если вдруг случится непоправимое, и ты уйдешь, опередив меня, я хотел бы знать, как мне поступить, – сказал Рюдзи, глядя ему в глаза. – Ты не сможешь исполнить мою волю, – ответил Хаято. – Ты распаляешь мое любопытство, – улыбнулся Рюдзи после секундной паузы. – Хочу, чтобы мой прах смешали с твоим, – сказал Хаято, убирая его руку от своего подбородка и возвращаясь к окну. Прошло еще несколько секунд, но Рюдзи так и не нашел подходящие слова. Наверное, их просто не существовало. Оставалось только взять его руку еще раз и поцеловать ее – каждый палец в отдельности. Хаято опустил взгляд, и хотя уже не смотрел за стекло, от окна все же не отвернулся. Он должен был давно привыкнуть к подобным проявлениям чувств, но все еще не мог этого сделать. Остаток пути они преодолели в полном молчании, но Рюдзи продолжал держать его руку в своей, и находил в этом больше прекрасного, чем в самых длительных разговорах. Страх перед встречей с отцом отошел на задний план, и даже когда они добрались до родительского дома Рюдзи не чувствовал опустошающего волнения. Конечно, он тревожился, и его сердце билось чаще и тяжелее, но разум оставался ясным. Он вспомнил, ради чего все это начал. Люди Маэда, желая подорвать клан, едва не убили Хаято – напали на его дом, ранили его самого. Теперь даже мелкие группировки в Токио знали, что на жизнь Хаято покушаться нельзя – Маэда очень дорого заплатили за свою дерзость. Их встретили у ворот и проводили в дом, где их ожидал отец. Мориномия Шиндо был в прекрасной форме, но уже почти отошел от дел – он проводил свои дни в загородном доме, играл в гольф и только периодически принимал отчеты от бухгалтеров. Его не тревожили по пустякам, поскольку фактически кланом управлял его сын, и сейчас он, наверное, очень жалел об этом. После приветствия Рюдзи занял место напротив отца, а Хаято сел позади него. Они оба не поднимали взгляд и ожидали, когда оябун начнет говорить. – Рюдзи, – после недолгого молчания начал отец. – Рюдзи, посмотри на меня. Пришлось поднять взгляд и встретиться с отцом. В глазах Мориномия Шиндо не было гнева – в них было нечто другое. Нечто гораздо страшнее гнева. Разочарование. – Каким образом твой вакагасира допустил, чтобы целая семья решила выйти из клана? И не просто уйти, но также вовлечь в свое отделение других. – Прошу простить, – поклонился Рюдзи. У него не было ответа на этот вопрос. Он перебрал сотни вариантов, изучил все данные за последние несколько лет, просмотрел все сохранившиеся записи и фото, оставшиеся после традиционных мероприятий, но не нашел никаких зацепок. Очевидно, Маэда Ёдзиро работал очень аккуратно – возможно, через своего старшего сына, умевшего действовать тихо. – И это все, что ты можешь мне сказать? – Прошу прощения, – немного иначе извинился Рюдзи. – Я виноват и готов к любому наказанию. – А что же Хаято? – обращаясь к вакагасире, спросил Шиндо-сан. – Тоже ничего не скажешь? – Если бы у нас возникли хоть малейшие подозрения, то мы непременно пресекли бы любые интриги в зародыше, – склонившись так, что еще немного, и его лоб коснулся бы пола, твердо ответил Хаято. Рюдзи знал, что Хаято никогда не боялся оябуна как человека, но его страшили некоторые решения, которые мог принять глава клана Мориномия. – И когда же вы поняли, что происходит? – После покушения на дом вакагасиры, – ответил Рюдзи. – Правда? – начиная смеяться, удивился отец. – Только после того, как ты чуть не лишился своего любовника, ты сумел принять меры? А что нужно, чтобы ты работал постоянно? Каждый день угрожать его жизни? – Дорогой, – прервала его сидевшая у стены мать. – Дорогой, покушение на дом Хаято стало первым просчетом семьи Маэда. До этого они не совершали ошибок. – Верно, – кивнул Шиндо-сан. – Но он должен сказать об этом сам. – Могу ли я оправдываться со склоненной головой? – все еще не поднимая взгляда, спросил Рюдзи. – Сколько человек мы потеряли? Пришло время поднять глаза вновь, но на сей раз Рюдзи обнаружил, что взгляд отца изменился. Разочарование уступило место усталости. Пора было поговорить о делах. Они обсудили потери – человеческие и финансовые. Рюдзи сообщил, что они потеряли свой