Охоты соколиной веселей

Утром Соквон почувствовал себя таким уставшим, словно его всю ночь заставляли тяжело работать или вести переговоры. Когда он открыл глаза, Цукаса спал рядом, уткнувшись носом в его плечо. Вчера, когда они вернулись в спальню, Цукаса собрал свои вещи и, они еще немного поговорили. Ночью, когда Цукаса отодвинул деревянную дверцу и посмотрел на аккуратные стопки своей одежды, Соквон почувствовал такую обиду, что на короткий миг показалось, что она его совсем сломает. Вещи Цукасы все еще лежали в том порядке, в каком он их оставил, уезжая в Японию несколько месяцев назад. Соквон специально их не трогал и даже хранил под новой тканью, чтобы они не запылились. Эти сложенные стопками майки, рубашки и спортивные штаны казались гарантией, они словно говорили, что где бы Цукаса ни находился, его дом все равно был здесь, где хранились его вещи – не те, в которых он должен был ходить, а те, которые были ему удобны. Цукаса не сомневался, что ему придется съехать, поэтому в три часа ночи сложил основную часть своих вещей в два больших чемодана на колесах и подкатил их к подножию кровати. Он предупредил Соквона, что все средства личной гигиены ему придется привезти позже, потому что взять с собой все за один раз не получится в любом случае. Хотелось остановить его и возразить, но Соквон не мог этого сделать. Он тоже понимал, что шансов почти не было. Цукаса не зря ходил смотреть на детей – он напоминал себе, ради чего они прошли через все это дерьмо в Японии. Они зашли слишком далеко, чтобы остановиться прямо сейчас. Больше всего на свете Соквон хотел, чтобы Цукаса был с ним – хотел жить с ним в одном доме, засыпать и просыпаться вместе, заниматься любовью и принимать душ по вечерам. Читать вместе книги, слушать его рассуждения о жизни и искусстве, смотреть, как он рисует. Есть еду, которую он готовит, заваривать для него чай и выбирать пирожные с доставкой. Делать все это вместе с ним – просто жить. Ничего сверхъестественного. Но даже этого нельзя. А самым неприятным было то, что Цукаса прошел через многое, изломав свою душу болью китайских детей и одиночеством человека, которого Соквону пришлось убить, но они все равно не могли быть вместе. Утром Соквон лежал, боясь пошевелиться и начать день. Слушая тихое дыхание Цукасы, он думал, что должен был купить дом на этой улице. Свободных домов, конечно, не было, но Соквон был готов отдать любые деньги, только чтобы Цукаса остался как можно ближе. Он боялся возненавидеть детей, боялся, что когда-нибудь посмотрит на них и подумает: «Вы отняли у меня его. Если бы не вы, мы могли бы быть вместе». Будучи вполне взрослым человеком, Соквон понимал, что эта мысль должна была неизбежно возникнуть в его голове, вытеснив все остальные. Соквон слишком хорошо знал себя и не питал никаких иллюзий касательно собственного характера. Понимая, что дети занимали в его сердце больше места, чем любые другие люди, но меньше, чем Цукаса, он не сомневался, что в один прекрасный день просто начнет винить их в том, в чем они никогда не были виноваты. И даже понимая абсурдность своих мыслей, не сможет остановиться. Нужно было принять меры до того, как это случится. Сделать так, чтобы разрыв ощущался минимально, чтобы Цукаса все равно был где-то рядом, а не в другом районе Сеула или даже Японии. Соквон не мог его отпустить, даже оставаясь твердо уверенным в его силе и преданности – в том, что Цукаса не посмотрит ни на одного мужчину или женщину в течение пятнадцати лет. У него не было причин сомневаться в любви Цукасы и в его способности выдержать проверку временем, но поскольку они были не только вдвоем, о полном расставании не могло быть и речи. Шли минуты, и пора было подниматься. Скоро должна была прийти няня, и Соквон со вздохом повернулся набок, разбудив этим движением Цукасу. Тот медленно приоткрыл глаза, и Соквон осторожно коснулся пальцем его ресниц, пока они еще были опущены. – Тебе не обязательно быть там, – сказал он. – Будь уверен, что я поведу себя адекватно, когда мне скажут расстаться с тобой. – Я знаю это, – прошептал Цукаса, взяв его руку и погладив тыльную сторону ладони большим пальцем. – Я верю тебе, и хочу присутствовать, не потому, что сомневаюсь. Просто я должен быть там. До полудня оставалось еще несколько часов, но Соквон чувствовал себя так, словно все уже началось. Грудь распирало изнутри от волнения и неприятного предчувствия, но он старался гнать от себя эти мысли. – Пока ты спал, я думал, что куплю тебе дом на этой улице, – сказал Соквон, когда они закончили умываться и бриться. Цукаса отнял полотенце от лица и посмотрел на него через зеркало, слегка приподняв брови. Умываться вместе – это тоже роскошь. – И потратишь на это последние деньги? Ну, уж нет, я смогу заработать себе на однокомнатную квартиру в Сеуле. – Это я знаю, – кивнул Соквон. – Но я хочу, чтобы ты был здесь. Иначе не смогу смотреть на детей. Буду думать, что они тебя у меня отняли. Если я заранее знаю, что произойдет, то надо уже сейчас сделать все, чтобы не позволить этому случиться. – Хорошо, – согласился Цукаса. – Это мудро. Только на этой улице не продаются дома, они все заняты. – Это уже не твои проблемы, принцесса, – целуя его в прохладную щеку, прошептал Соквон. – Нам надо предупредить детей о том, что я могу съехать сегодня, – положив руку на его плечо и удерживая рядом с собой, сказал Цукаса. – Будет много вопросов, – вздохнул Соквон, целуя его в шею и прижимаясь щекой к гладкой коже. – Справимся, – заверил его Цукаса. – Нам сегодня много с чем предстоит справиться, но я в нас верю. Единственное, о чем жалею – нужно было еще вчера их предупредить, но с другой стороны… даже для нас всего этого слишком много, а они совсем не успевают привыкнуть. Может быть, им будет проще, потому что я и так отсутствовал все эти месяцы. Соквон сжал его, переместив руки на его талию и с удовольствием вдыхая знакомый аромат кожи – даже он казался теплым, если только запахи вообще могут быть такими. Отпускать его не хотелось, и Соквон поймал себя на том, что намеренно оттягивал момент, когда они выйдут из спальни. Было страшно думать, что в этой комнате они ночевали вместе в последний раз. Еще вчера, когда они летели в Корею, все казалось не очень реальным. Ночь, которую они пережили в Эбине, представлялась куда опаснее и страшнее, чем то, что предстояло сейчас. Сутки назад Соквон даже не думал, что будет всерьез готовиться к тому, что Цукаса уедет из этого дома. Но реальность была такова, что времени совсем не оставалось – их теснили со всех сторон, и приходилось как-то мириться с этим. Более того, Соквон рассчитывал не просто суметь как-то адаптироваться – он хотел сделать это лучше, чем Чонвон, чтобы показать брату, что он не застал его врасплох. Через несколько минут приехала няня, и им все-таки пришлось вылезти из ванной комнаты, а затем и из спальни. Переодетые, но еще не умытые дети выбежали из своей комнаты, сияя довольными лицами – все трое были очень рады, наконец, оказаться дома. Соквон смотрел на них, и ему жутко не хотелось их расстраивать. Заметив его взгляд, Арым остановилась и спросила: – Все хорошо? Вопрос прозвучал почти смешно. Как будто она могла чем-то ему помочь. Впрочем, наверное, могла – своим пониманием и спокойствием. Младшие ориентировались на ее настроение, и теперь от ее реакции зависело многое. Они решили не бить в лоб своими предположениями, а подождать и сказать обо всем за завтраком, так что Соквон взял ее на руки и ответил: – Потом скажу. – Почему не сейчас? – удивилась Арым. – Потому что сейчас рано. Няня приводила в порядок Бина, который умудрился надеть штаны задом наперед, а Цукаса забрал Рин в другую ванную комнату, чтобы умыть ее. Эта обычная ежедневная рутина была такой знакомой, что они без труда могли погрузиться в нее даже сейчас, после всего, что с ними произошло. Что было в Арым самым необычным – ее способность терпеть и ждать. Она