Не дай мне упасть

Стоило Сенджуро открыть утром глаза, он невольно нахмурился от той тишины, которой была объята квартира. К тому, что старший брат мог быть на работе в этот не столь уж ранний час, юноша привык, а вот не слышать из-за тонких стен храпа отца было странно. Тот постоянно уходил куда-то вечером, но к рассвету обычно возвращался, громко ругаясь и вообще создавая страшный шум, умудряясь перебудить не только сыновей, но и всех ближайших соседей. Те, правда, давно перестали жаловаться, то ли оставшись под сильным впечатлением после столкновения с Шинджуро лицом к лицу, то ли благодаря Кёджуро, который умел договориться. Так или иначе, этим утром все было абсолютно тихо. Никто не шумел на рассвете, возвращаясь домой, и никто не храпел теперь в соседней комнате. Не слышно было и каких-то иных признаков жизни — хлопанья на кухне дверцами шкафов и холодильника в попытках найти что-нибудь, что можно было быстро закинуть в рот и снова запереться; сонного топота куда-нибудь в сторону туалета или в кои то веки душа; попросту ругани на бубнеж из телевизора или радио. Совсем ничего. Сенджуро был в квартире один. Это было настолько непривычно, что вызывало даже небольшую тревогу. Они с Кёджуро толком не знали, куда ходит отец по ночам, и потому переживали об этих его похождениях. Ходил ли он на какую-то подработку, чтобы достать себе денег на выпивку, как однажды сказал брат, или попросту предавался пьянству где-то вне дома — с человеком его характера и в его состоянии могло случиться что-нибудь плохое. Он мог попасть в полицейский участок за драку или распитие в общественных местах, его могли ранить какие-нибудь уличные хулиганы, он мог попасть в больницу, мог…да, пожалуй, что угодно могло с ним случиться. И потому каждый раз, когда утром он громко хлопал дверьми, ронял что-то, матерился на всю квартиру — они с Кёджуро все-таки испытывали облегчение от того, что он вернулся. Но сегодня все было иначе. Сенджуро осторожно поднялся с кровати, глянул на часы, чтобы убедиться, что время, в которое обычно возвращается отец, давно прошло, и прокрался в коридор. Он действительно крался в полном смысле этого слова, боясь, что его могут заметить, услышать или увидеть — ведь если отец все-таки дома, это могло вызвать проблемы. Сенджуро почти не дышал и медленно, неслышно наступал ногами на не скрипящий, к счастью, пол, вытягивая при этом шею, словно бы так он мог лучше рассмотреть, есть ли кто-нибудь на кухне или в ванной. Однако еще не доходя до туда, он увидел, что дверь в комнату отца открыта. Сколько Сенджуро себя помнил, такого не бывало. Отец всегда очень злился, если кто-нибудь пытался зайти к нему, и всегда плотно закрывал дверь, когда покидал комнату. Может быть, вчера он уходил в спешке или же дверная ручка испортилась, однако факт оставался фактом. Это было лучшим свидетельством того, что отца не было дома. Ренгоку в нерешительности застыл на месте, не зная, как же ему поступить. С одной стороны, ему казалось, что дверь лучше закрыть — во-первых, оттуда доносился не самый приятный запах, а во-вторых, отец мог решить, что кто-нибудь заходил к нему, и ничем хорошим это не закончится. Но с другой стороны, что, если отец помнил о том, что не до конца закрыл дверь, уходя? Да и потом, Кёджуро же ее тоже не закрыл… Вдруг Сенджуро вздрогнул от мысли, которая пришла ему в голову. А что, если это Кёджуро заходил туда и оставил открытой? Может быть, прибирался или что-то вроде того… Даже если Сенджуро старший брат запрещал даже приближаться к отцу, для него самого всегда действовали другие правила. Все же он был старше, сильнее и…ближе знаком с отцом, наверное? Если подумать, о своем отце Сенджуро знал довольно мало. Его имя, немного о его прошлом, из того, что рассказывал старший брат, нынешнее положение дел и его внешность. Словно бы он был кем-то чужим, каким-то случайным знакомым, о котором ему доводилось слышать байки. И это было до ужаса странное чувство — никогда не общавшись с человеком, толком не зная его, не имея никаких причин любить его (по сути, причин для ненависти было даже куда больше), — все-таки ощущать какую-то с ним связь. Беспокоиться за него, а одновременно с этим и за себя, потому что знаешь, что к нему лучше даже не подходить, не смотреть в его сторону, не думать о нем. Даже простая мысль о том, что он