контакт в Корее, и Шиндо-сан был очень этим огорчен. Он был доволен сотрудничеством с Соквоном, и разрывать эту связь не хотел. Клан нуждался в надежном человеке, с которым можно было бы иметь дела, но Рюдзи сказал, что клан Мориномия больше не может рассчитывать на семью Ю. Отец спросил, возможно ли было наладить отношения с одним из братьев Соквона, но Рюдзи отказался от этой идеи, признавшись, что они пообещали Ю Соквону и Мидзуки Цукасе полную свободу. Разговор затянулся до поздней ночи, и им даже пришлось прерваться на ужин, чтобы немного отдохнуть. Отец терпеливо выслушал этот длинный рассказ, ни разу не перебив ни одного из них. В конце концов, он сказал, что был недоволен решением привлечь постороннего человека, но вместе с тем этот выбор был ему понятен. Он также выразил сожаление о том, что не мог увидеть Мидзуки Цукасу лично, чтобы понять какому человеку была доверена судьба их клана, но Рюдзи заверил его, что этот человек справился со свое задачей лучше, чем можно было ожидать. – Думаю, вы должны понимать, что я не могу оставить этот шаг без наказания, – сказал Шиндо, когда мать подошла к календарю, чтобы перевернуть страницу. – Все это время вы скрывали от меня важную информацию, зная, что я не одобрил бы ваши методы работы. Однако, в конечном счете, они дали положительный результат, поэтому я не буду жесток. Мы потеряли множество людей, а также лишились партнера в Корее. Вы также пересекли черту приличий, когда угрозами вовлекли в это дело человека, связанного с нашим бизнесом. Неподготовленный человек, не имеющий представления о том, с чем ему придется столкнуться, рисковал всем нашим кланом, пока работал с семьей Маэда. Как ты думаешь, сын, какое наказание подойдет в этой ситуации? Рюдзи подумал о татуировке, которую все еще был должен Ю Соквону. Эта мысль вспыхнула и сразу же погасла, поскольку сейчас был неподходящий момент для таких раздумий. – Конечно, ты не можешь ответить на этот вопрос, даже если у тебя готово решение, – медленно сказал Шиндо-сан. – Поэтому я спрошу у твоей матери. Хикари-сан, какое наказание ты бы одобрила? Мать, которая все это время присутствовала в комнате, задержалась на Рюдзи взглядом, потом перешла к Хаято и только после этого ответила: – Думаю, отстранить Рюдзи-куна от дел на два года – достойное решение. Хаято-кун может остаться на своем посту и работать под началом оябуна, как и должен. Два года. Рюдзи спрятал взгляд, опустив ресницы. Его жизнь и планы – все остановится на два года. Клан, который он только начал разворачивать для работы в ином направлении, вернется к прежнему курсу. Жестока же Хикари-сан к своему единственному сыну. Рюдзи работал над кланом, меняя его порядки и дела, упраздняя раздражающие традиции, устанавливая свое слово в качестве нового стандарта. Это продолжалось несколько лет – чуть меньше десяти. Он прекрасно знал, что два года бездействия полностью перечеркнут его труд, поскольку отец не станет поддерживать его решения и будет управлять кланом по старым стандартам. Через два года Рюдзи придется начинать все с нуля. – К этому я бы добавил написание писем для семей всех умерших, – сказал Шиндо-сан. – Все, кто умер в ночь на двадцать девятое апреля, должны найти покой, а не стать удобрениями. Даже члены семьи Маэда. Я говорю не о Ёдзиро и его сыновьях – я знаю, их останки ты уже отправил в дом к вдове Маэда. Я говорю обо всех остальных – партнерах и подчиненных. Каждое тело нужно кремировать, а прах отправить семьям, чтобы избежать мести от родственников за непочтительное обращение. Их смерть стала возмездием за все их ошибки, незачем унижать их еще после казни. Оставалось только поклониться. Рюдзи был готов написать письма вручную, это не было проблемой. Его волновало отстранение сроком на два года – оно буквально выбило из него дух. Он поклонился, пообещал выполнить все задания, поблагодарил за справедливое наказание, а потом покинул комнату, в которой провел почти шесть часов. Хаято отпустили следом. Они должны были заночевать в домике для гостей, и именно там их нашла Хикари-сан, навестившая их перед отходом ко сну. Она не стала входить внутрь, так что им