не пыталась выпытать, что Соквон скрывал, не донимала его вопросами, пока он смотрел, как они с Бином чистили зубки и умывались. Поняв, что он все равно не собирался ничего говорить прямо сейчас, Арым успокоилась и отправилась завтракать вместе со всеми. Уже за столом, когда все поели и теперь допивали молоко, чай и кофе, Соквон и Цукаса переглянулись, как бы удостоверяясь друг у друга, что можно было начать именно сейчас. Поймав их сигналы, Арым насторожилась и даже выпрямила спину, готовясь выслушать то, что они скажут. – Возможно, сегодня или завтра мне придется уехать, – начал Цукаса. Прежде чем он успел что-то добавить, Рин уже задала первый вопрос. – Самчон не всех победил? Он же обещал! К сожалению, те свои намерения Соквон исполнил, но даже этого было недостаточно. Он вдруг подумал, что еще никогда всерьез не пытался представить такую беседу, потому что в принципе не допускал мысли о том, что это возможно – чтобы Цукаса съехал и поселился где-то в другом месте. Черт возьми, даже этот дом был куплен для него – не для Соквона или детей, а для него! Соквон купил этот дом, потому что Цукаса страдал от плохих воспоминаний и не должен был жить в многоэтажном доме, из которого его выкрали и отправили в «Форзицию». А теперь здесь оставались все, кроме него. Нужно было объяснить детям то, что Соквон и сам пока что не до конца понимал. Однако Цукаса не впустую провел время, просидев в их спаленке полночи – наверняка он уже все обдумал. – До этого момента мы жили вместе, потому, что у меня не было своего дома, – сказал он, и Соквон подумал, что это было очень умно. Цукаса не обманул – у него действительно никогда не было своего дома в Сеуле. Была квартира, которую Соквон купил ему, когда они вдвоем жили в черте Сеула, но Цукаса прожил в ней недолго, и в целом даже не успел ее превратить в свой дом. – А теперь он появился? – спросила Арым, недоверчиво глядя на него. Цукаса опять не стал обманывать. – Нет. Но теперь, когда все дела закончены, я могу начать жить отдельно. – А зачем тебе свой дом? Здесь много места, – очень рационально заметила Рин. – Нам всегда было хорошо здесь. Соквон почти зажмурился от досады. Рин говорила прямо и честно – им всегда было хорошо в этом доме. Даже когда Цукаса воевал с детьми по поводу садиков, даже когда Соквон ругался с ними из-за завтраков, когда они болели, когда они получали плохие новости – им всегда было хорошо вместе. Но жизнь такова, что хорошее не длится вечно. – Это правда, – согласился Цукаса. – Но… Он остановился и едва заметно выдохнул. Этот момент показал, насколько тяжело ему давался этот разговор, но отступать было просто некуда. – Когда в садике другие дети рассказывают о своих семьях, они говорят о мамах и папах, правда? – спросил Цукаса, и дети дружно кивнули. – Никто не говорит, что их растит папа с каким-то другим мужчиной. Или мама с какой-то другой женщиной. Если вы скажете, что в вашей семье тоже два взрослых человека, но один из них ваш дядя, а второй просто мужчина, который вам не родственник, вас не поймут. – А мы не будем никому говорить, – просто сказал Рин. – Мы никогда никому не скажем. Мы тоже будем говорить, что у нас есть мама и папа. Мама и папа у них, конечно, были, но не в том смысле, в каком Рин собиралась представлять это остальным. Формально дети не были сиротами, но с родителями они не жили. – Обманывать нехорошо, – напомнил Цукаса. – А если сказать правду, все подумают, что мы ненормальные. Это не страшно, потому что мы с самчоном уже взрослые, но я не хочу, чтобы люди думали, что и вы тоже ненормальные. А они будут так думать. – И пусть думают, – упрямо сказала Рин. – Пусть думают, как хотят. Плевала я на них. Стало очень интересно, откуда она набралась таких слов, но поскольку ей шел пятый год, удивляться было нечему. Наверняка в садике и не такие слова были в ходу. – Так не получится. Люди всегда вокруг вас, и они могут сделать вам больно. – Сами они ненормальные! – совсем обиделась Рин. – Я так и скажу! – Их больше, Рин-а. Других людей всегда больше, чем нас, – терпеливо объяснил Цукаса. – И вообще, прямо сейчас злиться еще рано – никто еще ничего не сказал и не сделал. А если я уеду, ничего и подавно не произойдет. – Но я не хочу, чтобы ниисан уезжал! Мы же только что встретились! – сжимая ложку так, что она, наверное, должна была согнуться, возмутилась Рин. – Я тоже не хочу уезжать, но так надо, – заверил их Цукаса. – Если кто-то узнает, что вы живете с чужим дяденькой, то начнутся проблемы. И тогда я даже не смогу приходить в гости. А если я уеду сейчас, то в гости обязательно буду приходить. – Не надо в гости ходить, ты же живешь здесь! Это твой дом, это наш дом! – уже сквозь слезы возразила Рин. – Когда я спросила самчона, можно ли мне говорить, что я тоже хозяйка этого дома, он сказал, что можно! А если я хозяйка, почему я не могу тебя оставить? – Потому что в этом мире мы живем не одни, – ответил Цукаса, делая глубокий вдох. – Мы живем с другими людьми, а они ничего не понимают. Это наша жизнь. Я хочу, чтобы вы поняли, что я не уезжаю так, как это было в последний раз – я уезжаю не навсегда и не так далеко. Я буду жить недалеко, и мы будем видеться, сколько захотим, но жить в одном доме больше не будем. Потому что вы не должны ничего скрывать. Вы должны приводить домой друзей, должны рассказывать о том, как живете. Зачем вам скрывать, что я живу здесь? Соквон вспомнил свой старый разговор с Арым. Он то и дело возвращался к тому вечеру, оживляя разные моменты. Когда-то Арым сказала, что никому не говорит о том, что ее самчон и ниисан обнимаются. «– Арым-а… а что говорит воспитательница, если ты рассказываешь о том, как мы с ниисаном обнимаемся? – Я не рассказываю. Это хороший секрет, о котором никому нельзя рассказывать. Только наш». Вот о чем говорил сейчас Цукаса. О таких секретах, которых быть не должно. И он, конечно, был чертовски прав. Он посмотрел на Арым и заметил в ее взгляде понимание. Может быть, она и не вспомнила эту часть их разговора, но мысль была ей ясна. Соквон вдруг подумал, что они с Цукасой тоже поступали не совсем правильно, позволяя детям видеть их отношения. Арым была еще слишком маленькой, она даже не ходила в школу, но уже знала столько всего, о чем нельзя рассказывать другим. Ничего хорошего в этом не было. – А можно будет ходить к тебе в гости? – спросила Арым, когда Цукаса закончил с объяснениями. – Конечно. – Значит, ты на нас не обижаешься? – уточнила она. – Ты не из-за нас хочешь уйти? – Я не хочу уходить, но и остаться не могу. И вы, конечно, не виноваты. Никогда так не думайте. – И называть тебя ниисаном все равно можно? – Можно. – А когда мы вернемся из садика, ты еще будешь здесь? – Да. Ее вопросы очень сильно отличались от вопросов Рин, дело было даже не в возрасте, а в подходе к проблеме. Рин хотела устранить проблему, а Арым хотела понять, как с ней жить. Каждая из них была сильна по-своему, но Соквон все еще не мог привыкнуть к тому, что его племянницы были настолько опасными людьми. – И можно будет поехать с тобой? Посмотреть, где ты будешь жить. – Можно. – И можно каждый день ходить к тебе? – Не каждый день, но довольно часто. Она кивнула. Рин, которая внимательно слушала вопросы сестры и то, что Цукаса на них отвечал, немного успокоилась. Они все еще были взволнованы, но Бин, который сидел рядом с ними, понимал еще меньше, а потому его страх был совсем другим. Соквон подумал, что если бы оказался на месте Бина, то ни за что не смог бы с этим справиться. – Бин-а, – позвал он, наклоняясь к племяннику. – Ты как, мужик? Бин посмотрел на него, подняв растерянный взгляд. – А самчон останется? – очень тихо спросил он. Соквон потянулся и с небольшим усилием стащил его со стула, чтобы пересадить на свои колени. Бин прижался к нему, и Соквон поцеловал его в теплую макушку. – Конечно. Самчон никуда от вас не денется. – И к ниисану ходить вместе с нами будет? – еще тише