может прийти и увидеть дверь открытой, и что из этого может получиться, заставляла все его нутро холодеть. Наверное, нужно было позвонить Кёджуро и спросить у него, что ему делать. И все-таки что-то вроде любопытства, скорее даже порочное искушение, которое не принесет ничего, кроме беды, заставило его заглянуть в щель, чтобы посмотреть, что же там, в этом запретном для него мире. Судя по запаху — ничего приятного, но слишком уж интересно было хоть одним глазком взглянуть. Он даже не будет заходить, ни в коем случае. Просто заглянет. Множество пустых стеклянных бутылок, что занимали собой значительную часть комнаты, стали в это ясное утро инструментом в руках яркого солнца, которое через их призму заполняло бликами все помещение и слегка ослепляло юношу, пытавшегося удовлетворить свое любопытство. Но ничего особенно необычного там не было, в этой комнате. Ни сказочной страны, ни портала в другое измерение, ни золота-бриллиантов. Помимо бутылок, виднелся еще старый телевизор на подставке, где-то возле бутылок же валялся радиоприемник. Кусок шкафа, на полу — футон, грязный и помятый, а еще… На самом футоне и вокруг него, на полу, валялись какие-то бумажки или карточки… Трудно было разглядеть, что же это такое. Сенджуро чуть нахмурился, думая уже, что пора бы уходить отсюда, когда вдруг понял — это фотографии. Стоило ему опознать на них женский силуэт, столько раз обведенный глазами на той, другой, единственной фотографии с НЕЙ, которая у него была, он уже особенно не думал о собственной сохранности. Он забыл и о злости отца, и о том, что хотел позвонить брату, забыл обо всем, ведомый уже даже не любопытством, а чем-то иным, почти греховным желанием коснуться запретного, получить то, чего он никогда не имел, но что, как ему казалось, должно было принадлежать ему, на что он имел право, и гораздо больше права, чем кто бы то ни было другой. Когда Сенджуро переступает порог комнаты, пути назад, кажется, уже нет. Он как будто стоит на краю обрыва и ножом перерезает страховочную веревку. Отец может вернуться в любой момент, и Сенджуро просто не успеет выбежать из комнаты. Да ему бы лучше вообще не находиться в квартире на момент его возвращения, потому что бог знает, что взбредет ему в голову, но ни один разумный довод сейчас не может сравниться с желанием взглянуть на эти фотографии. На фотографии, где была запечатлена мама. Он опустился на колени и начал осторожно подбирать фотокарточки. Почти все они были цветными, но на некоторых все равно лежал тот отпечаток прошлого, который давал понять, что фото сделано очень давно — то ли некая нечеткость изображений, то ли какая-то приглушенность цветов. Только одна из фотографий была монохромной — но не черно-белой, а коричневатой. Это была свадебная фотография его родителей. Отец на ней был мало похож на себя нынешнего. Если посмотреть невнимательно, то можно было решить, что это Кёджуро, однако все-таки между ними было достаточно много различий. Мама тоже была куда моложе, чем на той единственной фотографии, которая была в распоряжении Сенджуро — там маме уже за тридцать, они вместе с Кёджуро в день его поступления в среднюю школу, возле ее ворот. И пусть даже на той фотографии мама выглядит достаточно молодой и красивой, здесь ее легко принять за совсем юную девушку. Впрочем, ее осанка, взгляд, манера держаться уже тогда были весьма строгими, кажется. Здесь были и другие их совместные фотографии с отцом возле каких-то достопримечательностей, но куда чаще на изображении присутствовала только одна мама. Иногда еще с ребенком, видимо, Кёджуро. Нашлась тут и фотография ощутимо куда более новая, тоже с ребенком — с ним самим. Увидев это, Сенджуро ощутил жгучее желание спрятать ее, забрать себе, но он понимал, что нельзя. Даже сам факт того, что он находился в этой комнате сейчас, трогал тут что-то, ставил его в затруднительное положение. Он понимал, что у отца едва ли идеальная зрительная память, он просто не мог помнить, как и в каком порядке валялись на полу эти фотографии, но почему-то Сенджуро казалось сейчас, что он точно это помнил. Что даже если Сенджуро сейчас бросит все и уйдет, и закроет дверь, и что угодно сделает, его все равно вычислят и ничем хорошим это не закончится. На самом деле, отец никогда не делал с ним ничего ужасного. Кричал только иногда, даже скорее ворчал, но