Охоты соколиной веселей

Цукаса оставался в доме почти три дня, потому что после разговора с доктором Сон Арым заболела – слегла с высокой температурой. В больнице она провела только один день, а потом ее отпустили домой, предупредив, что ей следовало оставаться в постели. Она была очень слабой, как будто отдала все силы в момент, когда все-таки рассказала о смерти Джунхвана. До этого она ни разу не говорила об этом так подробно и напрямую, и, возможно, чтобы сломать внутри себя эту границу, ей действительно потребовались все силы. Арым лежала в постели, и Цукаса не отходил от нее. Спал на полу рядом с ее кроваткой, носил ее на руках в туалет и поил с ложки. Пока он был занят, Соквон искал ему квартиру в Сеуле – Цукаса попросил его по возможности подобрать вариант поближе к старому офису, в котором он занимался дизайном. – Не уезжай, – каждый раз просила Арым, когда Цукаса относил ее в ванную или протирал ее лицо смоченной в теплой воде мягкой салфеткой. – Останься с нами. – Я остаюсь с вами, я же вас не бросаю, – чувствуя нестерпимую боль в груди, говорил Цукаса. – Но я должен уехать. – Не должен, – возражала Арым, начиная плакать. – Я без тебя болеть буду. Цукаса укутывал ее в одеяло и брал на руки, сидя на кровати и качая как младенца. Она много плакала. Поначалу молча, потом к слезам стали добавляться слова. Все-таки доктор Сон прорвала нарыв, который мучил Арым столько лет, и теперь она была готова о многом рассказать. Она говорила о физических наказаниях, стрижке ресниц, о криках и скандалах. Рассказывала понемногу и не полностью, но достаточно, чтобы Цукаса мог понять все остальное. Арым помнила, как мать ударила ее по лицу, когда она специально отказывалась разговаривать. – Полечи меня словами, – попросила она под конец третьего дня. – Скажи, чтобы боль ушла. Я делала так, когда умер оппа, но боль не уходила. – Боль, боль, уходи прочь, – прошептал Цукаса, поглаживая ее живот и плечи. Он взял ее на руки и сидел так всю ночь напролет, заговаривая боль и стараясь верить, что это поможет. Арым то засыпала, то просыпалась, но каждый раз, когда она открывала глаза, ее встречали слова детского заклинания, и она успокаивалась. Утром жар спал, и Арым крепко заснула сразу после умывания. Няня успела сменить постельное белье, пока Цукаса возился с ней в ванной комнате, а когда они вернулись, их ждали чистые простыни и новое одеяло, приятно пахнувшее антистатиком для белья. Арым обняла его, поблагодарила за заклинание, а потом просто вырубилась. Она спала так крепко, что не слышала ни разговоров над кроваткой, ни встревоженных голосов младших, приходивших ее проведать. Проснувшись ближе к вечеру, она уже смогла сама поесть, даже поболтала с Рин, прибежавшей с игрушками и тетрадями для рисования. Цукаса, который знал, что в доме уже работал присланный бабушкой телохранитель, решил, что можно было уехать. Не стоило ломать то, что было добыто такой высокой ценой. Тем же вечером, когда все заснули, Соквон отвез его в сеульскую квартиру, которую подобрал за эти дни – она была в пяти минутах ходьбы от офиса. В двух комнатах было достаточно уютно, и мебель не требовалась – весь интерьер был рассчитан на одинокого мужчину. Они вместе осмотрели все углы, прошли на балкон и постояли там немного, а потом вернулись в гостиную, где Соквон крепко обнял его, не говоря ни слова. Цукаса знал, что Соквону было больно отпускать его, и они оба думали об одном – о том, что эта квартира напоминала им о другой, той, в которой Цукаса прожил несколько месяцев, когда Соквон только привез его в Сеул. Если бы тогда они знали, какой путь придется преодолеть, то, наверное, вели бы себя иначе – как минимум, старались бы чаще видеться и меньше раздражать друг друга. Уже на следующий день Цукаса переехал в эту квартиру вместе с вещами – он подгадал время так, чтобы выехать вместе с детьми, отправлявшимися в свои садики. Арым все еще оставалась в доме с няней, и с ней пришлось прощаться отдельно, в очередной раз разбивая сердца – свое и ее. Цукаса долго целовал ее, на прощание даже помыл ей голову, чтобы няне не пришлось делать это, а потом все-таки вышел из дома. Сначала они отправили в садик Бина, заехав к нему, а потом попрощались с Рин. Дети видели его чемодан и знали, что когда они вернутся домой, ниисана там уже не будет. Весь день Цукаса раскладывал или переставлял вещи, созванивался с прежними сотрудниками – студентами художественного колледжа, работавшими вместе с ним над заказами. Трое согласились вернуться на работу сразу же, как только Цукаса сообщит о появлении заказа. Под вечер он даже выбрался в офис, ключи от которого Соквон хранил все эти месяцы, которые он прожил в Японии. В офисе ничего не изменилось, и это почему-то успокаивало. Цукаса, стоя у окна и глядя на ночной город, позвонил в круглосуточную клининговую компанию, чтобы заказать уборку на завтрашний день. Потом он позвонил в небольшую фирму, занимавшуюся делами IT, и попросил их обновить программное обеспечение и вообще проверить, работало ли оборудование после стольких месяцев простоя. После всего, что случилось, Цукаса собирался погрузиться в работу, чтобы не страдать понапрасну и не наказывать себя дурными воспоминаниями. Однако у его мозга на этот счет были другие планы. Той же ночью он увидел первый сон, после которого долго сидел в постели и смотрел в стену перед собой. Ему приснился человек, на которого он наступил в «Акай Сора», когда спустился с третьего этажа на второй и влез в номер через окно. Он настолько четко увидел белую рубашку, проплешину на макушке и блестевшие в темноте золотые кольца на окровавленных руках, что теперь эти детали просто сами по себе кружили в памяти, не желая уходить. Так все и стало происходить – днем Цукаса работал, принимал новые заказы и обедал вместе с Соквоном, по вечерам он говорил с детьми, а по ночам убегал от сновидений. Ему становилось все хуже, потому что постоянно всплывали какие-то странные образы, а когда он слишком сильно от них устал, они начали еще и наслаиваться друг на друга. Он очень часто видел Рёхэя, собиравшегося в свой последний путь – ему снилось, как он лежал на полу рядом с котацу, а Рёхэй завязывал ремни хакама на животе. Во сне он видел людей, мимо которых пришлось пройти, пока они с Сынмином шли к Соквону. Иногда ему снилось, что его убивали, в других снах он находил мертвым Соквона. Бывали и сны, в которых они приезжали на Хоккайдо и находили разбитое кафе на первом этаже и пять трупов на втором. Снов было много – они случались по два или три раза за ночь. Цукаса видел разные ужасы, в которых мелькали лица Мио, Шу и Лао. Картинки, увиденные им тогда на дисплее телефона, на который были сняты последние минуты жизни незнакомой ему Мио, проецировались на всех – на Шу, Лао, даже на Наоко. То, чего он боялся наяву, происходило во сне, и Цукаса просыпался, задыхаясь и захлебываясь криками. Он подолгу сидел в гостиной при включенном свете и рисовал, рисовал, рисовал. Если его срубало за рисованием, он засыпал прямо за столом, но потом его настигали сны о том периоде, когда они с Рёхэем беседовали и обсуждали рисунки в альбомах. Однажды ему приснилась сцена из «Могилы светлячков», только на месте младшей сестры главного героя была Арым. Во сне эта картина не была необычной, хотя фильм все еще оставался рисованным, а Арым там была вполне живой и настоящей. После этого сна Цукаса, наконец, сломался, и начал плакать. За месяц он успел исхудать и побледнеть настолько, что ему расхотелось показываться детям. Он ездил к ним по будням, а потом возвращался на машине вместе с одним из телохранителей. Соквон поселил в соседней квартире Сынмина, и тот оставался с Цукасой почти всегда, но во сне его присутствие уже не имело значения. Нужно было показаться доктору Сон или вообще сделать что-нибудь, но Цукаса топил себя в работе и старался как-то справиться. Это было даже хуже, чем то, что происходило с ним после «Форзиции» и Им Хиёля. Тогда Цукасу преследовало