продолжил Бин. – Конечно. – Вы не поругались? – Нет. – Тогда давай вместе ходить в гости к ниисану. И один раз давай заберем его сюда. – И что потом? – просто ради любопытства спросил Соквон. – А потом скажем, что ему нельзя уходить. Что мы его украли. – Ниисана нельзя украсть, я уже пробовал, – вздохнул Соквон. – И не только я. Много кто пробовал, и ни у кого не получилось. – У нас получится, – уверенно сказал Бин. – А пока что пусть уезжает. Соквон прижимал его к себе и очень жалел о том, что у них не было времени подготовить детей достойно. Все происходило слишком быстро, и даже сейчас нельзя было задержаться и продолжить разговор. Радовало то, что Цукаса намеревался съехать не сегодня вечером, а, возможно, завтра или даже немного позже, когда найдет квартиру в Сеуле. Конечно, поначалу придется нелегко, но потом, через месяц другой, когда Соквон купит дом поблизости, дела обязательно пойдут на лад. * Семейной рощей назывался комплекс домов, в которых жила бабушка Ю со своими детьми. У нее был отдельный коттедж, в котором она все сделала по своему вкусу. Чем-то это место напоминало родительский дом, только там были бассейны, парковые зоны и искусственное озеро, а здесь была довольно большая кленовая роща. Соквон редко бывал в этом месте – только если намечались большие праздники, похороны или свадьбы. Наверное, он был здесь всего раз пять за всю свою жизнь, так что плохо помнил, как все было устроено. Поэтому, увидев машину доктора Сон, появившуюся впереди, он даже немного успокоился. Можно было держаться за ней и добраться до нужного дома, не заезжая ни в чьи сугубо приватные владения. Во дворе перед домом бабушки Ю уже была машина Кансока, и когда они вышли, чтобы поздороваться с управляющим, им сразу же сообщили, что до полудня оставалось еще полчаса, и это время они могли провести в зале для игр. Соквон всего раз бывал в том зале, и помнил, что обычно там собирались взрослые люди – после официальной части любых праздников старшие уходили в это помещение, чтобы выпить, поиграть в карты или просто обсудить дела. Это было отдельно стоящее здание из одной комнаты, с примыкавшей к стене небольшой кухней, в которой обычно готовили чай или грели еду для отдыхавших. Теперь в этом зале их ожидал Кансок, который приехал первым. Он даже не удивился, увидев доктора Сон, а потом очень вежливо поздоровался с Соквоном и Цукасой. – Ты в порядке? Рад видеть тебя, – обратился Кансок к Цукасе, когда они расселись за низким столом. В комнате не было никакой другой мебели кроме этого стола, вокруг которого были разбросаны подушки и коврики. Обстановку можно было бы назвать уютной, если бы не повод, по которому они все сюда явились. – Спасибо, я в порядке. Рад видеть тебя тоже, – ответил Цукаса. – Когда мы говорили с Соквоном в последний раз, мне показалось, что с тобой что-то случилось, но если нет… хорошо. Цукаса просто кивнул, ничего не отвечая. Доктор Сон, которая еще вчера узнала, что Цукаса был жив, а не умер, внимательно слушала все, что говорили, но не старалась принять участие в разговоре. Кансок называл ее просто Сольхи-я, поскольку никогда не бывал у нее на приеме и не пользовался ее услугами. Он произносил ее имя настолько неформально, что получалось почти «Сори-я», и Соквон находил это забавным. Доктор Сон даже улыбалась, когда слышала это обращение. Она любила личное общение и ее немного тяготила необходимость работать с членами семьи, поскольку так терялся элемент родства и близости. Для Чонвона и Соквона она была доктором Сон, и хорошо, что оставался Кансок, который все еще помнил, что они были родственниками и когда-то даже резвились в этой роще вместе с кучей других детей. – Бабушка наверняка оценит твое мужество, но все-таки тебе не стоит входить вместе со всеми, – сказал Цукасе Кансок, когда до полудня оставалось десять минут. – Так что когда мы уйдем, тебе придется остаться здесь. Соквон не думал об этом. Возможно, он и вправду был невоспитанным – таким, каким его считали родственники, которых раздражал тот факт, что Соквон родился в Японии и большую часть жизни провел, скитаясь по разным странам. Они считали его диковатым и часто не воспринимали всерьез, и это тоже могло создать определенные трудности. Бабушка Ю не была матерью Ю Чунмина, она была старшей сестрой его отца. Из старшего поколения она была самой влиятельной, поскольку сумела сохранить свой статус и даже привлечь в семью немалые деньги своим замужеством за крупным промышленником. Теперь ее младшие братья и муж уже умерли, и она оставалась самой старшей в семье, хотя еще оставались и другие дедушки и бабушки. И вся эта компания должна была принять решение, но для начала перед ними следовало собрать всех детей Чунмина. Хорошо, что самого его уже не было в живых, иначе сейчас он бы умер от позора. Когда их пригласили в дом, Соквон с неудовольствием заметил, что во дворе уже стояла машина Чонвона. Значит, как только старший брат появился здесь, его сразу же впустили в дом, обеспечив преимущество – у него было несколько минут, чтобы произвести первое впечатление. Если Чонвон сумел подобрать выгодные для себя слова, то уже настроил всех против Соквона. Хотя, если подумать, то ему даже не было нужды стараться – гомосексуальная связь уже сама по себе считалась предосудительной. Переступая порог дома, Соквон подумал о Цукасе. Было страшно представить, как он себя чувствовал, оставшись в пустом зале, наедине со своими мыслями. Он и так весь вчерашний вечер провел в раздумьях и мрачном настроении, он почти не спал ночью, а утром выдержал очень сложный разговор с детьми. Откуда у него были силы еще и для всего этого? Их провели в главную гостиную, где и оставили. Первым вошел Кансок, за ним доктор Сон, а последним Соквон. Бабушка Ю и еще четыре других представителя старшего поколения сидели в креслах, обращенных спинками к окнам. Такая расстановка мебели была просто худшей – эти старые пердуны разместились спиной к свету, а остальные должны были сидеть перед ними. Разглядеть их лица было нельзя, зато они прекрасно видели всех остальных, и спрятаться при таком положении вообще невозможно. Соквон помнил, что его родители тоже пользовались таким приемом, и он всегда это ненавидел. Чонвон и Даён уже были в комнате и сидели рядом, почти в самом углу комнаты. Конечно, Чонвон выбрал практически самый безопасный вариант, и это хоть и было понятным, все равно злило. После поклонов и приветствий все заняли свои места, и Соквон заметил, что одно из кресел на их стороне пустовало. Он сразу понял, что это место оставили для Цукасы. На него тоже рассчитывали, и он был здесь, хотя еще не вошел в дом. – Не будем медлить и сразу приступим, – сказала бабушка. Она была невысокой и очень тонкой, и на первый взгляд не производила совсем никакого впечатления. Ее было сложно заметить. Однако если она начинала говорить, то сразу же привлекала внимание. Соквон еще с детства удивлялся некоторым деталям ее внешности – например, несмотря на преклонный возраст, ее губы не были сжаты в линию, а оставались самыми обычными, да и взгляд больших глаз всегда был ясным и очень проницательным. Тыльная сторона ее ладоней была покрыта морщинами, но пальцы даже на вид были такими цепкими, словно у молодой женщины. Она не носила колец и украшений, но в ней и без того чувствовался вес человека, знавшего себе цену. – Соквон, твой брат рассказал нам о том, что ты не хочешь вернуть в семью детей, которых когда-то принял в своем доме на какое-то время, – начала бабушка, сразу же обращаясь к нему. – То, что ты принял в своем доме маленьких детей, не будучи женатым и все еще нуждаясь в свободе для развлечений или работы, это очень смело и благородно. Но теперь твой брат полностью восстановился от своих трудностей и вновь готов взять на себя заботу о детях. – Вас уже известили о причинах, по которым дети не могут находиться в доме своего родного отца, – глядя на ковер под своими