на этом все — то ли потому, что младший его сын и сам предпочитал обходить отца стороной и не связываться с ним, то ли еще почему, но даже несмотря на это, Сенджуро не мог его не бояться. Сама манера Шинджуро проявлять себя в этот мир — громко и грубо — пугала достаточно сильно, особенно такое тихое и слабое создание, как Сенджуро. Это подкреплялось еще и увещеваниями Кёджуро ни в коем случае не приближаться к нему. И потому даже пусть инцидентов никогда не было, Сенджуро не сомневался в их возможности и в том, что они непременно произойдут, стоит ему сделать что-нибудь не так. Когда первая волна любопытства схлынула, когда он просмотрел таки все фотографии, до которых смог дотянуться, хотя бы мельком, на него вновь накатил ужас от осознания того, где он находится и чем занимается. Ему до боли хотелось смотреть на эти фотографии вечно, изучать каждую линию, чтобы хоть как-то восполнить то, что было ему недоступно — в его воспоминаниях не было ни единого эпизода с живой еще мамой. Она умерла слишком рано, он был еще слишком маленьким, чтобы запомнить ее. Но он понимал, что надо поскорее из этой комнаты уходить и что, возможно, эти фотографии он больше никогда не увидит. Юноша поднял голову и оглядел комнату. Она была совсем крохотной, куда меньше той, которую делили они с братом, и по сути то, что он увидел в щелочку, и было всей полнотой картины того, что было внутри. За исключением единственного — кроме фотографий на полу, в углу, оказывается, валялся еще целый альбом. Толстый и явно заполненный, он был открыт и Сенджуро видел, что даже на этой странице еще есть какие-то фото. Но стоило ему приподняться, чтобы взглянуть и на этот альбом, он услышал тяжелые шаги, — пока что за пределами квартиры — громкие ругательства и скрежет ключа в замке. Сердце его упало. Немедленно бросив фотографии, которые были еще у него в руках, Сенджуро, не помня себя, бросился прочь из комнаты, заскользив по начищенному полу и едва не грохнувшись по дороге. Но все-таки прежде, чем отец оказался в квартире, он успел запереться в туалете и осел там на пол, лбом прижимаясь к двери, тяжело дыша. Словно бы это был не его родной отец, а какой-нибудь убийца или злобный дух, преследовавший его, как в фильмах ужасов. К горлу подступала тошнота одновременно с комом, предвещающим слезы. Нет-нет, надо успокоиться. Ничего же не будет, да? Его на месте преступления не застали. Сейчас отец опять закроется в комнате и не будет выходить оттуда весь день, а Сенджуро быстро оденется и уйдет гулять. Может быть, сходит к Кёджуро в школу. Да, верно. Даже завтракать не будет, по дороге купит что-нибудь или вроде того. Только бы убежать поскорее, скрыться. Словно бы он и впрямь совершил преступление. Наконец Сенджуро слышит характерный хлопок. Знакомый, тот, которого именно они всегда ждут и прислушиваются — хлопок двери в комнату отца. Значит зашел, закрылся. Все хорошо. Юноша делает глубокий вдох, спускает воду в унитазе для убедительности, выходит и…сталкивается с янтарными — точно такими же, как у него самого, — глазами, полными тихой ярости. — Ты, щенок, в мою комнату заходил?! — Шинджуро не то, чтобы кричит, но слова его громкие. Сын сразу же втягивает голову в плечи и смотрит виновато и со страхом, делая шаг назад. — Н-нет. — Нехрен врать! — вот теперь это действительно крик. Мужчина заносит руку и хватает Сенджуро за распущенные еще после сна волосы, сжимая болезненно и заставляя поморщиться. — Дверь была открыта! Я совсем тупой, по-твоему?! — Она… Она с утра была открыта… Я не заходил… — За дурака меня держишь?! Еще и спёр наверняка что-нибудь! А ну отдавай! — Шинджуро резко встряхнул мальчишку, от чего тот вскрикнул. Этот звук, может быть, в каком-то смысле отрезвил мужчину, потому что тут же он отпустил сына, продолжая при этом сверлить его злобным взглядом. — Я ничего не брал… — Сенджуро осторожно прикладывает руку к голове, стараясь не то заглушить болевые ощущения, не то защититься от новых возможных нападков. — Зачем бы мне… Последняя фраза явно была лишней. Он не сказал ничего такого, но лицо Шинджуро кривится в резкой гримасе злости. — Ах ты!!! Ну конечно, тебе небось этот наплёл… Что, считаешь своего отца отбросом, да? Брезгуешь даже смотреть на меня, да? А ну голову поднял! — Сенджуро испуганно и послушно поднимает глаза. — Ну да, конечно, я