то, что произошло, а теперь не только то, что случилось, что еще и могло бы случиться. Он даже не подозревал, что боялся так сильно и всего сразу, но сейчас, когда он перестал себя сдерживать, страхи прорвались и расцвели настолько, что под ними уже ничего не было видно. Кроме страха было много чего другого – вина и угрызения совести, ощущение совершенных ошибок и очень надоедливое и изматывавшее его чувство, которое он никак не мог определить. Оно никак не называлось, но было чем-то похоже на того червя, что точит человека изнутри, когда он что-то потерял и не может найти. Как будто Цукаса утратил целостность, и теперь разваливался на куски – из него словно вынули какой-то кирпич, на котором все и держалось. Соквон все видел и замечал. Он каждый день забирал Цукасу на обед, звонил и писал, но Цукаса сомневался, что все это могло бы помочь ему. Даже если бы они жили вместе, Соквон здесь был бессилен. С этим грузом Цукасе нужно было рассчитаться самостоятельно – проработать всю тонну по грамму. Но с чего следовало начать? С того ли, что Рёхэй умер, оставив после себя массу противоречивых эмоций и мыслей? Или с того, что Шу и Лао так и не были спасены? А может быть, с того, что дети, с которыми Цукаса очень хотел находиться рядом, теперь жили далеко, и видеть их можно было два или три раза в неделю? Цукаса чувствовал, что ничего не смог отдать Рёхэю – просто разбередил старые раны этого человека и оставил его умирать. Он точно знал, что мог бы вести себя иначе, но потом возвращался к тому, с чего в нем проснулся страх перед Рёхэем – с этого нездорового желания забрать себе. Как он мог позволить это Рёхэю, если ничего к нему не чувствовал? Это было просто невозможно – он принялся за это дело, чтобы иметь право свободно жить с Соквоном, а не чтобы увязнуть в опасной семье и стать парой влиятельного представителя клана. Но если он сделал это ради Соквона, детей и родной семьи, то почему сейчас он был один? Почему он не был с ними? Цукаса смотрел на свою жизнь со стороны и думал, что напрасно причинил столько боли другим людям, ввязавшись в эти мафиозные разборки. Он как будто вновь утратил определенность – ему стало казаться, что труд был бесполезным, раз все не только не сохранилось, но стало даже хуже. После всего, что он сделал, чтобы быть с людьми, которых любил, Цукаса даже не мог видеть их каждый день. Не мог спать рядом с Соквоном, для которого был готов на многое. Не мог завтракать с детьми, не жил в родном доме и ничем не помогал матери. Он ведь даже ей умудрился причинить боль. В чем же был смысл от его поездки в Японию? Он навредил всем, и принес пользу только тем, на кого ему было плевать – Мориномия и Исида получили, что хотели. А остальные страдали. Кто не страдал сейчас, тот уже умер. Все-таки он был слишком слабым для всего этого – преступности, убийств, расставаний, противоречий. Цукаса вел простую жизнь, в которой не было места ни для кого, кроме матери и сестры, но со временем в ней появился Соквон, а за ним и дети. И кому из них он принес пользу? Никому. Соквон возил его по городу на выходных, снимал номера в отелях, и они вместе спали, наплевав на дневной свет и неудобную одежду. Они не занимались сексом целую вечность, потому что у Цукасы просто не было на это сил и времени – днем он едва успевал поесть, и сразу же возвращался к работе, которой, к счастью, было очень много. Соквон ничего не просил, он безропотно принимал все, что ему оставалось, а этого было очень мало – полчаса в течение обеденного перерыва, час дневного отдыха в каком-нибудь отеле, полчаса во время телефонного разговора вечером и пара сообщений со стандартными вопросами, просто для проверки связи. – Я люблю тебя, – говорил Соквон. Цукаса отвечал точно так же. – Я люблю тебя. Его сердце болело от любви, которую он не мог выразить, потому что это сильное чувство тлело под слоем сожалений, вины и других очень опасных ощущений и мыслей. Понимая, что так не могло продолжаться вечно, Цукаса боролся с собой и постепенно расставлял все по местам. Навещая детей, он старался запомнить моменты, когда видел лицо присланного бабушкой Ю телохранителя – с некоторых пор он понял, что такие маячки были полезны. Чтобы напоминать себе, почему он не жил в этом доме – не потому, что сам не захотел. Потому что бабушка Ю рассудила именно так, и какое-то здравое зерно в ее логике, конечно, присутствовало. Но рассуждения бабушки Ю совсем не были связаны с его поездкой в Японию и работой на клан, так что страдать было ни к чему. Цукаса учил себя думать, что не был виноват – по крайней мере, перед детьми. Он стал каждый день звонить матери. Слыша ее голос, он удостоверялся в том, что с ней все в порядке. А все могло быть и иначе. Ведь ради этого он отправился в Японию? Чтобы мама и Наоко могли жить в безопасности. И ведь они жили в безопасности, верно? Стало быть, все получилось? Конечно, если бы он не уехал к Соквону, тогда и жизнь мамы с Наоко никогда не оказалась бы под угрозой, но этот момент Цукаса тоже прорабатывал, каждый день, рассматривая родное лицо, засыпая в сильных объятиях и понимая, что эта роскошь была доступна только за счет каких-то жертв. Каждый день, следя за своими мыслями и выписывая одну и ту же логическую цепочку, Цукаса чаще всего приходил к выводу, что оно того стоило – он не зря решил жить в Корее рядом с Соквоном, и не зря заплатил за это. Он ведь заслужил это право собственной кровью и временем своей жизни, и пусть теперь этих часов наедине с любимым человеком было мало, но зато все было честным и безопасным. Они больше не крали это время, которое проводили вместе – это время полностью принадлежало им. На это уходило много сил, да и успех не был постоянным – в какие-то дни Цукаса побеждал, в какие-то дни проигрывал. Точно как в матчах с Сынмином – они раздобыли столик для сёги в Сеуле и стали играть по вечерам. Это тоже спасало. За игрой можно было не разговаривать, а думать о своем, тем более что Сынмин не очень любил болтать. Но как-то вечером Сынмин все же сказал очень важные слова. – Два человека – это много. А у вас их на счету четыре. Эбихара и Кисараги тоже считаются. Да, Шу и Лао умерли, но ведь кто-то выжил? Цукаса был очень благодарен Сынмину за это напоминание. Оно было отрезвляющим и нужным. К концу июня Цукаса смог немного собраться, наладив свою жизнь между домом Соквона, своей квартирой и офисом. Между разговорами за обедом, встречами с детьми, выполнением заказов и игрой в сёги. Выработался какой-то определенный порядок, и Цукаса следовал ему почти слепо, привыкая к этой жизни. * Самым тяжелым было то, что Соквон не знал, чем можно было помочь Цукасе. Тот наотрез отказывался от встреч с доктором Сон, утверждая, что все происходившее с ним не имело отношения с посттравматическим следам, но зато с каждым днем его лицо становилось все бледнее, а щеки вваливались буквально на глазах. Соквон звонил ему каждое утро и напоминал завтракать, сам кормил обедами, а по вечерам писал сообщения с напоминаниями об ужинах. Ему было достоверно известно, что хотя бы раз в день Цукаса ел – обедали они все-таки вместе, но насчет завтраков и ужинов даже при регулярных напоминаниях никакой уверенности не было. Сынмин говорил, что Цукаса ел понемногу, и лучше было не впихивать в него больше. По ночам Соквон держал телефон на соседней подушке и подолгу думал – позвонить или нет. Не хотелось будить Цукасу, потому что, судя по его выразительным глазам панды, со сном у него тоже были проблемы. А если он не спал, то, конечно, можно было бы поговорить – хоть слегка прикоснуться к его проблемам и боли. И лучше бы Цукаса не мучил его и звонил сам, но этот упрямец ничего подобного, конечно, не делал. «Бесишь», – писал ему Соквон. «Отлично», – отвечал Цукаса. Цукаса хотел справиться сам, а Соквон боялся, что он не сможет. Он знал, что Цукаса был сильным, в этом сомневаться уж точно не приходилось, но на этот раз все было серьезно как никогда. Поэтому, выкраивая время