пришлось выйти к ней, чтобы постоять вместе на небольшой террасе. В мае ночной воздух был еще холодным, но уже достаточно приятным. – Я прослежу за делами, и твои решения не будут отменены, – пообещала Хикари-сан, когда они остановились у перил. – Однако некоторых последствий все же не избежать, но к этому ты уже готов. – Благодарю, – поклонившись, сказал Рюдзи. На сердце стало легче. Хикари-сан всегда держала слово, и Рюдзи понимал, что она действительно в силах сохранить основную часть его работы. – Хаято-кун, – обращаясь к Хаято, затем улыбнулась она. – Обещаю больше не называть тебя именем Ран-мару. Мне известно, что Ран-мару отдал жизнь за своего господина, но я уверена, что великий Нобунага не мог ответить ему тем же. Так что нет смысла сравнивать вас с ними. Нет, и не было никогда. После этого она пожелала им спокойной ночи и ушла. – Остается связаться с Ю Соквоном и отчитаться о результатах чистки. Я вот даже не знаю, когда это лучше сделать, – тихо сказал Хаято, когда Хикари-сан скрылась из виду. – Можно подождать до утра. А можно написать сообщение. – Лучше напиши, – посоветовал Рюдзи. – Не нужно тревожить их лишний раз. * Перед сном Соквон проверил почту, и обнаружил письмо от Исиды. Вместо темы красовалась просто точка, а в самом письме была ссылка на текстовую страницу. С некоторых пор Соквон возненавидел письма со ссылками, но поскольку этого отправителя он знал, его сообщение нужно было прочесть. Он подождал, когда Цукаса вернется из ванной комнаты, а потом открыл страницу, которую Исида создал специально для этого сообщения. Наверняка через несколько дней Исида планировал эту страницу удалить. Усевшись на постели и поставив ноутбук на колени, Соквон загрузил все, что было нужно, и они с Цукасой погрузились в чтение. Отчет был правильным и строгим – Исида написал, как долго шла чистка в «Акай Сора», какие посторонние люди подходили к воротам, кого они оставили охранять пустой комплекс. На странице были фото коридоров и номеров, которые уже отмыли от крови и всего остального. В целом «Акай Сора» выглядел как новый. Двор, отели, здания, даже онсэн и виллы за изгородью – все это пустовало, пребывая в очень даже неплохом состоянии. Кое-где были выломаны двери или повреждены панели, несколько окон было разбито, но все эти мелочи не портили внешний вид. Впрочем, Соквон все равно не собирался управлять этим местом или извлекать из него какую-то выгоду. В конце сообщения была приписка специально для Цукасы. «Мидзуки-сан, я считаю своим долгом отчитаться и перед вами. В ночь на двадцать девятое апреля были убиты все люди из ветви Маэда, в том числе и те, что работали в подвале «Ликориса». В ходе работы были убиты все люди, находившиеся в подвале, поскольку рабочих китайцев использовали в качестве живых щитов. При этом сам подвал был полностью закрыт – лифт отключен от питания, а двери, перекрывавшие лестницы, были заперты. Из числа рабочих китайцев выжили только те, кто были в ту ночь у клиентов. Таких оказалось всего двое – молодой человек по имени Хуэй и девушка Мэйлин. Еще при жизни Маэда Рёхэй-сан выразил желание, чтобы оставшиеся в живых китайцы были отправлены на север Хонсю, где сейчас достраивается большой промышленный комплекс. Мы позаботимся о том, чтобы Хуэй и Мэйлин получили документы и работу с постоянным проживанием в жилой части комплекса. Если вы решите их проведать, то я с радостью оставлю вам все координаты. К сожалению, других выживших не оказалось. Не знаю, уместно ли это, но прошу принять соболезнования». Соквон успел дочитать сообщение до конца, но еще не осмыслил его и решил спросить Цукасу, как он к этому относился, когда тот соскользнул с постели и уселся на пол, прижавшись к краю кровати спиной. Цукаса опустил голову и запустил пальцы в волосы, сжав их у корней. Его дыхание было неровным – прерывистым и неглубоким. Соквон слез с кровати и уселся напротив него, не зная точно, можно ли было так поступать – он прекрасно знал, что, находясь в дурном расположении духа, Цукаса предпочитал, чтобы его не трогали ни руками, ни взглядом. Развеивая его сомнения, Цукаса отпустил свои волосы и взял его за руки, очень