ногами, ответил Соквон. Прятать лицо было нельзя, но и смотреть прямо на бабушку запрещалось. Нужно было соблюдать приличия, позволяя старшим разглядывать себя и делать свои выводы. – Об этих причинах мы поговорим позднее, – сказала бабушка. – Сейчас следует обсудить причины, по которым дети не могут жить и в твоем доме. Нет ничего плохого в том, что родной дядя заботится о племянниках, но только не в том случае, когда образ его жизни угрожает их благополучию. – Я не имею вредных привычек, таких как пьянство или азартные игры, – ответил Соквон. – И это похвально, что в своем возрасте ты избежал таких пороков. Но у тебя есть другой, более серьезный. Более серьезный? Соквон заставил себя никак не реагировать на эти слова. Пьянство, при котором отец мог лупить жену и делать детей моральными уродами, считается менее серьезным пороком, чем гомосексуальность. Голова этой старушки полнилась предрассудками, и ничего с этим сделать было нельзя. – Нам известно, что ты сожительствуешь с мужчиной, которого поначалу насильно привез в Корею. Это правда? – Правда, – ответил Соквон. – И дети все это время находились в его обществе? – Да. Первые месяцы они провели под его присмотром, позднее мы наняли няню. – Этот мужчина проживает в доме постоянно? – Да. Бабушка сделала паузу, и Соквон всей кожей ощутил негодование, исходившее со стороны старших. Все они как один осуждали его образ жизни, считали его самого недостойным. Конечно, лучше пусть дети живут с отцом, который плевал на них с высокой горки. – Мне хотелось бы увидеть его, поэтому в следующий раз ты мог бы взять его с собой. – Он здесь. – Правда? Тогда он может к нам присоединиться? Возможно, мы решим все вопросы уже сегодня, если он имел смелость явиться сразу же. – Он ожидает в зале для игр. За Цукасой отправили кого-то из прислуги, и Соквон почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Страх расползся по груди и проник вглубь, к самому позвоночнику, сковывая руки и ноги. Все ожидали прихода Цукасы в полном молчании, и уже через пару минут он появился. Он поклонился один раз, как и положено, а потом его попросили занять свободное место, оказавшееся между Кансоком и доктором Сон. – Добрый день, меня зовут Мидзуки Цукаса, – сказал он, прежде чем усесться. – Вы сожительствуете с Соквоном? – прямо спросила бабушка. В целом, конечно, ходить вокруг да около не было смысла – все и так все знали. – Да. – Вы хоть понимаете, как это ужасно – что дети были свидетелями этой нечистоты все время, пока жили в вашем доме? Их доверили младшему дядюшке, а в результате они оказались наедине с человеком, который не связан с ними родством, да к тому же, еще и гомосексуалист! Бабушка была настроена решительно, и Соквон почувствовал ядовитую злость, побуждавшую его сказать что-нибудь. Например, то, что без Цукасы дети точно не смогли бы привыкнуть к новому дому. Хотелось бросить этим старикам в лицо, что первые произнесенные детьми слова были тем, что они услышали от Цукасы. Они должны были знать, что Цукаса отдал малышам столько, сколько ни один из присутствующих в этой комнате никогда не отдавал своим родным детям. Но говорить было нельзя. От этих людей зависело слишком многое – они отделяли Соквона от суда, в котором его точно ожидало бы поражение. – Понимаю, и прошу прощения, – склонив голову, произнес Цукаса. – Как эти дети вас называют? – Ниисан. Бабушка даже взмахнула рукой, а потом поднесла ее к губам и на некоторое время замолчала. – Это японское слово, – сказала она, справившись с эмоциями. – Они постоянно говорят это японское слово?! И они говорят своим друзьям, что у них в доме живет непонятный человек, которого они называют по-японски? У них нет друзей по милости Чонвона, трусливо зажавшего свою задницу в самом углу. Они просто неспособны подружиться с кем-то настолько близко, чтобы приглашать к себе домой. Соквон сжал зубы, думая, что Чонвон попросил его забрать детей, зная прекрасно, что вместе с Соквоном за ними будет присматривать Цукаса. Он даже рассчитывал на это – что человек, которого прежде можно было привлекать только для сеансов у психолога, теперь мог работать с ними постоянно. Этот подонок, которого Соквон всю жизнь называл старшим хёном, прекрасно помнил, зачем вообще отправил детей в другой дом. Несмотря на это, теперь он вывернул все так, что Цукаса сидел, распятый перед пятью стариками и даже не мог возразить, когда всего одно несчастное слово из его родного языка представляли как какое-то проклятие. Как будто слово «ниисан» было ругательством, которое нельзя вкладывать в уста детей. – Я уже не говорю о том, что подобные вам люди часто совращают детей, – продолжила бабушка, и Соквон почти захлебнулся своей злостью. Хорошо, что можно было смотреть исключительно вниз. Наверняка старшие заметили его гнев, но скрывать тут, в целом, было нечего, нужно было лишь сохранять поверхностную видимость приличий. – Бабушка, – тихо и очень мягко начала доктор Сон, вступаясь за Цукасу. – Бабушка, я могу поручиться за господина Мидзуки. Он здоров и может заботиться о детях. Его психическое состояние… – Оставляет желать лучшего, раз он спит с мужчиной и даже настолько увлекся этим, что позволил себе нанести детям ущерб. Вы хоть представляете, что вы уже навредили настолько, что это вряд ли можно будет когда-нибудь исправить? Дети уже никогда не смогут забыть, что жили в доме, где происходили такие отвратительные и нездоровые вещи! Господин Мидзуки, вы понимаете, что вы искалечили этих детей? Что Цукаса должен был ответить? Соквон очень хотел встать и забрать Цукасу отсюда, увести его подальше от этих надутых и узколобых неучей, единственной заслугой которых было удачное стечение обстоятельств – они просто родились значительно раньше, вот и все. – Прошу прощения, – ответил Цукаса. – Вы не у меня должны просить прощения, а у детей, – сухо ответила бабушка. – В семье Чунмина родились наследники, и мы были уверены, что среди них найдется тот, кто возьмет на себя ответственность. Но посмотрите, что с ними произошло! Чонвон довел себя до помешательства, Кансок бесплоден, а Соквон гомосексуалист. И в том, что произошло с Соквоном, виновата его мать, которая отнимала его от семьи и позволяла ему расти в других странах. Он ведь даже мужчину привез себе из-за границы – одного этого уже достаточно. Но вы… – она снова обратилась к Цукасе, – вы, наверное, не понимаете. Бин – единственный мальчик этой семьи. Даже при трех сыновьях родители семьи Ю не получили ни одной нормальной перспективы, а вы испортили голову единственному наследнику! Что делать, если Бин вырастет таким же гомосексуалистом? Чем вы искупите свою вину, чем исправите эту ошибку, если единственный мальчик младшего поколения будет предпочитать мужчин? О, так значит, им было известно о бесплодии Кансока. И кто же выдал эту информацию? Эта женщина была безнадежно погублена предрассудками, но самое мерзкое заключалось в том, что они были вынуждены мириться и подчиняться. Она считала гомосексуальность заразной, способной перейти к другому человеку через воспитание. Что здесь можно было сделать? Ничего. Соквон еще раз напомнил себе о суде, в котором у них не было ни единого шанса отстоять детей. Он сам позволил старшему поколению начать это дело, но теперь страдал не он один – вместе с ним через это дерьмище проходил Цукаса. Соквон подставил того, кого любил больше жизни. Он чувствовал себя почти так же, как во время просмотра записи из «Форзиции», только теперь все происходило на его глазах, и он был прямым свидетелем, а не наблюдал за тем, что уже произошло. Цукасу унижали и обвиняли в том, чего он не делал, его даже заподозрили в растлении детей, и никто не мог его защитить. Ради детей следовало терпеть и не усугублять свое положение. Им стали задавать разные вопросы, и к беседе присоединились другие представители старшего поколения. Спите ли вы в одной спальне? Появляетесь ли вы перед детьми в