Не дай мне упасть

Зеницу находился в том состоянии перед пробуждением, когда ты уже начинаешь воспринимать сигналы от окружающего мира, но еще не вполне осознаешь, снятся ли они тебе или это реальность, которая нагло вторгается в твой уютный мирок хрупкой дремоты и пытается выдернуть навстречу делам и проблемам действительности. В этой дремоте он ощущал, что спать ему не то, чтобы неудобно, — он, в конце концов, мог спать где и когда угодно, — но все-таки не совсем привычно. Подушка и матрас были жестковаты, явно не его собственные, да и материал постельного белья грубоват. Но вместе с тем все это было ему подозрительно знакомо. Слышался шум деревьев из приокрытого окна, шум колес изредка проезжающих машин, шум голосов. Все это было обыденно и ясно, однако скрежет стула, как будто бы на нем кто-то ерзал, шуршание карандаша, стираемого о бумагу — всего этого не должно было быть в его комнате уж точно. Это не могло быть чем-то кроме сна, вот только перед глазами уже нет картинки, только белесая, переливающаяся иногда бликами пелена. Глаза совершенно не хотели открываться, и заставить их было трудно, но убедиться в том, что ничего странного в его комнате не происходило, Зеницу тоже было нужно. Сейчас было уже, кажется, утро, а привидения не любят появляться в лучах солнца, но все-таки вдруг? Нужно было обязательно открыть глаза на мгновение, чтобы только увидеть пустую комнату, и можно было спать дальше. За письменным столом, который стоял возле кровати, сидел черноволосый ребенок и что-то, кажется, раскрашивал. Точнее, он не совсем сидел — стул был для него слишком низок, поэтому мальчик стоял на нем коленями для удобства, а локтями опирался уже на столешницу и спокойно, не обращая внимания на Зеницу, занимался своими делами. Истошный крик заставил его вздрогнуть, оставив на бумаге длинную, некрасивую полосу, перечеркивающую рисунок, выронить карандаш и едва ли не упасть со стула. Агацума, в свою очередь, не забывая, вопить, запутался в одеяле и грохнулся с кровати. — Призрак! — бледный и перепуганный, Зеницу барахтался на полу, в то время как мальчик, спрятавшись за стулом, с не меньшим ужасом смотрел на него. Но услышав эту реплику, он, кажется, успокоился и даже разозлился. — Ты что, с ума сошел? Я не призрак. — А кто? — Агацума перестал барахтаться. — Рокута. — А… Зеницу проморгался и повнимательнее посмотрел на ребенка. Это и впрямь был Камадо Рокута, младший брат его лучшего друга. Да и, в общем-то, сама комната тоже принадлежала лучшему другу — вот почему она казалась парню такой странной, но знакомой. Только как же он здесь оказался, если точно засыпал у себя дома и в своей кровати? Рокуте эти вопросы задавать, скорее всего, было бесполезно. Нужно было как-то выпутываться из одеяла, а потом уже идти искать кого-нибудь взрослого, чтобы внести ясность в происходящее, но одеяло было сильнее него. Оно, подобно смирительной рубашке, крепко и туго обернулось вокруг его худого тельца и отпускать явно было не намерено. Бросив взгляд, не содержавший ни капли сочувствия, на Агацуму, мальчик убедился, что тот не собирается причинять ему какой-либо вред, да и вообще теперь обездвижен. После этого Рокута облегченно выдохнул и быстро скрылся за дверью. Через какое-то время в эту же дверь вошел Танджиро. Нос у него был в муке, а вид слегка рассеянный, но стоило ему увидеть Зеницу, он улыбнулся без тени злорадства — мягко и тепло, как бабушка, давно не видевшая своих внуков. — Рокута сказал мне, что ты его напугал, — помогая другу освободиться от одеяла, произнес он. — Он тоже меня напугал! Ты можешь себе это представить? Я проснулся не пойми где, в комнате какой-то ребенок… Я подумал, что он — призрак. Как только Зеницу получил возможность осмотреть себя с ног до головы, он отметил, что одет в одну пижаму. При этом обычной одежды, которая обязательно бы тут была, если бы он оставался ночевать у Камадо сам, не наблюдалось. Не были и никакого рюкзака с его