крепко, почти до боли сжимая их. – Он позаботился о том, чтобы дети из борделя остались живы, – прошептал Цукаса, все еще глядя вниз. – Он сделал это, думая, что мы оба умрем, и я никогда не узнаю. Соквон придвинулся еще ближе и, высвободив руки, сразу же обнял его, перетягивая к себе. Он не мог до конца понять, что именно вызвало такую реакцию, но в одном он был абсолютно уверен – Цукасу нельзя было оставлять. Конкретно сейчас, в эту минуту, нужно было держать его как можно крепче, чтобы не позволить ему утонуть в этой боли. Исида, очевидно, не хотел ничего плохого, но Соквон злился на него, поскольку именно это сообщение причинило Цукасе боль. Все-таки Рёхэй любил его. Как еще это можно было назвать? Рёхэй проявил уважение к его желанию, даже зная, что Цукаса никогда не поблагодарит его за это. Он сделал это не ради реакции или удовлетворения – он просто хотел, чтобы воля Цукасы была исполнена после его смерти. Соквон все еще ненавидел Рёхэя, но не мог не признать, что это был большой поступок. Просто огромный. – Шу и Лао не выжили, – сжимая его футболку в кулаках, прохрипел Цукаса. – Их больше нет. Теперь никто не скажет точно, насколько сильно Цукаса успел привязаться к этим детям, невзирая на все предупреждения. Он впустил их в свое сердце, потому что увидел в них добрых людей, нуждавшихся в защите. Он не защитил себя от этой боли, и теперь короткое, но очень емкое сообщение давило на него со страшной силой. – В их жизни не было ничего хорошего, – прижимаясь лбом к его плечу, продолжил Цукаса, и Соквон понял, что он заплакал. – И в жизни Рёхэя было очень мало тепла. А теперь их нет. Их нет. – Они знали тебя, – прошептал Соквон, поглаживая его спину. – Ты вряд ли мне поверишь, но коснуться тебя хоть раз в жизни – уже счастье. – Я должен был попрощаться с ней, – сказал Цукаса. – Я не видел ее ни разу с тех пор, как прилетел в Японию в последний раз. И каждый раз, когда я приходил в «Ликорис», она была… была у клиента. Но почему в ту ночь она осталась в подвале? Я должен был увидеть ее еще раз. Хоть один раз. – Ты все сделал правильно, и пока мог, ты навещал ее, – сказал Соквон. – Киока-сан и Наоко живы и не пострадали. Эбихара и Кисараги живы. Ты здесь, и дети, которые нуждаются в тебе – они сейчас здесь. Арым, Рин и Бин – они хотят быть с тобой, и ты сделал это, чтобы иметь право жить здесь, рядом с ними. Разве этого мало? Ты сделал это и ради меня, и сейчас я могу обнимать тебя. Это моя жизнь – держать тебя. Это моя жизнь, понимаешь? Так что плохого ты сделал? Чего тебе стыдиться? Цукаса не всхлипывал – он плакал очень тихо, обнимая Соквона обеими руками и прижимаясь к нему. Едва ли не впервые за все время, что они провели вместе, Соквон почувствовал, что Цукаса искал у него утешения и защиты. Он не плакал после ночи с Им Хиёлем, он оставался сильным после ночи в «Акай Сора», но сейчас вся эта боль будто догоняла его, и Цукаса не мог с ней справиться. Если бы Рёхэй был беспросветным мерзавцем, им было бы проще. Ночью Соквон проснулся, потому что постель опустела. Он соскочил с кровати и схватился за телефон, но потом передумал звонить и решил пройти по дому. В конце коридора на стене лежала полоса тусклого голубого света, проходившего через щель между приоткрытой дверью в детскую и косяком. Цукаса был у детей. Вообще обычно дети спали в разных комнатах, но после возвращения им разрешили одну ночь поспать вместе. Цукаса сидел между кроватками Рин и Бина, и смотрел на них. Кровать Арым была за его спиной. Все трое сопели, не зная, что ниисан пришел их навестить. Увидев Соквона, Цукаса приложил палец к губам, а потом поднялся с пола и вышел из детской, закрыв за собой дверь. – Я хотел посмотреть на них, – прошептал он. – Ты прав. Мы пошли на это, чтобы иметь право жить свободно и никого не бояться. Но если завтра нам поставят условия, и придется ждать пятнадцать лет, я ни о чем не буду жалеть. Ни о чем. Они обнялись, стоя прямо за дверью детской, и Соквон нашел в темноте его губы, чтобы прижаться к ним и закрыть глаза. «Мы сделали так много, чтобы быть вместе, и я не хочу, чтобы завтра нам ставили условия, но этого не избежать».