неподобающем виде? Позволяете ли вы себе проявлять чувства на глазах у детей? Как дети относятся к вашим отношениям? На большинство вопросов отвечал Соквон, но каждый раз они требовали подтверждения у Цукасы. Где они были, когда Чонвон калечил собственных детей, пока они были еще младенцами? Чем они занимались, когда Даён топила своего сына в ванне на глазах у дочерей? – Нельзя даже думать о том, чтобы дети оставались в этом доме, пока в нем находитесь вы, – сказала бабушка, глядя на Цукасу. – Сольхи поручилась за вас, и я понимаю ее доброту, но не могу довериться ей полностью. Вы производите положительное впечатление, господин Мидзуки, а Сольхи еще молода и неопытна. Отлично, она даже родную внучку умудрилась макнуть головой в горшок. Бабушка оказалась чрезвычайно одаренной женщиной, способной низводить всех, кого касалась. – Я также могу поручиться за господина Мидзуки, – наконец, вступая в разговор, сказал Кансок. – Уверен, господин Мидзуки не мог навредить детям. Однажды я нанес в их дом неожиданный визит, и нашел детей в прекрасном настроении – они были веселыми, полностью одетыми и без признаков любого насилия. Все знали, что Кансок фактически возглавлял концерн. Кроме того, он был мужчиной, и его слово воспринималось иначе, чем слово доктора Сон. – Вы хотели видеть меня здесь, и я пришел, – продолжил Кансок. – Но только лишь, чтобы сказать, что готов полностью отстранить моего старшего брата от дел, если он решит отнять детей у Соквона каким-то насильственным образом. Если он обратится в светский суд, то я буду вынужден полностью вывести его из концерна. Я больше не смогу рассчитывать на него и на то, что Бин вырастет здоровым человеком. Скорее всего, Бин даже не успеет повзрослеть – его убьет собственная мать. В конце концов, если бы не внутрисемейные проблемы, сейчас Бин не оставался бы единственным наследником. Соквон никогда не думал, что будет настолько благодарен Кансоку. Теперь он был готов даже простить часть того, что сделал когда-то его второй брат. Кансок повел себя достаточно вежливо, позволив старшему поколению вдоволь поиздеваться над ним и Цукасой, но теперь он довольно быстро сменил курс обсуждения, дав понять, что пора было перейти к Чонвону и его жене. Отстранение от концерна могло бы стать идеальным решением, но Соквон знал, что Кансок не мог сделать это очень просто. Ему также требовалась поддержка старших, поскольку внутри семейного бизнеса у Чонвона имелась доля наследства, принадлежавшая ему по закону. – Значит, ты готов отстранить одного из своих братьев от концерна, если они откажутся следовать нашим указаниям? – уточнила бабушка. Вот к чему был этот разговор. Если сейчас эти пердуны придут к выводу, что Чонвон не может забрать детей, то Кансок станет гарантией исполнения этого решения. Предположив, что Чонвон наплюет на решение старшего поколения и решит обратиться в суд, Кансок сразу же заявил, что был готов отстранить его от дел полностью. При полной изоляции от бизнеса и без поддержки семьи Чонвон очень быстро превратится в беззубого и беспомощного человека. Дети станут тяготить его, он погрязнет в долгах. Соквон всегда знал это – Чонвон был хорошо обучен, но не имел таланта к управлению бизнесом и финансами в целом. Он умудрялся пропускать работу по личным причинам, плохо следил за подчиненными, позволял себе забывать о важных встречах. Зная прекрасно, что кто-то из братьев обязательно его прикроет, Чонвон постоянно срывался из-за своей жены. Когда Даён сделала себе последний аборт и едва не умерла, Чонвон неожиданно исчез из своего офиса на несколько дней, подставив Соквона и Кансока. В мире большого бизнеса такие вещи непростительны. Если работаешь сам по себе, то можешь делать, что угодно, но если ты связан с партнерами, пусть даже своими родными братьями – будь добр, исполняй свои обязательства до конца. Чонвон всегда ставил свои личные дела выше бизнеса. Такой человек уж точно не добьется успеха в Корее. В этом случае Кансок и старшее поколение должны были работать в симбиозе – он должен был обеспечить какой-то защитой их решение, а они должны были помочь ему действительно отстранить Чонвона от бизнеса, даже при условии, что у него имелась своя треть наследства. Однако все это могло бы иметь смысл, только если бы они пришли к согласию. И именно этим предстояло заняться. – Даён-и, – сменив свою цель, обратилась к Даён бабушка. – Ты действительно больше не можешь иметь детей? Даён поклонилась. – Да, это правда. – И причины действительно те, которые ты указала ранее? – Да. Последний аборт механическим вмешательством, который я произвела сама в домашних условиях, повредил мои органы, а также… по неосторожности я сама занесла инфекцию. Я больше никогда не смогу родить. Ее лечил доктор из семейного круга, и наверняка он знал об этом, но никому не сказал, поскольку Чунмин попросил его молчать. Это было хорошо. Соквон только сейчас узнал об этом, и теперь причины, по которым Чонвон так рвался вернуть детей, стали яснее. – Ты ведь понимаешь, что нарушила закон? Ты не сожалеешь? – Нет. Эти дети не должны были рождаться. Я никого больше не хочу рожать, и если мне нельзя уйти от этого мужчины, то, по крайней мере, он больше никогда не сможет заставить меня забеременеть. Предвосхищая вопросы о смерти старшего сына, я могу сказать точно, что все сказанное доктором Сон и Соквоном правда. Я убила его. Я детоубийца, и жалею только о том, что сделала это, когда он был большим и все понимал, а не когда он был еще в утробе. – Чонвон? – переводя взгляд на старшего сына семьи, спросила бабушка. – Ничего не добавишь? – О смерти Джунхвана мне ничего не известно. Я придерживаюсь официальной версии и верю заключению патологоанатома. Ничего другого от него ожидать и не следовало. – А откуда, в таком случае, взялись эти разговоры об убийстве? Твоя жена сейчас напрямую подтверждает слова Сольхи и Соквона. – Моя жена сделала себе аборт, и один этот поступок уже может рассказать, как она относится к детям. Думаю, она рада поддержать любой метод, если только он позволит ей не видеться с детьми. – Тогда зачем ты хочешь вернуть детей в этот дом? – Я могу гарантировать, что дети не станут ей докучать, и будут жить в отдельном доме. Кроме того, через несколько лет она изменит свой взгляд. Это ее родные дети. Соквон очень хотел посмотреть на Цукасу, но не мог даже пошевелиться. Ему требовалась хоть какая-то нить, которая связала бы его с Цукасой, чтобы на секунду вырваться из этого ада. Возможно, для здравомыслящих и консервативных людей слова, которые говорили он и Цукаса, тоже звучали настолько абсурдно. Возможно. Но Чонвон все равно переходил все границы. Он фактически сказал, что если дети вернутся к нему, он поселит их в отдельном доме. Как дети могут жить одни? И в чем тогда смысл воссоединения, если они будут жить в разных домах? – Мы слышали о том, что в вашей семье есть проблемы, – сказала бабушка, и Соквон с большим трудом удержался от усмешки. Проблемы? Сказать, что у Чонвона и Даён всего лишь проблемы – все равно, что назвать Тихий океан лужей после утреннего дождя. – Но мы не можем вмешаться в дела семьи. Вот так. Чонвон и Даён семья, потому что они мужчина и женщина, состоящие в браке и имеющие документ с подписями. А Цукаса и Соквон никто, и в их дела вмешиваться можно – они ненормальные гомосексуалисты, потенциальные педофилы. Их можно и нужно рассматривать под лупой, трясти и унижать. Почти детская обида на время оглушила Соквона, и он опять уставился в пол, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего. Так и работает эта система, в которой всего один «недостаток» или «промах» может полностью лишить человека уважения и прав. – Мы надеемся, что ты не станешь действовать неосторожно, и жизнь твоей жены не оборвется так же, как жизнь старшего сына. О смерти Джунхвана, я хочу сказать только, что не могу поверить словам психически нездоровой женщины и трех людей, которых