Не дай мне упасть

В квартире темно, словно бы никого и нет. Только одна несчастная, почти неразличимая полоска света вырывается из-под двери комнаты, в которой неразборчиво шумит радио, кажется, сбившееся с волны. Не похоже, чтобы кто-то в здравом уме стал слушать такое, так что, наверное, тот, кто включил это радио, уснул. Ну или…был не в своем уме, что тоже весьма вероятно. Вздохнув, Кёджуро включил свет в коридоре, а затем громко и настойчиво начал стучать в дверь. Ему было уже все равно, спит отец или не спит, пьян он или в кои то веки трезв — сейчас он перешел все границы терпения своего старшего сына. Было тяжело это признавать, но когда бабушка при их первой и единственной встрече на похоронах матери ругала Шинджуро последними словами, она, кажется, была права. Когда говорила, что он был не достоин их дочери, что он — ничего из себя не представляющий безответственный болван, который не способен обеспечить достойную жизнь жене и детям… И много чего еще. Наверное, в самом деле были правы родители мамы, когда не хотели отдавать ее этому человеку. Наконец, после нескольких минут продолжительного размеренного стука, с той стороны послышалось недовольное ворчание, похожее на ворчание старой собаки. Проснулся. Но все-таки Кёджуро не перестает стучать до тех пор, пока отец, уже взбешенный этим звуком, не открывает дверь. — Чё тебе надо… Не получал давно?.. — похоже, он и на толковую ругань сейчас не способен. И смотрит так, словно не может понять, кто перед ним, но на всякий случай угрожает. — Я хотел поговорить, — жестко и холодно ответил Кёджуро, стараясь не морщится. От отца сильно пахло спиртом, так что хотелось отвернуться поскорее и откашляться, но Ренгоку уже привык. Ко многим вещам, к которым обычному человеку привыкать бы не стоило. — Поговори-и-и-ить, — передразнил его Шинджуро, хрипло усмехаясь, и оперся о дверной косяк. — Какие мы важные! Чего изволите, ваше благородие? — Ты ударил Сенджуро сегодня. — Кого? А…Этого щенка, твоего брата… Кёджуро едва удалось переместить свою ярость в сжатую челюсть и кулаки. «Этого щенка, твоего брата» — он говорит это так, словно Сенджуро не его сын. А может быть, и они оба. Забыл о том, что они двое не случайно похожи так сильно на ненавидимое им отражение в зеркале, забыл, как долго и кропотливо выбирал им имена, отвечающие традициям его собственной семьи. Забыл о том, как переживал за свою беременную жену, стремясь исполнить каждый её каприз, забыл, как вместе с ней делил все заботы о детях. Всё это он забыл, всё это из его памяти стёр чёртов алкоголь. Теперь Сенджуро «этот щенок, твой брат». И Кёджуро наверное что-нибудь в этом духе. — Ну да… Он зашел в мою комнату, так что заслужил… — с безразличием произнёс Шинджуро, почесывая щетину. — Пусть держится подальше и я не буду его трогать. — Это не он. Это я был в твоей комнате. — Ты? — отец окинул взглядом юношу перед собой, который ростом был почти с него, не намного ниже. Прищурился, прикидывая, что тот куда как здоровее и явно не страдает от похмелья сейчас. И в итоге только недовольно фыркнул. — Ну чё, ошибочка вышла… — А меня ты ударить не хочешь? В порыве уже с трудом контролируемой злости Кёджуро схватил мужчину за ворот старой футболки и притянул к себе, заставляя заглянуть в глаза. Это было уже невыносимо — осознавать, что этот…ублюдок ударил Сенджуро не столько за его провинность, а за то лишь, что он не мог дать сдачи. С его старшим братом, пусть и было бы ему тоже пятнадцать лет, такой номер бы не вышел — но Сенджуро посчастливилось телосложением пойти в матушку, а темпераментом, наверное, в своё несчастное детство, на протяжении которого он, как будто никому не нужный, кочевал по рукам знакомых-приятелей-друзей, пока Кёджуро был на работе. А всё из-за кого? Но отец только снова растягивает губы в мерзкой усмешке, обдавая сына перегаром. Он сейчас как будто бы далеко от всей этой ситуации, оно и понятно — пьяница. — Твои глаза… — Что? — Когда ты злишься… Твои глаза прямо как у неё. Кёджуро разжимает руку на чужом вороте и с досадой встряхивает ею, словно пытаясь таким образом очистить. В первую секунду он с трудом понимает, о чём в очередном пьяном бреду говорит отец, но когда ему становится понятно, это только злит больше. — Если ты так хорошо её помнишь, — шипит он, — то почему позволяешь себе валяться здесь в собственной блевотине? Почему бьёшь ЕЁ детей? И при этом… Что ты там у себя делаешь? Дрочишь на её