вижу… Я тебя научу отца уважать! Стоит ему занести руку, как юноша зажмуривается, словно бы если он не увидит — ничего не случится. Но это, конечно же, не спасает. Резкий удар заставляет его упасть на пол, но как ни странно, боль в плече, которым он задевает стену при падении, и боль в области копчика немного заглушают боль от удара отца. Но все-таки Сенджуро не открывает глаз до тех пор, пока не слышит снова — на этот раз не обманный — хлопок двери. Как только демон скрывается в своем логове, юноша, забывая дышать, забывая о боли, срывается с места и бежит в комнату. Наскоро одевается, хватает рюкзак, кое-как завязывает волосы и вылетает из квартиры. Бежит прочь, не видя куда, не зная куда. Только бы подальше. Очнулся он только тогда, когда был уже достаточно далеко от дома. Это был все еще его район, привычный и знакомый, но все-таки отсюда до их квартиры было идти довольно далеко. Сенджуро и не помнил, шел ли он сюда или бежал — скорее всего, бежал, потому что ужасно хотелось пить. Ноги и руки дрожали, а скулу саднило, но это было не особенно важно. Главное, что он далеко и… Отец же не пойдет за ним, да? Не будет искать, правда? Заметив автомат с напитками, Ренгоку выдыхает и подходит к нему, чтобы купить себе что-нибудь — приложить к больному месту, попить и успокоиться. Он с трудом представлял себе, как вернется домой. Ему ни в коем случае не хотелось туда возвращаться, пусть даже и Кёджуро будет там, но ему совсем некуда было пойти. К тому же, старший брат будет волноваться, если он решит пойти ночевать к какому-нибудь «другу» безо всякой на то причины. Рассказывать ему обо всем произошедшем совсем не хотелось. В конце концов, Кёджуро ведь говорил ему… Предупреждал не подходить к отцу, не заходить в его комнату, не злить его. Да, Сенджуро сам виноват, что вывел отца, и брат наверняка будет ругаться, поэтому лучше ему не рассказывать. А синяк… Синяк, ну… Поскользнулся в ванной, упал, ударился, вот и синяк. Несмотря на то, что опасность миновала, сердце все никак не успокаивалось и руки не переставали дрожать. Он понимал, что нужно перестать думать об этом, чтобы успокоиться, но не мог. Сенджуро и раньше боялся отца, ходил перед ним, опустив глаза в пол, чувствуя себя почему-то виноватым просто за собственное существование, а что же будет теперь? Теперь-то он и правда сделал что-то плохое, теперь он действительно виноват. Ему теперь будет еще страшнее находиться с отцом просто в одной квартире, постоянно ожидая мести за этот единственный случай. Хотя, конечно, его как будто бы уже наказали за эту провинность, но что, если нет? Ну или, может быть, все обойдется и отец забудет обо всем. Порой он, кажется, забывал даже собственное имя, не говоря уже о своих детях, так что, может, и об этом случае забудет? Но Сенджуро виделось, что теперь отец постоянно, сталкиваясь с ним случайно, будет сверлить его ненавидящим взглядом и искать поводы, чтобы ударить лишний раз. А может быть, и поводов искать не будет… И Кёджуро не будет рядом, чтобы защитить его. Нет, возвращаться домой было слишком страшно… Но и не мог же он остаться ночевать на лавочке! Вдруг его кто-то окликнул, заставив вздрогнуть и испуганно оглянуться. Нет, голос слишком молодой и вряд ли отец стал бы называть его «Сенджуро-кун», да и звать бы вообще вряд ли стал, но Ренгоку был слишком перепуган сейчас, чтобы себя контролировать. Однако стоило ему понять, кому принадлежал этот голос, на душе сразу стало ощутимо легче. Он улыбнулся в ответ и помахал рукой, прикладывая холодную банку с напитком к лицу. — Привет, — поздоровался он с Танджиро, когда тот подошел к нему, и вопросительно посмотрел на второго парня. — Ах, это мой друг, Агацума Зеницу. — Приятно познакомиться, — Зеницу неглубоко поклонился. — Ренгоку Сенджуро, — тот поклонился в ответ, глядя немного смущенно на нового знакомого. — А что у тебя с лицом? — нахмурился Танджиро. — А, это, — с трудом скрывая нервозность и стараясь казаться беззаботным, Сенджуро пожал плечами. — Да так, просто…эээ…поскользнулся в ванной. — Вот как, — Камадо, кажется, не до конца поверил его словам, но в его глазах отражалось нежелание принимать те мысли, которые вдруг возникли у него в голове. Ренгоку показалось, что он (неизвестно откуда) знает обо всем произошедшем и тоже осуждает его. — Будь осторожнее. Тебя точно никто не