по минуткам в течение рабочего дня, он все-таки находил возможность бронировать или просто снимать номера в гостиницах, где можно было лежать в обнимку и ни о чем не говорить. Иногда они засыпали, иногда лежали и держались за руки, как какие-то младшеклассницы. Соквон знал, что все это пройдет, но сейчас ему тоже было очень тяжело. Он держался только на уверенности в том, что все это временное. Соквон ждал, когда соседи, чей дом он хотел выкупить, съедут, наконец, в другой дом, который ему удалось для них подобрать. Это было абсолютно равноценное жилье с хорошим участком и садом, плюс еще расположенное рядом со школой, в которую они планировали отдать старшего сына. Соквона та школа не привлекала, никого из детей он туда устраивать не собирался, а потому мог свободно предложить этот вариант семье, согласившейся продать ему дом по соседству. Но для этого нужно было ждать – семья из четырех человек не могла вот так резко и без предупреждения рвануть в другой поселок, им требовалась подготовка. Каждый день казался мучительным, но Соквон не подгонял этих людей и старался даже не заглядывать в их двор. Конечно, он страшно скучал по Цукасе – именно по сексу. Цукаса все понимал, и иногда оставлял какие-то намеки, но Соквон не решался к нему прикасаться, потому что он и без того почти просвечивал и пошатывался на каждом шагу. Не хотелось отнимать у него силы. С некоторых пор Соквон решил, что ждать месяц, полгода, год или даже пятнадцать лет – это не то же самое, что пытаться заставить себя смириться с вечностью. Одежда, все еще хранившаяся в его прикроватной тумбочке, действовала отрезвляюще. Когда-то он столкнулся с суровой необходимостью принять мысль, что никогда не прикоснется к Цукасе – разве что только мысленно. Теперь следовало ценить возможность обедать с ним, выбирать для него еду, лежать рядом и слушать его дыхание. Цукаса дышал, и его руки были теплыми. Что могло быть лучше? На все вопросы детей приходилось отвечать расплывчато или честно говорить, что он и сам ничего не знал. Не знал, когда можно будет пойти и посмотреть, как живет ниисан. Не знал, когда ниисан сможет поехать с ними в парк. Не знал, можно ли спрашивать все это у самого ниисана. Состояние Цукасы ухудшилось всего за несколько дней, как только он поселился в квартире рядом со своим офисом. Все произошло слишком быстро, но зато на заживление всех этих ран требовалось больше времени. Возможно, поэтому Соквон не сразу понял, что постепенно дела стали улучшаться. Он заметил это только в середине лета, когда Цукаса стал больше улыбаться, играть с детьми, рисовать с ними и даже петь им колыбельные. В июле ему написал Исида – в письме были благодарности и извинения, к которым прикреплялось приглашение в дорогую гостиницу в Каннаме. Стало быть, Мориномия, наконец, привел свои дела в порядок и освободился от всех обязательств. Размышляя, стоило ли говорить об этом Цукасе прямо сейчас, Соквон даже не заметил, как подошло время обеда. Прежде чем забрать Цукасу из офиса, Соквон позвонил и спросил, был ли тот свободен, на что ему ответили, что лучше встретиться в самом кабинете. Соквон редко бывал на рабочем месте Цукасы, но сейчас не стал отказываться. Он все еще помнил о комнате, обклеенной темно-зелеными обоями – об их маленьком уголке, в котором они проводили много времени еще до всего этого сумасшествия. Ему очень хотелось попасть внутрь и посмотреть, как там все выглядело, и вот теперь, наконец, это время настало – можно было и заглянуть. В офисе было пусто – всех ребят Цукаса отпустил обедать, а сам сидел за своим огромным столом и разбирал материалы для макетов. Несмотря на июльскую жару, он был запакован под самое горло, и Соквон даже подумал, не простыл ли он где-нибудь, но ничего спросить не удалось – едва увидев его через стеклянную дверь, Цукаса поднялся и сразу же прошел к той комнате, о которой Соквон думал, пока ехал сюда. Внутри было темно и прохладно, хотя кондиционер не был включен. Соквон прошел в комнату следом за Цукасой, а потом почему-то не удержался и схватил его сзади, обнимая обеими руками. Цукаса прижался к нему, почти положив голову на его плечо, и Соквон понял – можно. Это было настоящей фантастикой, но они действительно не занимались сексом с самого Хоккайдо. Вроде, не разлучались ни на день, но и не трахались. Сейчас, разворачивая Цукасу к себе и пытаясь расстегнуть первую пуговицу, Соквон даже сам слабо верил, что такое было возможно. В конце концов, он просто наплевал на сохранность рубашки и дернул ее так, что пуговица отлетела, и Цукаса возмущенно вздохнул, приподнимая брови. В комнате был широкий кожаный диван, и именно туда они переместились – Цукаса, который слегка растерялся от всего происходившего, и Соквон, которому теперь было все равно, где и на чем находиться. Можно же было заняться сексом где-нибудь на удобной кровати в специально предназначенном для таких целей номере? Можно было, почему нет. Но им подходила эта комната, примыкавшая к кабинету Цукасы, и стоявший в ней диван, на котором они с трудом умещались вдвоем. – У меня для тебя новости, – целуя его в шею, сказал Соквон. Он прижался к Цукасе бедрами, и тот прикусил изнутри губы, чтобы не улыбнуться, а потом сказал: – Вот это, – он пошевелил ногой, задевая член Соквона, который уже сейчас болезненно ныл от возбуждения, – это не новости. Не знаю, чем ты хотел меня удивить. – Ну, если у тебя есть силы стебать меня, значит, на три раза тебя точно хватит, – парировал Соквон. – А новости другие. Но я тебе их не скажу. Позже. – К черту новости, только если они не о детях, – сказал Цукаса, аккуратно расстегивая пуговицы на рубашке Соквона. Остатки одежды были страшно лишними, и Соквон принялся расстегивать ремень на брюках Цукасы, с удовольствием отмечая, что тот тоже был возбужден. – И как я не умер без всего этого? – спросил Соквон, сдирая с него майку и разрывая при этом бесшовную часть. – Спасибо, что ждал, пока я занимался своими пиздостраданиями, – поблагодарил его Цукаса, позвякивая пряжкой его ремня и даже кусая губу от усердия. – Я боюсь кончить в штаны, – признался Соквон. – Очень боюсь. – Ну, ты же мне три раза обещал, так что два раза по-любому еще в запасе. Соквон положил ладонь на его горло, не сжимая пальцы, но обхватывая его так, чтобы Цукаса поднял подбородок. В этом жесте не было ничего угрожающего, но зато было много желания обладать, и Цукаса, конечно, почувствовал это. Насмотревшись в его глаза и не найдя в них никаких сожалений или грусти, Соквон переместил большой палец так, чтобы он лег на нижнюю губу Цукасы. Ощущение нежной кожи под пальцем было невероятным – очень правильным и одновременно нереальным. – С этого момента вся твоя сперма принадлежит мне, – сказал он, довольно улыбаясь. – Я знаю, что ты дрочил, пока мы не трахались последние два месяца, но теперь даже это будешь делать в моем присутствии. – Я всего два раза справился, – ответил Цукаса, облизывая губу и задевая кончиком языка его палец. – Невротическая дрочка мне не подходит. К сожалению. А ты чем занимался? – Я оставил себе некоторые твои вещи, подушку и одеяло, так что не переживай, – сказал Соквон. – Блять, я вспомнил ту свою толстовку, которую ты забрал тогда… – Ну, и прекрасно. Та толстовка тоже дома лежит. – А здесь в ящике под столом лежит тюбик с тем, что нам сейчас необходимо, – сказал Цукаса. – Мне неудобно тянуться, так что сам достань. Это и было лучшим – возможность все делать с разрешения. Соквон с трудом открутил крышку, а потом еще уронил ее на пол, потому что дрожали руки, и Цукасе пришлось забрать у него смазку, чтобы он немного успокоился. Было трудно представить, что человек, с которым он спал так много раз, все еще настолько его волновал, но Соквон даже не надеялся, что это вообще когда-нибудь пройдет. – Я могу и сам подготовиться, – сказал Цукаса. – А ты посмотришь, если тебе интересно. – В другой раз, – отказался Соквон, забирая у него смазку и выдавливая на пальцы. – Я же не сдержусь. Пока