не было на месте происшествия. Что?! Соквон осторожно выдохнул и опять вдохнул, пытаясь наполнить легкие полностью. Он сосредоточился на тонкой струе воздуха, которую втягивал через нос, чтобы на несколько секунд отвлечься от происходившего. Если бабушка аннулирует свидетельства о смерти Джунхвана, то все пропало. – Чонвон уже говорил, что вы дважды встречались с Даён-и без его присутствия, и сделали это в центре психологической помощи, где работает Сольхи, – продолжила бабушка. – Все это наводит меня на мысли, что вы могли и подговорить ее свидетельствовать против себя самой. Желая избавиться от детей, она вполне могла бы на это согласиться. Сейчас Даён-и не может отвечать за свои действия. Джунхван был убит, но, ни в семье, ни в суде нельзя добиться справедливости. – Поэтому я предлагаю спросить у девочек. Если девочки подтвердят ваши слова, то никаких сомнений не останется. – Прошу прощения, но это невозможно, – сразу ответил Соквон, которого бросило в жар от одной мысли, что детей могли привлечь к этому процессу. – Девочки еще слишком маленькие, чтобы участвовать в этом деле. – Однако о смерти Джунхвана известно только с их слов, так что выбора все равно нет, – настаивала бабушка. – Вы должны привести их сюда. Соквон не выдержал и все-таки посмотрел на Цукасу. Тот сидел, глядя в пол и не двигаясь. Наверное, боялся как-то шевелиться, чтобы не сорваться. Возможно, он просто не мог поверить, что почтенной женщине могла прийти в голову такая идея. – Вы так уверенно заявляете о том, что Джунхвана убила его собственная мать и используете это заявление в качестве основания, чтобы оставить детей у себя. Разве не справедливо ли для начала удостовериться в том, что вашим словам можно доверять? Я не могу принять решение, основываясь только на чужих словах. – Даён-ши сама признается в том, что сделала это, – напомнил Соквон. Конечно, это не могло ничем помочь. – Я настаиваю на том, что ее слова не имеют никакого веса, – холодно сказала бабушка, которую уже раздражало его сопротивление. – Пожалуйста, не привлекайте к этому процессу детей, – попросил Цукаса, поднимая глаза и через секунду опуская их вновь. – Я прошу вас не делать этого. – Неужели ты хочешь сказать, что я не понимаю, какой опасности подвергается ребенок, которого допрашивают и заставляют вспоминать травмирующие события? Но вы начали все это, вы сами обратились ко мне, так что теперь вы должны сделать так, как я говорю. Это единственный вариант. В суде показания девочек не имели бы никакой силы, но зато я могу счесть их весомыми. Так они должны были еще и благодарить ее за это. Старая идиотка, которая только и знает, что тешить свое самолюбие за чужой счет. Соквон в сотый раз напомнил себе, что они проходили через это ради детей – ради их безопасности и комфорта. Ради того, чтобы эти упрямые и шумные дети могли вырасти относительно нормальными, достичь зрелости, влюбиться, получить первую зарплату, впервые улечься с кем-то в постель по своему желанию, напиться допьяна, сесть за руль, поехать к морю или купить чертовы кроссовки в магазине. Ради этого стоило потерпеть самим, но заставлять платить самих детей – нет. – Прошу прощения, мои слова прозвучали непочтительно, – извинился Цукаса, и Соквон почувствовал себя так, словно его пронзили насквозь. – Я не имел в виду, что вы недооцениваете опасность этой ситуации. Но я не могу позволить детям пережить это вновь. Тем более, Рин совсем ничего не помнит. – Не помнит? – даже выпрямив спину, спросила бабушка. – Как так? – Такое случается – память отсекает фрагменты, которые могут нанести непоправимый вред, – сказала доктор Сон. – Это защитная реакция. – А не потому ли она не помнит, что не было никакого убийства? – спросил один из дедушек. – Почему вы вообще так яростно сопротивляетесь? Разве вам есть что скрывать? Мы в любом случае должны взглянуть на детей, чтобы убедиться в том, что они живут в нормальных условиях. – Пожалуйста, посетите наш дом и осмотрите там все помещения, мы даже предоставим вам записи видеокамер, и отчеты из детского сада, – склоняясь почти в поклоне, попросил Цукаса. – Допросите нашу няню и всех, кто работает в охране. Мы сделаем все, что нужно, только не привлекайте детей. – Если это необходимо, дети могут пройти полный медицинский осмотр, – прибегая к последнему средству, добавил Соквон, сгорая от унижения и злости. – Но мы не можем провести их через это. – В таком случае не может быть и речи о том, чтобы они остались с тобой, – сказала бабушка. – Если нет доказательств единственного обвинения и основания, которое ты подготовил, то говорить просто не о чем. Чонвон должен забрать своих детей даже через суд, если это потребуется. Воцарилась тишина, и Соквон опять бросил взгляд на Цукасу, заметив, что тот осунулся и побледнел всего за пару минут. Наверное, они оба выглядели не лучшим образом. – Бабушка ведь христианка? – вдруг заговорил Кансок. – Я не христианин, но читал Библию, когда понял, что в семье мне не рады. Разве не в Библии есть история о царе Соломоне, к которому пришли две женщины, желавшие забрать ребенка каждая себе? Каждая утверждала, что она истинная мать ребенка, но одна из них просто лгала, потому что ее собственный ребенок умер. Царь приказал разрубить младенца пополам, чтобы отдать каждой по половине, и тогда родная мать попросила отдать его обманщице. Она была готова пойти даже на это, только чтобы ребенок остался жив. На мой взгляд, очень жестокий метод, но сейчас я вижу еще больше жестокости. Кансок, конечно, очень сильно рисковал, но на данный момент старшие могли прислушаться только к нему – о его грехах ничего не было известно. К тому же, большая часть влияния и крупных связей семьи Ю была сосредоточена в его руках, так что он имел право голоса. – Соквон не может поступить даже как та женщина из притчи о Соломоне, – продолжил Кансок. – Потому что оба выбора означают смерть или невосполнимый ущерб для детей. По крайней мере, для старшей племянницы – для Арым, которой удалось запомнить день смерти Джунхвана. Если вы приведете ее и допросите прямо здесь, то неизвестно, к чему это приведет. Может быть, она вновь перестанет говорить. Может быть, начнет думать о смерти. Если вы отдадите детей в родную семью, то они также не смогут повзрослеть здоровыми, а возможно, даже выжить. Это неразрешимая дилемма, в которой каждый из выборов означает смерть. Соквон обратился к вам, надеясь на разум и милосердие, но в итоге вы поступаете с ним хуже, чем царь Соломон поступал с той женщиной. Да уж, Кансок знал свою вину, и знал, как правильно поступить в этой ситуации. Ему не нужна была могила Бина, ему был нужен живой наследник. И, кроме того, ему требовалась страховка на случай болезни или временной утраты дееспособности, и он рассчитывал на Соквона, а не на старшего брата. Кансок сделал свой выбор, и теперь действовал даже дерзко, но, с другой стороны, он никогда не решился бы на такую речь, если бы не был уверен в том, что ему это позволено. Тот факт, что его ни разу не перебили, был весьма красноречивым. – Хорошо, я изменю условия, – сказала бабушка, и ее плечи немного опустились. Соквон боялся, что слова Кансока разозлят ее окончательно, но, к счастью, этого не произошло. Возможно, Кансок поступил правильно, прибегнув к религиозным мотивам – против них было тяжело пойти. Он указал на бессмысленность ее условий. В случае царя Соломона решение разрубить ребенка могло привести к истине. В случае с Арым, Рин и Бином решение бабушки ни к чему не вело. – Пусть Сольхи поговорит с Арым, – убивая разом все надежды, пояснила бабушка. – Мы будем наблюдать за разговором через камеры и микрофоны. Прикажите няне привести Арым из детского сада, а мы позаботимся о том, чтобы подготовили помещение. Дальше сопротивляться было бесполезно. Соквону очень хотелось просто уйти из этого дома и хлопнуть дверью так, чтобы выпали стекла из окон, но сейчас он мог только