вещами, и вообще создавалось ощущение, что он сюда телепортировался. — А что я тут делаю? Теперь Танджиро улыбнулся хитро и весело, словно обстоятельства, ввиду которых Агацума оказался в его постели, смешили его. Так оно, в общем-то, и было. — Ты сам сюда пришел в пять утра. — В смысле?! — Да вот, понимаешь… — Танджиро сел на кровать рядом с Зеницу. — Такая история. Встал я пораньше, чтобы пойти в пекарню. Тут звонок в дверь, а там ты стоишь. В пижаме, но в кроссовках зато, — Камадо усмехнулся. — И говоришь мне такой: не надо есть этот суп, я слышал, как официантка в него плюнула. — Чего, блин? Какая официантка? — Это тебя надо спросить. — Нет, подожди… Я что, опять ходил во сне? Лунатизм был не самым приятным аспектом жизни Агацумы. К счастью, инциденты происходили в последнее время довольно редко, так что все практически и забыли о такой особенности его организма. Повезло, однако, что он в этот раз пошел домой к Танджиро, а не к бывшему дому Иноске, например, в котором давно уже живет совершенно другая семья. Или еще куда-нибудь, где его ночные похождения не закончились бы так легко и замечательно, как у семейства Камадо. Вдруг Зеницу густо покраснел и снова замотался в одеяло. — Эм, это самое, а…девочки же меня не видели, правда? — Нет, не видели… — Танджиро посмотрел на друга с некоторым замешательством. Ну, а даже если бы и увидели, то что? Пижама у Агацумы была вполне закрытая, и стесняться тут было особенно нечего. Да и к тому же, они были так долго и тесно знакомы, что Зеницу был им словно родной брат — а уж все дети Камадо друг друга в пижамах видели регулярно. Однако осуждать друга за такое поведение и заставлять его спускаться вниз в таком виде, раз уж ему было стыдно, никто не собирался. — Ах, точно! Я сейчас схожу к тебе домой и принесу одежду. — Нет! То есть да, то есть… — Зеницу схватил поднявшегося было Танджиро за руку и удержал. — Мне надо с тобой кое о чем поговорить… Без лишних ушей.

***

После того, как Агацума наконец переоделся и поел, а Камадо — благополучно получил разрешение сегодня больше не помогать, друзья отправились на неспешную прогулку по району. Было не слишком ранее утро и привычно беспощадное в конце лета солнце не успело еще прогреть улицы пригорода достаточно хорошо. Легкий ветер лениво шевелил ветви деревьев и волосы прохожих, располагая к весьма приятной прогулке. На улице их едва ли могли подслушать. Учитывая, что они не стояли на месте, а хоть и медленно, но шли куда-то, какая-нибудь слежка на уровне слышимости разговора была бы легко замечена. Это позволяло секретничать у всех на виду, не заботясь о незнакомцах, которые не придадут значения их словам, случайно услышанным, и не заботясь обо всех тех, кому слышать не полагалось — они далеко. — Слушай, это дело, то есть, этот разговор, который я хочу с тобой поговорить, ну… — Зеницу путался в своих мыслях. — Он про Ренгоку-сенсея… Точнее, про Кайгаку, но про Ренгоку тоже… Так, ладно. Я сейчас по порядку расскажу. Танджиро только кивнул, подтверждая свою готовность внимательно слушать. От детей от слышал и куда более непонятные объяснения, так что теперь манера речи Зеницу особого замешательства у него не вызывала. Как, впрочем, и то, что он хотел рассказать что-то про Кёджуро. У Камадо и мысли не возникло, что это может быть что-то…плохое. — Значит так. Это было пару дней назад и у нас с Кайгаку была запись, — Агацума начал загибать пальцы на руке, словно имел в голове какое-то определенное количество элементов, которые должен был озвучить. — Запись закончилась поздно и он куда-то пошел без меня, а я пошел за ним, чтобы, ну, посмотреть, куда он там собрался. И в общем, он, оказывается, пошел в Кабуки-Чо! Там он пошел в какой-то бар. Ну, я сначала туда не собирался заходить, но потом встретил Узуй-сана. И вот, Узуй-сан сказал, что этим баром заправляет мафиозник и что Ренгоку-сенсей когда-то часто туда ходил. И вот, я очень хочу узнать, что там за дела у Кайгаку… И