он осторожно двигал пальцем внутри и мягко целовал податливые губы, Цукаса слегка касался его члена, как будто желая, но, не решаясь обхватить его. Он ни разу не сомкнул пальцы вокруг ствола, хотя иногда Соквону казалось, что еще немного, и он это сделает. – В первый раз, – прошептал Цукаса, – я подумал, что ты просто не уместишься во мне. Что это не может в меня влезть. Я так думал. – Не знаю, радоваться или расстраиваться, – сказал Соквон. – Но ведь сейчас все в порядке? Цукаса кивнул и закрыл глаза, потому что Соквон добавил второй палец и принялся осторожно двигать рукой. Они были очень заняты друг другом, и старались не торопиться, но все равно получилось недолго и как-то неуклюже – Соквон с трудом выдержал пару минут, а потом все-таки кончил, и поскольку это произошло неожиданно, чувства как будто обострились. Цукаса обнимал его и почти баюкал в своих руках, как делал это довольно часто. Когда-то Соквон спросил его, почему он так делал, и он ответил, что в такие моменты Соквон казался ему раскрытым и беззащитным, и Цукаса словно хотел защитить его. Они редко позволяли себе подобное, но Соквон решил не выходить пока что и продолжить, не покидая тело, до которого, наконец, добрался. Даже на Хоккайдо ему казалось всего мало, и если бы он знал, что в Сеуле они будут страдать воздержанием еще пару месяцев, он бы снял номер где-нибудь в Саппоро перед отлетом, чтобы хотя бы немного успокоиться. Впрочем, он помнил, что натрахаться впрок было все равно нельзя, и иногда он об этом очень жалел. Цукаса расслабленно отвечал на его поцелуи, подставлял шею и позволял делать все, чего Соквону хотелось, и через некоторое время они оба почувствовали, что были готовы ко второму разу. – Придется сменить резинку, – вздохнул Соквон, но Цукаса удержал его, положив руки на его бедра. – Давай просто осторожнее. Не выходи, – попросил он. Во второй раз все было медленнее – более осознанно и плавно, тягуче нежно и полностью взаимно. Цукаса совсем не закрывался, и Соквон очень хотел вобрать в себя как можно больше деталей, но не мог охватить все разом, хотя он был почти везде – внутри, снаружи, сверху и снизу. Он специально двигался не размашисто, а едва заметно, почти не выходя – им обоим это нравилось больше. К тому же, так было безопаснее – все-таки травмировать Цукасу постоянными толчками не хотелось. И, понимая, что они все делали правильно, Соквон получал еще больше радости. Он понял, что Цукаса подошел к своему краю, когда мышцы его живота напряглись, и он, опять прикусив губу, запрокинул голову так, что почти уперся макушкой в мягко обитую ручку дивана. Его шея открылась, и Соквон даже облизнулся, но решил, что укусит его как-нибудь позже, а сейчас не будет портить момент. Цукаса кончил без единого звука, но напрягшись всем телом и сжимая его так, что у Соквона на миг потемнело в глазах. Уже гораздо позже Цукаса подобрал с пола рубашку Соквона и надел ее, застегиваясь до самого подбородка. – А ты пойдешь в рубашке без пуговиц, – мстительно сказал он, поворачиваясь к Соквону, лежавшему на диване. Соквон смотрел на него и улыбался. Он был просто по-идиотски счастлив, так что почти забыл рассказать о встрече, которую назначил Исида. Пришлось сделать это уже в кабинете, поправляя на себе узковатую в груди рубашку Цукасы. Зато она приятно пахла его кожей и Соквону даже казалось, что тело в ней согревалось иначе. Выслушав его обещанные новости, Цукаса кивнул и сразу же сказал, что пойдет вместе с ним. У Соквона не было причин возражать, так что он решил, что завтра вечером заедет в квартиру и заберет Цукасу в гостиницу, где им предстояло встретиться с Рюдзи и Хаято в последний раз. * На этот раз номер был просторным и комфортным. Мориномия прилетел в Корею как обычный турист в компании другого такого же туриста, своего друга. Все складские вопросы Соквон решил в течение прошедших месяцев, и теперь их ничего не связывало – не нужно было передавать накладные, счета, цифры и номера. Соквон даже не знал, нашел ли Мориномия другой контакт в Корее или нет – его это и не касалось, он прекрасно жил без этой информации. Их встретила охрана, но обыскивать не стали – пропустили в номер и проводили к гостиной, в которой и должна была пройти встреча. Рюдзи и Хаято уже были внутри и сидели на диване, но как только Соквон и Цукаса показались в дверях, они сразу же поднялись и поклонились. Они оба выглядели довольными и как будто даже были рады видеть своих старых знакомых. После всех поклонов, когда можно было усесться и расслабиться, Рюдзи поблагодарил их за работу и прекрасные результаты, принес извинения за все, что им пришлось пережить, и выразил надежду на то, что между ними теперь не осталось незавершенных дел. Он не стал демонстративно отчитываться, но Соквон и Цукаса и так все заметили – на его руке появилась татуировка. Это была простая черная полоса сразу под второй фалангой указательного пальца правой руки. Татуировка Рюдзи как бы визуально отсекала палец, и если бы это была не нарисованная линия, а настоящий срез, то его рука выглядела бы в точности, как правая рука Цукасы. Это были гарантии – каждый раз, глядя на свою руку, Рюдзи обещал вспоминать, что поклялся никак не задевать Цукасу и его семью. Татуировка Исиды выглядывала из-под манжеты, и разглядеть ее удалось не с первого раза, но когда принесли чай, и Исида, как самый младший, принялся разливать его, Соквон заметил на внутренней стороне запястья, прямо у основания ладони иероглиф «лето», указывавший на имя «Нацумэ», которым Цукаса пользовался несколько месяцев. Конечно, Хаято не мог знать о существовании запонок с этим иероглифом, он просто сделал татуировку, которая также напоминала ему о данном когда-то обещании. Соквон посмотрел на Цукасу и понял, что тот тоже все заметил. Появилось ощущение правильности и завершенности – теперь они оба осознали, что все действительно подошло к концу. Мориномия и Исида поставили точку, выполнив свои обязательства и скрепив это несмываемыми знаками на своих телах. Это было правильно. Уже за чаем Мориномия рассказал, что в завещании Маэда Ёдзиро упоминался Эбихара – ему полагалась небольшая по меркам клана сумма, которую он мог потратить по своему желанию, а также однокомнатная квартира в районе Сибуя. – Я уже передал ему деньги и документы на недвижимость, так что о нем можете не беспокоиться, – сказал Рюдзи. – Наши с ним дела закончены, и Эбихара Хината официально вышел из клана. Кисараги Курусу считается непричастным с самого начала, поскольку Маэда Рёхэй нанял его уже после принятия решения об отделении, и Кисараги просто не мог знать, на кого в действительности он работал. Кроме того, ему не поручали никаких ответственных заданий, он просто возил нанимателя по городу и иногда встречал гостей. Соквон с трудом удержался от улыбки. Оказывается, Эбихару звали Хинатой. Вот почему он никому не называл свое имя и всегда ограничивался только фамилией. Но у него было замечательное имя, означавшее «место под солнцем». Нужно было надеяться, что Эбихара действительно найдет свое место в этом мире и сможет жить достойно, не возвращаясь к тому, что видел. Он знал, что Цукаса поддерживал связь с Эбихарой. Именно оттуда им было известно, что сейчас Эбихара и Кисараги работали в одном из клубов Кабукичо – следили за камерами и порядком в целом. Клуб был небольшим, поскольку предназначался для клиентов со специфическими запросами – все официантки носили ободки с кошачьими ушками и форму с пришитыми хвостами. Зато платили там достаточно, чтобы эти двое могли снимать квартиру. Стало даже интересно, переберутся ли они теперь в квартиру Эбихары или Кисараги теперь будет жить один. Уже после чая и завершения всех разговоров, Исида извинился и сказал, что вернется через минуту. Он вернулся даже раньше, держа в руках урну и маленькую коробочку. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что это были за останки. Соквон повернулся к Цукасе и поймал его взгляд – он тоже понял, что именно решил принести Исида. Если бы можно было схватить этого идиота за шкирку и хорошенько встряхнуть, Соквон бы обязательно это сделал, однако в номере было полно охраны, пусть она и оставалась незаметной. Соквон почувствовал, что внутри у него забурлил настоящий вулкан из гнева и возмущения. Какого черта этот хлюпик притащил сюда урну, в которой был Маэда Рёхэй? Он совсем тронулся? – Прошу прощения, возможно, это покажется неприемлемым, но останки Маэда Рёхэй-сана не были отправлены его матери согласно его собственной воле, – аккуратно опустив урну на стол, сказал Исида. – Я решил, что прахом этого человека должны распорядиться вы, Мидзуки-сан. Единственное, чего хотел Соквон – чтобы Цукаса нахрен отказался от этого «подарка» и сказал сделать с этим прахом что угодно, хоть в архив отправить или развеять над Фудзиямой. Однако Соквон знал, что Цукаса этого не сделает, и от этого на душе становилось горько и как-то даже мерзко. Он знал точно, что Цукаса не поступит так с прахом человека, любившего его настолько, насколько это было вообще возможно в таких ограниченных условиях. Конечно, он проявит уважение и возьмет эту урну с этой коробочкой, в которой… – Здесь, – Исида прикоснулся к коробочке, – хранятся часы Рёхэй-сана. Поскольку все выполнялось в спешке, он был кремирован в той же одежде, в которой умер, поэтому его вещи и не сохранились, но часы мы успели отделить. Так что я буду благодарен, если вы примете и их. Цукаса поклонился, и Исида, поняв этот жест правильно, передал ему прах, держа его обеими руками. Соквон смотрел на происходившее прямо под его носом и не верил своим глазам. Исида заслуживал просто хорошего пинкаря или еще чего похуже. Потом урну с часами сложили в коробку побольше, и Соквон сжал кулаки, вспоминая, как ему передавали нечто похожее. От этих воспоминаний гнев только разгорелся, и он даже немного расслабил галстук, наплевав на то, что совсем уж выдавал этим движением свой гнев. Он посмотрел на Рюдзи и заметил, что тот тоже был недоволен, но сдерживался. Стало быть, только Исида и Цукаса вообще были в курсе, зачем все это было нужно. Конечно, после этого они не стали задерживаться и попрощались, пообещав впредь тревожить друг друга только в крайних случаях. В переводе на человеческий язык это было прощание навсегда, что очень радовало Соквона. В машине он, конечно, отнял у Цукасы коробку и втиснул ее между собой и дверью, придвинувшись при этом к Цукасе вплотную. – Я заберу это домой, – сказал он. – И не надейся, что я позволю тебе спать в одной квартире с прахом этого человека. Цукаса посмотрел на него так, что его глаза даже казались большими – его такое решение не просто возмутило, скорее всего, оно ему показалось просто невероятным. Конечно, это было непочтительно по отношению к умершему человеку, тем более что за несколько минут до своей смерти Рёхэй сказал Соквону: «А с вами мне на том свете делать абсолютно нечего». Но если Исида поступил как идиот, то Рёхэю придется потерпеть. – Это передали мне, а не тебе, – напомнил Цукаса. – Хочешь, чтобы я тебя в присутствии этого праха трахнул? – пригрозил Соквон. – Я могу. Разумеется, он не собирался этого делать, и они оба это знали. Просто Соквону нужно было как-то припугнуть Цукасу, показав, что его намерения вполне серьезны. – А нахуй ты не хочешь? – совсем вскипел Цукаса. – Это же был живой человек! А если бы это был ты? – Да мне все равно, что произойдет с моим прахом, мне важнее то, что при жизни происходит, а это мне сейчас пиздец как не нравится! Не будешь ты жить с этим в одной квартире. Раздетым перед этим ходить, на ночь в постель укладываться, по утрам глаза в его присутствии открывать. Нет. Черта с два. – А тебе, значит, нормально будет? – Я поставлю его на полку в закрытом шкафу и подожду, пока ты выберешь место, где мы сможем его развеять. Так что поторопись. – Я тоже могу его в шкаф поставить и дверцу закрыть, – предложил Цукаса. – Нет, – повернувшись к нему и наклонившись так, чтобы почти коснуться носом его носа, повторил Соквон. – Нет и еще раз нет. Он не просто довез Цукасу до дома, но даже поднялся с ним в квартиру, оставив при этом прах в машине с водителем и Сынмином – для верности. Чтобы кое-кому не взбрело в голову отнимать этот прах силой. – И почему ты такой? – разувшись и остановившись рядом с зеркалом в прихожей, спросил Цукаса. Он задал вопрос Соквону, но при этом как будто обращался сам к себе. – Какой есть, – буркнул Соквон, подходя к нему и обхватывая за талию, чтобы перетянуть к себе. – Люблю тебя таким, – вздохнул Цукаса. – Но все равно удивляюсь. – Он хотел отнять тебя. Убить тебя. А если бы не все это, он бы сделал тебя своим, наплевав на все. Тебя подкосило многое, и его смерть не в последнюю очередь. Как я могу оставить тебя с ним? Сейчас, когда ты только начал восстанавливаться, когда ты опять улыбаешься, заказываешь себе десерт, когда ты поешь детям на ночь… нет, я не могу оставить тебя с этим. Исида пусть катится к черту со своими идеями. Цукаса обнял его, прижавшись всем телом, и Соквон почувствовал, как сильно билось его сердце. Уходить страшно не хотелось, но они и так задержались, так что пришлось оторвать себя и спуститься вниз. Соквон пообещал позвонить вечером, и, конечно, слово сдержал – сразу после колыбельной, которую дети слушали в гостиной, после чего расходились по комнатам. Было такое ощущение, что все продолжалось – будто Цукаса опять был в Токио. Соквон посмотрел на коробочку, которую пока что держал в руке, и подумал, что только эти упакованные дорогие часы, когда-то обхватывавшие запястье Маэда Рёхэя, и могли убедить его сейчас в том, что Цукаса жил в Корее. – Я понял, где мы это сделаем, – сказал Цукаса. – Так что освободи эти выходные и договорись с няней и Пёнхи. Наверное, мы на пару дней улетим в Японию. Если уж и возвращаться в эту страну, то только вместе. * Боясь тревожить мать лишний раз, Цукаса сразу же заехал к ней, так что из аэропорта они вначале отправились в дом его детства, а уже потом взяли такси и поехали к лесному домику. Киока-сан, конечно, что-то заподозрила, но расспрашивать не стала, и Цукаса был ей за это благодарен. Он был почти уверен, что она не одобрит его желание позаботиться о прахе человека, чуть было не отправившего его на тот свет. Ему хотелось сделать это – позаботиться об останках Рёхэя, сделав это достойно, чтобы не осталось никаких долгов. Изначально никаких идей на этот счет не было, но как только Соквон отнял у него коробку с часами и урной, Цукаса сразу же подумал, что не позволит хранить эти предметы в доме, который покинул пару месяцев назад. Рёхэй и Соквон не должны были находиться в одном доме, это было просто исключено. Он был даже уверен, что если так будет продолжаться, то кошмары его никогда не отпустят. Они приехали в дом к Киоке-сан рано утром, а покинули его почти в обед. Цукаса поклялся, что ничего ужасного не скрывал, и только завершал все церемонии, стремясь поставить окончательную точку. Мать поверила ему, но предупредила, что в следующий раз точно отлупит, если он опять свяжется с опасным мужчиной, а ее оставит в неведении. Цукаса обещал ей, что обязательно скажет, если случится что-то подобное. По его расчетам ничего такого ожидать уже не стоило, так что и обещание он дал легко. Оценив его спокойствие, Киока-сан улыбнулась и обняла его на прощание. Потом была довольно долгая поездка в другую часть острова, и на месте они оказались только через два часа. Они не разговаривали и не прикасались друг к другу в дороге. Наверное, момент был слишком уж странным и неоднозначным. Соквон не разрешил поставить коробку между ними, и поэтому прах Рёхэя лежал далековато – прямо рядом с дверью со стороны Соквона. Цукасу это тревожило, но он решил не портить настроение окончательно. Летом Хоккайдо выглядел иначе. Хвойный лес, который они увидели сразу же, как вышли из машины, был все таким же темным и суровым, но зимой этот пейзаж имел совершенно другие оттенки. Летом, как