согласиться. Боясь, что Цукаса возненавидит его за это, но понимая, что иначе все равно не получалось, он был вынужден уступить. – Хорошо, – не узнавая звук собственного голоса, сказал он. – Я позвоню няне сейчас же. Арым не будут допрашивать прямо здесь, в присутствии родителей и этих старых дураков. Это все еще очень плохо, но уже лучше, чем могло быть. Оставалось надеяться только на профессионализм доктора Сон. Бабушка удовлетворенно кивнула, и Соквон отвернулся, чтобы посмотреть на Цукасу. Тот тоже смотрел на него, и в его взгляде не было осуждения – только понимание и боль. Их общая боль. * Ждать, пока приедут няня и Арым, пришлось в зале для игр. Поначалу Соквон и Цукаса отправились туда вдвоем, поскольку не хотели мозолить глаза старшему поколению. Цукаса чувствовал себя так, словно вообще терял сознание. Даже ночи в «Акай Сора» или «Форзиции» не казались такими утомительными. Психологическое насилие куда хуже физического. В Эбине его и Соквона не унижали – там можно было как-то сражаться и давать сдачи, а здесь оставалось только терпеть. Пожалуй, по тяжести ощущений этот разговор со старшим поколением мог соперничать только с теми тремя днями без воды – тогда Цукаса тоже боролся с самим собой. Нет, теперь было хуже. Соквон принимал удар первым, и Цукаса знал, насколько это было ужасно для него – слушать такие глупые и вместе с тем уничижительные слова в присутствии старших братьев. Соквона только что вываляли в грязи и прошлись по нему ботинками, но он держался прекрасно. Цукаса гордился его силой и выдержкой, но ему было больно смотреть, как человек, который и без того жертвовал многим, теперь был вынужден терпеть все эти идиотские замечания и умозаключения, не имевшие отношения к реальности. – Прости, что я уступил ей, – прошептал Соквон, когда они остались наедине. Обниматься не стали, поскольку в зал могли войти в любой момент. Если бы кто-то из прислуги застал их за непотребствами, об этом очень быстро известили бы бабушку, а сейчас любая мелочь могла сдвинуть и без того склоненные не в их пользу весы. – Ты ни в чем не виноват, – заверил его Цукаса. – Я люблю тебя и горжусь так, что собственного тела не чувствую. Никто не справился бы лучше, чем ты. Хорошо, что он успел это сказать – он едва договорил, когда в зале показались Кансок и доктор Сон. – Спасибо за поддержку, хён, – обращаясь к Кансоку, сказал Соквон. – Не знаю, что могло бы произойти, если бы не было тебя. – Не благодари, мы оба знаем, почему я это делаю, – ответил Кансок, все-таки улыбаясь. Когда-то Соквон хотел сломать ему позвоночник и усадить в инвалидную коляску. Хорошо, что он этого не сделал. Доктор Сон ничего не говорила – очевидно, она была в шоке, поскольку ей предстояло говорить с Арым, а та до сих пор очень неохотно шла на контакт. Хрупкое доверие, которое доктору Сон удалось завоевать кровью и потом, теперь могло просто испариться из-за этого тупого условия, поставленного бабушкой. Несколько минут назад доктор Сон просила бабушку дать ей неделю, чтобы разговорить ребенка, но столкнулась с отказом. Бабушка сказала, что судьбу детей нужно было решить прямо сегодня, поскольку за неделю ребенка могли бы научить, что говорить. Она всерьез думала, что Соквон и Цукаса могли надоумить Арым солгать психологу. Им запретили показываться Арым на глаза, когда она приедет – это было необходимо, чтобы она не ощущала никакого давления. Логика была ясна, но для Цукасы это решение имело совсем другой смысл – бабушка лишила ребенка последней опоры и защиты. Подозревая, что Соквон и Цукаса могли плохо обращаться с детьми, бабушка хотела оградить Арым от их влияния в данный момент – показать ей, что она могла сказать все, что угодно, и никто не стал бы ее за это наказывать. Через некоторое время к ним присоединились Чонвон и Даён, и Цукаса сразу же посмотрел на Соквона, почувствовав его намерения, которые имели почти физическую тяжесть. Соквон безумно хотел врезать своему брату, причем не один раз. Цукаса разделял его желание, но они оба понимали, что прямо сейчас это было невозможно. – Теперь, зная, к чему это привело, как ты считаешь – правильно ли поступил? – спросил Чонвон, глядя на Соквона. – Если бы еще неделю назад тебе сказали, что устроят эти люди из нашей семьи, обратился бы ты к ним за помощью? Думаю, нет. Такие унижения – вас словно поимели перед всеми. Обоих сразу. – Заткнись, – процедил Соквон, поворачиваясь к окну и наблюдая за подъехавшей машиной. – Заткнись и смотри, как твоя родная дочь будет платить за твою же трусость, ничтожество. Доктор Сон вышла из зала, так и не проронив ни слова. Прошло несколько минут, и их всех пригласили в комнату, в которой можно было бы наблюдать за всем происходящим. Камера давала обзор сверху, и смотреть было не очень удобно, но зато звук был прекрасным – микрофон установили на столе, замаскировав его бумажной вазой для цветов. Арым поздоровалась, а потом, когда доктор Сон пригласила ее за стол, она послушно вскарабкалась на стул. Цукаса почувствовал, как похолодели его руки. Жутко захотелось вцепиться в плечо Соквона или вообще обнять его и слиться с ним в одно целое, чтобы пережить этот момент одним телом. Поначалу разговор шел о пустяках, и доктор Сон только задавала отвлеченные вопросы. Она держалась спокойно, и Цукаса отдавал должное ее профессионализму. Арым несколько раз спросила, где самчон или ниисан, и каждый раз после ее вопросов бабушка укоризненно смотрела на них. Наверное, ей казалось, что эти вопросы указывали на страх или на полный контроль над ребенком. Как будто Арым нервничала из-за того, что могла сказать что-то неправильное. – А может быть, ты хотела бы, чтобы здесь был кто-то из родителей? – в очередной раз спросила доктор Сон, переходя к сути вопроса. – Нет, – ответила Арым. – Почему? Я помню, что раньше ты и Рин приходили ко мне вместе с мамой и папой. – Ну и что? Сейчас мы живем с самчоном и ниисаном. После этих слов бабушка с силой выдохнула и опять посмотрела на них так, словно они занимались разработкой химического оружия. Остальные старшие тоже с презрением и негодованием реагировали на каждое упоминание «ниисана». Японское слово резало слух. Доктору Сон удалось сосредоточить разговор на теме семьи, но каждый раз, когда она подходила к родителям, Арым наглухо закрывалась. Разговор длился уже второй час, и они обе устали, да и старики в комнате стали покряхтывать от нетерпения, но Арым наотрез отказывалась говорить о родителях и особенно о матери. – Похоже, она ничего не знает, – сказала бабушка. – Пора сворачивать этот разговор. Цукаса даже успел ощутить облегчение, когда доктор Сон, словно услышав последние слова бабушки, пошла в атаку. Ей было непросто делать это, но она решила манипулировать ребенком, чтобы вынудить ее рассказать то, что необходимо. Они как раз говорили о сложностях изучения алфавита, когда доктор Сон повела свою не очень чистую, но вполне оправданную игру. – Может быть, ты хотела бы посоветоваться с кем-то старшим? Например, с братом. – Джунхван-оппа умер, – сказала Арым. – Я знаю, – на миг опустив глаза, сказала доктор Сон. – Но если бы ты могла что-то ему сказать, что это были бы за слова? – Я бы сказала, что сейчас мы живем хорошо. Плохо, что он не живет с нами. Ему бы понравилось. – Но почему? Вы же жили в доме с родителями. Там наверняка тоже было хорошо. – Нет. Бабушка вздохнула и покачала головой, сказав: – Похоже, будто она произносит заученные фразы. Цукаса решил никак не реагировать на это замечание и сосредоточиться на том, что происходило между доктором Сон и Арым. – Почему? Когда ребенок живет с мамой, это всегда хорошо. – Не с нашей мамой. – Разве можно говорить плохо о родителях? – начиная уже открыто манипулировать, надавила доктор Сон. Она абсолютно точно ненавидела себя за это, но ничего другого ей не оставалось. – Можно, если это правда. Я не солгала, – ответила Арым. – Вы ничего не знаете. – Тогда расскажи