обижает? — Н-нет… — Ну если кто обижает, то обязательно скажи нам, — вдруг хвастливо произнес Зеницу, задирая нос. Танджиро глянул на него немного удивленно, поскольку во всех драках он обычно был тем, кто уговаривал их убегать, ныл за их с Иноске спинами и только изредка, когда его самого уже начинали бить, предпринимал что-нибудь. — Да, верно… Мы тебе всегда поможем, — улыбнулся Камадо и нежно погладил Сенджуро по голове, замечая, что сегодня его волосы убраны достаточно неряшливо по сравнению с тем, как это было в их первую встречу. Но пожалуй не стоило придавать этому значения, может, ему просто лень было причесываться. Это можно понять. С трудом заставив себя не закрывать глаза и не втягивать голову в плечи, когда Танджиро протянул к нему руку, Ренгоку почувствовал приятное тепло после этого ласкового жеста. С тех пор, как Камадо появился, ему стало гораздо спокойнее. Он почти и забыл обо всем, что произошло. — Нет, меня правда никто не обижает, — Сенджуро улыбнулся в ответ. — Но спасибо. Когда выяснилось, что у него нет никаких дел, ребята предложили ему погулять вместе и он охотно согласился. В любой другой ситуации, наверное, ему было бы очень неловко гулять со случайным знакомым, чужим другом, таким, как Зеницу. Он бы чувствовал себя третьим лишним. Но именно сейчас, даже если бы Танджиро не втягивал его так искусно в разговор, и если бы Зеницу не был таким болтуном, ему было бы приятно почувствовать себя даже и лишним, только бы не быть одному. Но как ни странно, ему было действительно интересно с ними. Даже просто слушать, о чем они говорят между собой. Это напоминало ему почему-то о детстве — тогда тоже было интересно слушать, о чем говорят взрослые. Но теперь он не чувствовал себя исключенным из разговора, не ощущал, что ему ни в коем случае нельзя вмешиваться, потому что он все равно ничего не понимает. Теперь они были на равных и Сенджуро просто ждал, когда ему будет, что сказать. За оставшуюся часть дня они, наверное, несколько раз обошли район и к тому времени, как начало смеркаться, вернулись к дому Сенджуро. Уже забытый за день ужас этого утра тревожным воспоминанием уколол Ренгоку, но все-таки ему не было уже так страшно возвращаться туда. Может быть, ему в какой-то мере передалось спокойствие Танджиро, но сейчас утренний инцидент уже не казался катастрофой. Просто… Ну было и ладно. Неприятно, конечно, но теперь-то ведь все должно было быть хорошо? — О! — лицо Танджиро вдруг озарилось радостной улыбкой, похожей на ту, которой он встретил и Сенджуро, но гораздо счастливее. — Кёджуро…эээ…сан… — он смущенно посмотрел на Зеницу, который сделал вид, что ничего не замечает необычного. Кёджуро, видимо, тоже только сейчас возвращался с работы и был приятно удивлен, увидев брата в компании своего возлюбленного. Против Агацумы он, конечно, тоже ничего не имел, но он явно не был главным блюдом сегодняшнего вечера. Скорее мешал, но не прогонять же его теперь. — Добрый вечер, — поздоровался он со всеми сразу, обведя присутствующих взглядом чрезмерно учительским, словно бы проверял посещаемость. После этого быстрого взгляда он остановился на лице Танджиро и они обменялись нежными улыбками. Зеницу все это время пытался смотреть куда-нибудь в другую сторону, чтобы не смущать Камадо и себя. Площадка возле дома, где они стояли, была освещена достаточно хорошо. И пусть Сенджуро уже забыл, что отец наградил его сегодня приличным таким синяком, он от этого никуда не исчез, а потому не мог быть не замечен братом, несмотря на темноту. Стоило Кёджуро перевести внимательный взгляд на Сенджуро, улыбка сразу же пропала с его лица и он нахмурился, наклоняясь и приподнимая чужое лицо за подбородок, заставляя его немного повернуться, чтобы разглядеть получше. — Что это? — голос его прозвучал строго, словно бы он готов был отчитывать брата. — Упал. Поскользнулся…в ванной, ударился. — Неужто? — Кёджуро прищурился. — Сенджуро. Это же ОН тебя так? Младший брат опустил глаза и поджал губы, не отвечая. Он не ожидал, что Кёджуро догадается обо всем так быстро. Он не мог даже найтись, что бы еще соврать, не мог даже настоять на своей предыдущей лжи, и только, как нашкодивший щенок, мог опускать голову и скулить. Действительно жалкое зрелище, наверное. Что же теперь будет? — Подождите здесь. С этими словами Кёджуро скрылся в глубине дома.