ни странно, он казался еще мрачнее – наверное, из-за отсутствия снега. Он попытался вспомнить дорогу без навигатора и карт – перед глазами был Эбихара, садившийся на снегоход и выводивший их через поле к лесной дороге. Цукаса кивнул Соквону, и они пошли в этом направлении. – Как ощущения? – спросил Соквон, когда они дошли до леса. Цукаса с удовольствием отметил знакомую дорожку – конечно, теперь она тоже выглядела иначе, поскольку не была покрыта снегом. Впрочем, дорожкой это назвать было сложно, скорее, это была просто тропинка между деревьями – довольно широкая и достаточно ровная полоса, которую освободили, чтобы можно было ездить на снегоходах. Идти по ней пешком было веселее. – Странные ощущения, – признался он, улыбаясь и расстегивая легкую куртку. – В тени, конечно, прохладно, но воздух здесь просто волшебный. В хвойных лесах всегда пахнет иначе. – Ты сказал, что вы довольно долго шли к дому, – напомнил Соквон. – Но мы пробирались через снег, а сейчас все будет иначе, – пообещал Цукаса. – Видишь то дерево? Там мы с Сынмином и свалились. Сынмина сейчас с ними не было – он получил два выходных подряд, но решил провести их не у себя, а в доме, где остались дети. С ними был уже знакомый ему штат охраны, няня Еын и Пёнхи, которую назначили полноправной хозяйкой. Соквон подозревал, что Пёнхи построит вигвам на заднем дворе или спрячет под какой-нибудь кроватью чемодан, забитый яойной мангой. Поскольку сейчас она очень его выручала, он был готов позволить ей все это. – Здесь? – подходя к дереву и осматривая это место, уточнил Соквон. – Это опасная дорога. Неудивительно, что вы упали. Он даже поддел ногой корягу, лежавшую рядом с основной тропой. Может быть, из-за нее они и упали. Хотя Мачида, которого теперь уже не было в живых, тогда проехал без проблем. Может быть, он знал, где нужно быть осторожнее. – И по таким местам возили моего императора, – поджимая губы, сказал Соквон. – Конечно, я злюсь. – Только не вздумай ронять урну, – предупредил Цукаса. – Да разве я могу ее уронить, когда ты своим взглядом вплавил ее в мои руки? – улыбнулся Соквон, отходя от дерева. – У меня ощущение, что эту чертовщину из трухлявых остатков дерева оставили здесь нарочно. – Теперь это уже не имеет значения, – сказал Цукаса, взяв его за свободную руку и вытягивая к себе на тропинку. – Идем дальше. Отсюда уже немного осталось. – Пешком все-таки далековато. Я не жалуюсь, просто хочу сказать, что понимаю, почему Маэда отдыхали в этом доме только зимой. Снегоходы здесь пройдут, а любой другой транспорт застрянет. Ногами это расстояние покрыть тяжело. Цукаса кивнул. Он и сам чувствовал, как гудели колени. Хорошо, что они взяли с собой воду, иначе пришлось бы совсем худо. К дому подходить не стали и сразу направились мимо него к реке. Правда, теперь пришлось свериться с картой, которую Цукаса заранее загрузил на смартфон, чтобы не потеряться. Эту дорогу он помнил хуже, да и петляла она неплохо, так что запутаться можно было и при сносной памяти. Соквон шел за ним и иногда задавал вопросы. Ему было интересно, что теперь станет с домом, и Цукаса предположил, что как недвижимость этот дом перешел к вдове Маэда, но та не станет никак его использовать, и со временем он просто превратится в одну из множества заброшенных построек на Хоккайдо. Он помнил, как этот дом выглядел внутри – камин, спрятанные в стенах полки и шкафы, раскладной столик и футоны, которые можно было раскатывать по желанию. В нем могло быть даже уютно, если бы не Рёхэй со своими внимательными глазами. Когда они дошли до реки, Цукаса с удовлетворением отметил, что вода поднялась. Весной здесь, наверное, было совсем убийство, но в июле можно было и рискнуть. Горные речки не кажутся опасными лишь до определенного момента, но поскольку из воды выступали довольно крупные камни, Цукаса решил сделать все по-своему. Он нашел тот самый валун в центре реки – тот самый, который показал ему Рёхэй. Когда Дзиро начал тонуть, Рёхэй нырнул следом, а потом, не в силах сразу добраться до берега, вытащил его на тот камень, где они оба сильно замерзли. Рёхэю даже пришлось ударить Дзиро, чтобы заставить его опять спуститься в воду. Цукаса был почти уверен, что именно на том валуне и осталась какая-то часть души Рёхэя – в момент, когда он впервые всерьез прикоснулся к смерти. Или когда смерть прикоснулась к нему – через воду, через непослушного Дзиро и ледяной ветер. Через первую боль, которую пришлось причинить младшему брату ради его же спасения. Добраться до валуна можно было по другим камням – в июле уровень воды позволял пройти к нему, только слегка намочив ноги. Цукаса разулся и оставил кроссовки на берегу, после чего потянулся за урной. Соквон неохотно выпустил ее из рук, а потом остановился и выпрямился, отдавая должное значению этого момента. Они оба знали, что Рёхэй нес людям смерть – самым близким людям. Но попрощаться с ним следовало честно и пристойно, отдав должное его сердцу, в котором до последнего находилось место для любви. Цукаса осторожно перебрался на валун, рассчитывая силы на каждый шаг и оценивая скользкую поверхность камней. Не хотелось упасть в самый ответственный момент и рассыпать прах таким вот неподобающим образом. Да и вообще, не хотелось высыпать прах на себя в случае падения. До валуна он добрался благополучно, и уже на нем опустился на колени, почувствовав, как намокла ткань брюк. До этого искупались только края брючин, но теперь мокрые пятна появились и на коленях. Цукаса специально выбрал самые темные штаны, чтобы такие неприятные детали не бросались в глаза. Он осторожно открыл урну, вспомнив при этом разговор о «Могиле светлячков». С прахом Рёхэя ничего недостойного точно не случится – он уже был в безопасности. Осторожно склонившись над водой и упираясь рукой в каменную поверхность, Цукаса тонкой струйкой высыпал прах в воду, видя, как он, почти растворяясь, сразу же уносился течением. – Прощай, – прошептал он. – Мы никогда не встретимся вновь, но я буду помнить тебя. Когда урна опустела, Цукаса поставил ее рядом с собой и опустил голову, отдыхая. Сделав это, он почувствовал умиротворение, о котором уже и забыл. Исида правильно поступил, отдав ему этот прах. Только теперь Цукаса понял, что отпустил все, что с ним случилось – он отдал долг человеку, с которым был связан некоторое время. Перед глазами стояло последнее движение Рёхэя – он потянулся рукой к пуговице на рубашке Цукасы, словно желая расстегнуть ее и перед смертью увидеть шрамы, а может, даже прикоснуться к ним. Цукаса вздохнул и, немного посомневавшись, опустил в воду саму урну с крышкой. С ними тоже следовало попрощаться. Цукаса, не вставая с колен, поклонился, почти коснувшись лбом камня. Это было завершение. На обратном пути Соквон уже встретил его посреди реки – он держал его за руку и вел к берегу по камням. Наверное, он понял, что после церемонии Цукаса мало что понимал и плохо ориентировался в пространстве. Они не стали задерживаться на берегу и прошли дальше, отходя от реки. Только когда шум воды затих, они обнялись, и Цукаса закрыл глаза, сжимая теплое тело Соквона. – Спасибо, что был со мной здесь, – прошептал он. Соквону, наверняка, было неприятно видеть, как Цукаса прощался с Рёхэем, но он все выдержал и разделил с ним этот момент. Это следовало ценить и никогда не забывать. * Переночевав в маленькой гостинице прямо рядом с лесом, они сразу же отправились в Ямагату. Соквон обнимал Цукасу всю ночь, благословляя прохладные северные ночи, которые даже летом позволяли липнуть к живому телу под тонким одеялом и не получать за это подзатыльники. Цукаса был очень податливым, и хотя они не занимались сексом, эта ночь прошла без сожалений. Соквон даже подумал, что надолго ее запомнит. Утром они сели в самолет и долетели до аэропорта Джунмачи, от которого было рукой подать до Ямагаты. После вчерашней прогулки по лесу, занявшей несколько часов, они оба все еще были уставшими, но Цукаса все равно выглядел иначе – в нем