мне, и я узнаю. – Вам все равно. Голос Арым звучал так уверенно, что Цукаса почувствовал холод. Арым думала, что никому, кроме тех, кого она считала семьей, до нее нет никакого дела. Она даже не сомневалась в этом. – Мне не все равно, Арым-а. Расскажи мне, пожалуйста. Возможно, я смогу помочь тебе помириться с мамой. Боже, только сама доктор Сон и знала, чего ей стоили эти слова. – Нет! Я ее никогда не прощу, – сказала Арым. – Никогда. – Даже если она попросит? – Она не попросит. – А если вдруг так случится? – Все равно нет. – Но что такого сделала мама, что ее даже нельзя простить? – Она… Арым опустила голову и замолчала. – Может быть, мама сделала это нечаянно? Если человек сделал что-то плохое нечаянно, его не стоит винить… – Нет! Вы не знаете, вы ничего не знаете! – вдруг переходя на крик, начала Арым. – Она специально это сделала, она знала, что он умрет! Она сказала ему это… – Что она сказала? – почувствовав, что сейчас нельзя было терять нить, поддержала эту линию доктор Сон. – Умри… умри… – Что… Даже доктору Сон этого было достаточно. – Она так сказала, когда Джунхван-оппа умер, – уже не в силах остановиться, заговорила Арым. – Вы не знаете, что она сделала, а я знаю, я все видела! Она его убила в ванной, а я там была, я была в воде, а она держала его голову, и он задохнулся. Он хотел жить! Он хотел жить, я знаю. И никто нам не помог, никто не пришел! Арым заплакала, ее плечи затряслись, и Цукаса почувствовал, как и у самого из глаз потекли слезы. Какую боль она носила в себе все это время? Хватит на десятерых взрослых, чтобы убить их одним махом. А она носила это в себе – маленькая девочка, оставшаяся без родителей. – Всем все равно, мы никому не нужны, – вытирая слезы, продолжила Арым. – Только ниисан нам поверил, только он не ругал нас. Если бы ниисан был там, Джунхван-оппа бы не умер! Если бы самчон был там, он бы не умер… он бы не умер… не умер… Она стала раскачиваться на стуле, и доктор Сон вышла из-за стола, чтобы обнять ее или хотя бы не дать ей упасть, но Арым вывернулась из ее рук и совсем сползла со стула. – Я просила, я так просила, – говорила она, вытирая нос рукавом платья. – Я звала на помощь, но никто не пришел. Никто не пришел и не помог. Няня Хеджон подошла, посмотрела и ушла – я видела ее. Я ее видела, я знаю, что она тоже нарочно это сделала! Они все хотели, чтобы он умер, а он… что оппа сделал им? Почему они его убили? Почему папа не пришел? Он был дома! Я звала его, а он не пришел! Мы ему не нужны, поэтому он разрешил маме убить… убить… Я всех звала, всех… бабушку и дедушку… няню… папу… никто не пришел… Доктор Сон не выдержала и заплакала, делая еще один шаг к ней, но Арым опять не позволила к себе прикоснуться. – Не трогайте меня! Вы верите маме, вы думаете, что она не нарочно, но я знаю, я все знаю! Вы мне не верите. – Я верю, – сказала доктор Сон. – Арым-а, я верю тебе. И я обещаю, ты никогда не вернешься к маме. – А Рин и Бин? – Они тоже. – Пусть они не просят прощения, – неожиданно добавила Арым. – Пусть никогда не просят. Я их никогда не прощу! Даже если я буду умирать, все равно. Я лучше сама умру, но ни за что, никогда их не прощу! Няня Хеджон, папа и мама – пусть лучше они вообще ко мне не приходят. Когда я вырасту, я все им скажу, я сделаю так, чтобы им тоже было больно! Пусть они узнают, как мне было больно, пусть они узнают, как было больно ему, когда он умирал! Я их всех ненавижу! Ненавижу, ненавижу, ненавижу… Цукаса вытер капавшие с подбородка слезы и вздохнул. Обычно он старался не плакать, но уже второй день подряд не мог справиться с собой. Пораженные этой сценой старшие молчали. Чонвон и Даён тоже. Никто не говорил ни слова. Что мог сказать Чонвон, которого только что обнаружили перед всеми? В день смерти Джунхвана он был в доме, но никак не предотвратил эту трагедию. Он сам упустил жизнь наследника, он просто просрал все, что у него было. Его старшая дочь билась в слезах, и ее крошечное, но очень сильное сердце рвалось от боли, и никто из присутствовавших не мог осмыслить масштаб этой беды. Искалеченный ребенок почти сходил с ума от воспоминаний, а они играли в богов и делили судьбы. Доктору Сон удалось немного успокоить Арым, а потом она пообещала вернуться уже с ниисаном, и Цукаса посмотрел на Соквона. Тот кивнул ему, показывая, что он должен был идти и помочь Арым, пока она совсем не потеряла сознание. * Цукаса ходил по двору и качал Арым, которую держал на руках, и Соквон видел его через окна, пока бабушка оглашала свое решение. – Нет никаких сомнений в том, что сказанное девочкой правда. Такая бурная реакция, такие подробности… Это действительно слова, которым можно доверять. «И ты выколотила их из ребенка, забив на совесть. А теперь изображаешь богиню правосудия». – Поэтому вы должны решить сами. Если Чонвон сможет отказаться от жены и отпустить ее, то дети должны будут жить с ним. Если же он не сможет и поставит свою теперь уже бесплодную жену выше остального, то так тому и быть – дети рядом с этой женщиной жить не будут. Даже если он выберет для них другой дом, все равно этому не бывать. В таком случае дети могут перейти к Соквону, но только при условии, что он откажется от нездоровых отношений с этим японским мужчиной. Соквон застыл, не зная, что сказать. Эта старая кобра все равно отдавала предпочтение Чонвону, даже зная, что он сам выпустил жизнь Джунхвана из рук. Гетеросексуальность была решающим фактором. – Разве нет другого способа? – спросил Чонвон. – Я мог бы поселить детей не просто в другом доме, но… – Я согласен, – прервал его Соквон. – Господин Мидзуки уже сегодня ночью собрал свои вещи и готов съехать в любой день. Я найду для него квартиру в Сеуле, а потом куплю другой дом неподалеку. Наши отношения больше не будут наносить вред детям, клянусь. В детстве, прежде чем нырнуть в бассейн с вонючей хлорной водой, Соквон накрепко зажимал нос. Примерно так же он чувствовал себя сейчас – словно задержал дыхание, чтобы пережить нечто мерзкое. – Так господин Мидзуки согласен на раздельное проживание? – удивилась бабушка. – Он был готов к этому и сам принял меры, – ответил Соквон. – Но я прошу прощения и надеюсь на ваше понимание – моя личная жизнь останется за мной. Она не будет касаться детей, но я не согласен совсем от нее отказаться. Бабушка кивнула. Она словно только этого и ждала – ей был нужен лишь знак, что Соквон готов подчиниться, пусть и не полностью. После всего, что удалось выяснить доктору Сон, ни у кого не оставалось сомнений в том, что дети не могут вернуться в родную семью, но бабушка все равно не могла признать свою неправоту открыто. Теперь, когда Соквон уступил первым, она могла сохранить видимость своей власти. – Хорошо. Если господин Мидзуки уедет из вашего дома и поселится где-то неподалеку, и дети начнут видеть в нем соседа, а не вашего сожителя, то это приемлемо. На таких условиях я могу обещать вам защиту всей семьи. При этом вы должны понимать, что господину Мидзуки нельзя ночевать в вашем доме. Он может приходить в гости, когда пожелает, но оставаться на ночь – нет. Мы позаботимся о том, чтобы один из членов охраны в вашем доме подчинялся нам, и если условия будут нарушены, мы примем меры. Так будет продолжаться, пока Бин не достигнет совершеннолетия. – Благодарю, – поклонился Соквон. Слова, произнесенные Арым, произвели впечатление. Бабушка все-таки немало уступила им – она даже смирилась с тем, что Цукаса мог бы жить где-то недалеко и навещать детей. Конечно, после того, что рассказала Арым, после всех ее слов о ниисане и собственных родителях, только непроходимая тупица не пришла бы к компромиссному решению. Оставалось выйти и порадовать Цукасу новостями. Кто бы мог подумать, что Соквон будет согласен даже на это – на проживание в соседних домах. Он всегда хотел жить не рядом с Цукасой, а вместе с ним, но сейчас это желание следовало отодвинуть. В конце концов, пятнадцать лет когда-нибудь закончатся.