хотел спросить у Ренгоку-сенсея, ну про этот бар то есть, а не про Кайгаку. Правда ли это про мафию и все такое… Но я же не могу сам к нему пойти! А ты же с ним… Ну это самое. — Ладно, хорошо, — Танджиро пожал плечами, понимая, что Зеницу хочет, чтобы он спросил об этом у Кёджуро. — А что за бар-то? — Ну, вот названия я не помню… Но я могу тебе описать, как там внутри! — Давай. Пока Зеницу объяснял расположение интерьера, Камадо невольно задумался о словах своего друга. Ему не то, чтобы даже не хотелось верить, что его возлюбленный может быть связан с якудза, скорее… Все это попросту звучало, как сказка. Когда он слышал это слово — мафия — единственное, что приходило ему в голову, это ассоциации с каким-то фильмами, старыми и не очень. Вся эта теневая преступная жизнь не казалась настоящей для того, кто жил слишком спокойно, не ввязываясь ни в какие передряги, в довольно мирное время. Это все было больше художественным вымыслом для него, таким же, как магия, драконы, демоны-людоеды и все прочее, чем пугают детишек. Но даже если отбросить ту часть, в которой он мог быть связан с преступностью, разве не было странно то, что он в принципе часто посещал подобные заведения в подобном квартале? Ну то есть, это не было странно в глобальном смысле, но все же… Если подумать, с того дня в учительской, они больше не возвращались к этому вопросу. В этом не было необходимости — полученный тогда Танджиро ответ был вполне понятным, а их последующие совместные посещения этого клуба были продиктованы особыми обстоятельствами. Но что касается других заведений… Впрочем, Зеницу ведь сказал «когда-то ходил». Никто, в конце концов, не в праве осуждать людей за их бурную студенческую юность, тем более, что они трое и сами успели побывать в одном «интересном» местечке. И все же мысль о том, что он действительно многого не знает о своем молодом человеке вдруг заставила Танджиро почувствовать себя некомфортно. Не то, чтобы они никогда не обсуждали прошлое, не рассказывали друг другу забавных историй, но чего-то про частые посещения баров Камадо и не слышал. Конечно, может быть, что это не та часть биографии, которой стоит гордится и хвастать перед школьником, будучи при том учителем, но сейчас Танджиро не казалось это важным. Куда значительнее ему казалась необходимость знать друг о друге как можно больше, не скрывать ничего. С этой точки зрения сам Камадо находился в невыгодной позиции. Помимо того, что он был младше, сама его жизнь могла уместиться в несколько скучных предложений. Большая семья, любимая пекарня, веселые друзья. Детский сад, начальная школа, средняя, старшая… Если забыть о тех детских и довольно невинных, хоть и веселых приключениях с Зеницу и Иноске, ему не о чем было рассказать и соответственно нечего было скрывать. А вот Ренгоку — скрывать мог что угодно от убийства до жены. И Танджиро даже не знал, что предпочел бы больше. — Вроде запомнил, — ответил он Зеницу с безмятежной улыбкой. — Спрошу при встрече. — О, смотри. А там не Ренгоку-сенсей? Агацума показал пальцем на парня возле торгового автомата. И в самом деле — эти золотые волосы с алыми переливами трудно было с чем-то спутать. Вот только рост, телосложение и, кажется, возраст этого паренька заставляли задуматься о том, не стоит ли Зеницу сходить на прием ко врачу, чтобы проверить зрение. Помимо очевидных сходств, различий у Кёджуро и этого человека было слишком много различий. Впрочем, он не совсем ошибся. — А, нет. Это его брат, — лицо Танджиро озарилось сияющей улыбкой. — Сенджуро-кун! Взяв в руки выданную ему автоматом баночку, Ренгоку вздрогнул и обернулся на зов. Взгляд был его напуганным — но не в той степени, когда пугаешься внезапного громкого звука, а в той, которая может появиться на лице человека, чьей жизни угрожает опасность. Однако заметив и узнав Танджиро, парень заметно расслабился и помахал ему рукой, прикладывая прохладную банку к тому месту на своем лице, где уже назревал синяк.