ощущалось спокойствие, которое передавалось и Соквону. Конечно, часть с Ямагатой тоже была важной, но самое главное они сделали. Соквон настолько устал думать о Рёхэе, что уже никак не относился к своему участию в прощании с ним, но зато результат того стоил. Наблюдая за Цукасой, стоявшим на валуне посреди реки, Соквон был уверен, что никогда не простил бы себя, если бы пропустил этот важный момент его жизни. Для Цукасы это имело значение – погребение Рёхэя и достойные проводы. Неважно, что думал Соквон – его чувства здесь не были главными. В Ямагате они зашли в небольшой ресторан и для начала выпили кофе, чтобы немного отойти от перелета. Сидя у окна и глядя на пустовавший тротуар, Цукаса вздохнул и признался, что боялся идти в общественную баню и встречаться с ее хозяином. – Он любит Рёхэя. Помнит его еще ребенком. Именно поэтому часы должны быть у него, и я сам так решил, но сейчас мне довольно-таки страшно, – сказал он, допивая кофе. – Меня просто дрожь пробирает от одной мысли, что придется сказать ему все. – Так и не говори, если не спросит. А если спросит, бояться нужно мне, потому что я его убил, – сказал Соквон. Страхи оказались напрасными. Хозяин общественной бани сразу узнал Цукасу и даже обнял его как старого знакомого, а потом пригласил в дом. В первой половине дня в бане почти не было людей, так что можно было немного посидеть в тишине. Уже в доме Цукаса поклонился и сказал, что Рёхэй умер. Старик сразу сник и замолчал, видимо, заставляя себя как-то справиться с этой новостью. Цукаса попросил прощения за то, что принес дурные вести, но хозяин еще раз обнял его и продержал так, наверное, целую минуту. Соквону даже стало неуютно от того, что этот человек так вцепился в Цукасу, но он напомнил себе, что дедушка был убит горем. – Спасибо, что сказал, сынок, – вздыхая и, наконец, отпуская Цукасу, поблагодарил хозяин. – Его родители никогда не считали меня кем-то серьезным, а ведь я тоже любил его. Дзиро… Дзиро был таким противным мальчишкой, что я его не очень жаловал. Мне было интересно, что из него выросло, но я никогда не любопытствовал. Вот Рёхэй – другое дело. Я знал, что семья когда-нибудь убьет его, а мне ничего не скажут. И я буду беспокоиться о нем впустую. Ты меня успокоил. Спасибо тебе. Цукаса осторожно вынул из портфеля коробку с часами и протянул ее дедушке, держа обеими руками перед собой – самыми кончиками пальцев. Как вещь, принадлежавшая ныне умершему человеку, эти часы считались очень ценными, и обращаться с ними нужно было с уважением. – Это его часы, – сказал Цукаса, ожидая, когда дедушка примет коробку. – Это последнее, что осталось. Его кремировали в той же одежде, в которой он умер. Хозяин принял коробку и сразу же открыл ее, но через секунду вернул крышку на место. – Ты решил, что они должны быть у меня? Я и сам через год-другой на тот свет отправлюсь, – улыбнулся дедушка. – Самое важное – они будут у человека, который любит его, – ответил Цукаса. – А ты не полюбил, – даже не спрашивая, а утверждая, еще раз улыбнулся хозяин. – Я тебя понимаю. Нельзя заставить себя. Ты был честен с ним, так что тебе нечего стыдиться. Он был счастлив, когда вы приезжали в последний раз. Это важнее всего – то, что произошло при жизни. Пока он был жив, ты относился к нему хорошо. Часы я, конечно, буду хранить. Спасибо за такую честь. Он угостил их теплым молоком, а потом отпустил, поблагодарив еще раз напоследок. Соквону показалось, что старик был благодарен еще и за то, что часы оставили ему, а не вдове Маэда. Может быть, это было и неправильно, но Рёхэй сам не хотел, чтобы его вещи хранились в доме. Этот дедушка мог позаботиться о его памяти – Цукаса рассказывал, что хозяин общественной бани хранил множество воспоминаний, связанных с детством Рёхэя, словно тот был его сыном. Уже после обеда Соквон показал Цукасе дом, в котором кастрировал Им Хиёля. Отдав часы и выполнив последнюю часть своего долга, Цукаса посветлел лицом и явно вздохнул с облегчением. Теперь, когда их руки не обжигали вещи Рёхэя, они могли немного поездить по городу, посетить местные достопримечательности, которых было очень мало, посмотреть на канал, по которому лосось идет на нерест. Сейчас никакого лосося не было, но канал все равно выглядел красиво – искрил в лучах летнего солнца и одновременно дышал прохладой. Можно было разглядеть даже темные водоросли на мелководье – вода была прозрачной и чистой. Стоя на мосту, Цукаса взял его за руку и крепко сжал ее, без слов благодаря за поддержку. – Для тебя это было непросто, – сказал он. – Но я благодарен. – Эти моменты делают тебя тобой, и если я могу видеть их своими глазами, то не собираюсь ничего упускать, – сказал Соквон. Они решили остановиться в Ямагате на ночь, позвонив няне Еын и предупредив об этом. Соквон мог вернуться домой в понедельник после обеда, когда дети возвращались из садиков. Конечно, пришлось ответить на целый поток вопросов, потому что дети прыгали вокруг няни и выкрикивали все, что приходило в голову, так что няне пришлось включить громкую связь и позволить им поговорить с Соквоном и Цукасой. Эта детская конференция состоялась уже вечером, и, пожелав малышам спокойной ночи, они почти упали на кровать. Сил на душ почти не оставалось, и Соквон дал себе полчаса, чтобы немного отдохнуть. Путешествие по Японии оказалось выматывающим для них обоих, так что Цукаса рядом с ним тоже не шевелился. – Наверное, я пойду первым, – приподнимаясь на локтях, сказал Цукаса через пару минут. – Куда это ты без меня? Вместе пойдем, – укладывая его обратно, возмутился Соквон. – Потерпи немного, я сейчас отойду. Цукаса хмыкнул и улегся обратно. Его голова едва коснулась подушки, когда телефон Соквона зазвонил. Они оба подумали, что это была няня или Пёнхи – кто-то из дома. Но это был незнакомый номер. – Кто знает твой японский номер? – встревожился Цукаса, поворачиваясь набок. Конечно, он подумал об Исиде или еще о ком-то из клана, поскольку другим людям японский номер Соквона не был известен, но ответить все равно было нужно. Соквон ругнулся сквозь зубы и принял настойчивый звонок. – Добрый вечер, – раздался почти испуганный женский голос. – Это… это звонит мать Андо Ханы. Когда-то… еще весной вы вернули мою девочку домой, но она ничего не рассказала, а сейчас… Соквон уселся на кровати, и Цукаса поднялся следом, внимательно глядя на него. Динамик был достаточно сильным, и Соквон знал, что Цукаса все слышал, поскольку сидел совсем рядом. – Андо Хана? – переспросил Соквон, не веря своим ушам. Он даже посмотрел на Цукасу и сдвинул брови, ничего не понимая. До этого момента он был уверен, что девушка, которую он встретил в Акихабаре, приснилась ему. Точнее, даже не только девушка, а Акихабара, улица, сутенер, гостиница – все это казалось каким-то размытым сном. Соквон подумал, что именно этот сон и положил начало странным не то галлюцинациям, не то фантазиям, сводившим его с ума все время, пока он думал, что Цукаса был мертв. – Да, Андо Хана, – повторила женщина. – Она представилась вам как Рэйна. Моя дочь все мне рассказала месяц назад, и с тех пор я каждый день звонила на этот номер, но он был отключен. А сегодня… сегодня мне повезло. Я хочу поблагодарить вас за то, что вернули ее домой. – Я не… не думаю, что заслуживаю благодарности, – ответил Соквон, теряясь под внимательным взглядом Цукасы. – Я довольно грубо говорил с ней. – Это было полезно. Вы спасли моего ребенка. Я буду вечно вам обязана. – Никому вы не обязаны, – вздохнул Соквон. – Как она? Она здорова? – Она в порядке. – Не плачет? – Плачет. Теперь реже. – Ну… со временем, я надеюсь, перестанет. Она хорошая, раз вернулась к вам. Желаю вам обеим избавиться от плохих воспоминаний. И не думайте, что что-то должны, я сделал это… не знаю, как так получилось. Мне это было даже нужнее, чем ей. – Нет, я не согласна, – возразила женщина. – Вы ведь спасли ее жизнь – что может быть важнее? – Самое главное, что сейчас все хорошо, – вздохнул Соквон. – Пожелайте ей удачи от моего имени. Спасибо за звонок. Больше ни о чем не беспокойтесь и уделяйте время только себе и Хане. Он довольно неловко попрощался, а потом опять упал на подушки. Цукаса не стал ложиться и теперь смотрел на него сверху, ожидая объяснений. Пришлось все ему рассказать, начиная с момента, когда ему всучили урну с чьим-то прахом и, заканчивая отбытием самолета, на котором Хана отправилась домой. Цукаса слушал внимательно, не перебивая и ничего не спрашивая. Соквон мало что помнил, но в общих чертах рассказать все-таки смог, уже на ходу понимая, что если бы все это ему просто приснилось, то собрать воспоминания в единую картинку он бы точно не смог. Все произошло в реальности. – Я горжусь тобой, – положив ладонь на его живот, сказал Цукаса. – Ты сделал доброе дело. Многие от горя начинают творить всякий мрак, стараясь сделать больно окружающим – как бы отомстить за свою собственную боль. А ты сделал добро. – Я не знаю, зачем я это сделал. Как ты понял, всякого дерьма я ей тогда тоже наговорил. – Но зато она тебя послушалась, – сказал Цукаса. – Я горжусь, и ты тоже должен собой гордиться. – Полежи со мной, давай гордиться вместе, – предложил Соквон. – Нет, давай в душе вместе гордиться, – ответил Цукаса, все-таки поднимаясь с кровати. Это предложение звучало очень заманчиво, но Соквон так устал, что сомневался в своих силах. Хорошо, что все сомнения оказались напрасными. * Очень не хотелось звонить Эбихаре, но Цукаса настаивал, так что пришлось сделать это. Соквон хотел по-тихому смыться из Токио, а теперь это желание пришлось отодвинуть подальше. Он даже удивлялся тому, что Цукаса, у которого почти не было друзей, теперь был так решительно настроен. Впрочем, удивляться тоже не стоило – для него Кисараги и Эбихара были не только приятелями, они ведь разделили с ним те самые двадцать два дня, проведенные в плену у Рёхэя. Да и он для них был не просто старым знакомым, а человеком, спасшим их жизни. Так что эта встреча была необходима. Сидя в кафе рядом со станцией Синдзюку, Цукаса предложил поехать на синкансене до Фукуоки, а оттуда взять «Принцессу» и добраться до Пусана. Это было очень неожиданное предложение, но Соквон понял его смысл – они летали самолетами, ездили на машинах, осталось только прокатиться на поезде и вернуться домой на яхте. К тому же, на борту «Принцессы» он еще никогда не задерживался. – Хорошо, – кивнул он. – Сможешь с ней справиться? – Конечно, – без сомнений ответил Соквон. – Твоя скорлупка совсем крошечная, и панель у нее меньше, чем у «Солнцеискателя». А пока будем плыть, полежим в твоей спаленке. Идея с синкансеном казалась довольно непривлекательной, но Соквон решил, что мог бы просидеть несколько часов в поезде рядом с Цукасой, при условии, что рядом было бы поменьше людей. Цукаса сказал, что в это время синкансен не перегружался, и до Фукуоки можно было добраться без проблем. Они даже договорились купить билеты в самом хвосте, чтобы можно было не тревожиться из-за взглядов посторонних людей. Они бы так и продолжали обсуждать планы, если бы не появились Кисараги и Эбихара. Эти парни выглядели прекрасно – они были хорошо одеты, да и держались уверенно. Эбихара поприветствовал их поклоном, а Кисараги поклонился только Соквону – Цукасу он сгреб в крепкие объятия, и тот совсем не возражал. – Курусу, – предостерегающе позвал его Эбихара, вложив в это имя странную интонацию. Казалось, что он обещал убить, а не просто обращался к Кисараги по имени. Судя по всему, эти двое сблизились. Они говорили о том, что теперь сняли отдельную квартиру рядом с Кабукичо, но под конец лета планировали переехать поближе к Сибуе. Квартира Эбихары пока что пустовала, потому что ему было неуютно в ней появляться, и он даже решил, что продаст ее и потратит эти деньги на обучение в университете, если это понадобится. Он начал учиться – пока что занимался с репетитором в частном порядке, потому что посещать старшую школу в своем возрасте уже не мог. Кисараги, которому старшую школу закончить все-таки удалось, присоединялся к занятиям и оплачивал половину, потому что ему было нужно освежить в памяти основные предметы. Соквон смотрел на него и думал, что Кисараги мог бы и раньше поступить в университет, но, возможно, ему не хватало смелости или решимости. Теперь, когда его жизнь едва не оборвалась, он, наверное, по-новому оценил все ее реальные перспективы. Эбихара выглядел счастливым, несмотря на то, что ему приходилось постоянно одергивать Кисараги. Он обращался к нему по имени, и Соквону казалось очень забавным то, что сам Курусу звал Эбихару по фамилии. Наверняка этот суровый парень не выносил свое имя «Хината». Цукаса задавал самые разные вопросы, пытаясь узнать, нужна ли им помощь, но их ответы убедили его, что все в порядке. Парни явно были довольны своей жизнью, о них можно было не переживать. Они также спросили, где он жил и чем занимался, и Цукаса ответил, что возобновил свою работу – теперь он занимался дизайном не только полиграфии, но и интерьеров в небольших помещениях. – Когда у вас будет время, приезжайте к нам в гости, – попросил Эбихара, глядя Цукасе в глаза. – Я хочу продолжать с вами общаться. Соквон даже улыбнулся. Это было мило – такой немногословный и серьезный Эбихара вдруг произнес эти теплые слова. Цукаса кивнул и пообещал обязательно навещать их, когда будет в Токио, правда, сразу же предупредил, что такое будет случаться редко. Они обменялись номерами и решили созваниваться по возможности, Эбихара сказал, что обязательно напишет, если они пройдут тест первой ступени и получат право сдать экзамены в университет. Они оба решили заняться корпоративным менеджментом, и Соквон с трудом удержался от шутки про трудоустройство в компании Рюдзи, которую он хотел открыть через несколько лет. Конечно, они не стали бы работать на клан даже в таком виде – с этих парней было уже достаточно. Потом Эбихара сказал, что ездил на север Хонсю и встречался с уцелевшими китайцами. Теперь им дали японские имена, и они работали в первом блоке текстильной фабрики, открывшейся совсем недавно. Цукаса никогда их не видел, но попросил показать их фотографии, и Эбихара охотно отдал ему телефон с заранее открытой папкой. Соквон просматривал фото вместе с ним. На первых снимках был красивый китаец, обедавший в столовой вместе с остальными рабочими, а на следующей порции фотографий была девушка, стоявшая у ворот из профилированного листа. Наверное, за этим забором и находился производственный блок. Эти двое на фотографиях выглядели счастливыми и здоровыми. И раз уж они позволили Эбихаре сделать эти фото, значит, относились к нему хорошо. Соквон перевел взгляд на Цукасу, и заметил, что тот листал фотографии вперед и назад, и его взгляд буквально светился. Все-таки стоило встретиться с Эбихарой и Кисараги – это время точно не было потрачено впустую. * После довольно долгой поездки на синкансене они сразу нашли в порту «Принцессу», и пока Цукаса возился с кухонной плиткой, Соквон задавал настройки автопилота, чтобы добраться до Пусана без происшествий. День заканчивался, и по расчетам Соквона домой они должны были добраться примерно к пяти часам. Цукаса ждал его на крошечной палубе, где умещались только два шезлонга с квадратным столиком. Они ни разу не смогли посидеть на палубе «Солнцеискателя», потому что встречались зимой, и тогда пронизывающий ветер был слишком сильным и неприятным, но теперь, в разгар лета можно было и попробовать посмотреть на море. Соквон поставил на стол пластиковую бутылку с газированной водой и уселся в свободный шезлонг. Ветер был мягким и приятным, а море казалось очень близким. Ход «Принцессы» почти не ощущался, и создавалось впечатление, что они просто покачивались на волнах, хотя это, конечно, было не так. Цукаса лежал в шезлонге, сложив руки на животе, и клетчатая рубашка, в которую он успел переодеться, придавала ему какой-то домашний вид. Он повернулся к Соквону, и очень по-доброму улыбнулся. – Мы едем домой, – сказал он.