фотографии? Думаешь, ей бы это понравилось? — Да как ты смеешь… — А ты? Как ТЫ смеешь? Я никогда тебе ничего не говорил. Я жалел тебя, вкалывал на каких-то подработках, оплачивал квартиру, еду, всё. И тебе в том числе. А ты смотрел на всё это — до сих пор смотришь! — и тебе плевать. Плевать, что твой старший несовершеннолетний сын работает за семерых, плевать, что твой младший сын вообще не понятно где, не понятно с кем! Ты лежишь, пьёшь, и думаешь, что всё нормально, так должно быть, они там справятся как-нибудь. А я-то бедный, несчастный, у меня жена умерла — мне теперь можно нихрена не делать! — Я прекрасно знаю… — Прекрасно знаешь? Тогда почему ты до сих пор продолжаешь всё это? Почему не найдёшь работу, не станешь снова нормальным? — Это… — Может быть….В тот раз, когда бабушка сказала, что это ты свёл маму в могилу, она была и права? Кёджуро произносит это прежде, чем успевает понять, что именно он сказал. Эта мысль давно крутилась у него в голове, но он старательно отгонял её. Он знал, что наполовину только эта единственная фраза была виновата в нынешнем состоянии отца, но… Разве это не было в каком-то смысле правдой? Кёджуро достаточно плохо помнил недолгий период болезни мамы, в который она сгорела, как свеча. Они едва ли что-то могли сделать в самом деле… Но сейчас, глядя на то, какого страдальца строил из себя Шинджуро, невольно начинаешь задумываться — делал ли он достаточно для того человека, который якобы настолько сильно любил свою жену? Он и в тот период не побежал искать дополнительные способы заработка, чтобы достать дорогостоящие лекарства, он даже отказывался помириться с родителями мамы… Хотя, и те хороши. Что они там предлагали? Развод взамен на лечение? Нужно было убедить маму, что так будет лучше, раз уж так её любил, уйти, если это было нужно. Но нет. Сначала он решил, что он сам справится. А потом решил, что не справится больше ни с чем и бросил всё на Кёджуро. Нет, если бы ему предоставился шанс отмотать время чуть назад, он бы все равно сказал это снова. Хотя бы для того, чтобы увидеть и со всей жестокостью, накопившейся за годы в его сердце насладиться тем, как побледнел сейчас Шинджуро, как в его глазах мелькнуло осознание и понимание. Он сделал шаг назад, и Кёджуро захотелось добить его. — А сейчас что… Ты и нас с Сенджуро хочешь в могилу свести? — Да заткнись ты уже! Этот крик звучит громче из-за пустоты квартиры, и потому в нём острее ощущается чужое отчаяние. Шинджуро даже не пытается заставить себя не плакать, не пытается скрыть — он громко и некрасиво завывает, как подстреленный волк, оседая на пол. — Да знаю я, что никуда не гожусь! Но я ничего не могу!.. — всхлипывал он под холодным и презрительным взглядом своего сына. — Ты же знаешь… Меня не берут, а теперь-то и подавно… Я уже и не вспомню, как меч в руках держать, что там… — Ну на выпивку же ты где-то берешь денег. Ты бы просто мог… Тратить их не на выпивку, ради разнообразия, знаешь. — Да что там… Какие-то крохи… Кёджуро присаживается на корточки рядом с отцом. — Крохи, и то хорошо. Главное, в дом их нести, а не в магазин спиртного. Шинджуро поднимает глаза и смотрит на сына так, словно бы он рассказал ему что-то невероятное, что-то, что никогда и никому на протяжении многих тысячелетий существования человеческой цивилизации не приходило в голову. Откровение настолько ошеломляющее, что заставляет остановиться слёзы. — Да… Да… — всё еще всхлипывает отец. — Чёрт, как я жалок… — Угу, — сочувственно похлопывая его по плечу, Кёджуро даже не пытается отрицать. — Ну, мама бы сказала… Каждый должен делать то, что ему по силам. Так что если ты зарабатываешь не очень много, все равно лучше отдавать эти деньги мне. — Ладно… Я сегодня… Сегодня… Он рассыпается в каких-то обещаниях об исправлении, но Кёджуро почти их не слушает. Такое уже, кажется, бывало, и потому в это не особо верится. А может, ему всё это снилось? И сейчас снится? Чудесный сон о том, что отец исправляется, встает на путь истинный и они начинают жить прямо как настоящая семья. Прямо как раньше. Но глядя на этого мужчину, что трясущимися от алкоголя руками натягивает сейчас на себя потрепанную старую куртку, совсем в это не верится. Нужно было бы, пока он в таком состоянии, тащить его за уши в лечебницу, но… Сейчас там, внизу, его еще ждут Танджиро и Сенджуро. А этот — на сегодня пусть идет, куда хочет. Будет замечательно, если его сознательности хватит до конца рабочего дня…точнее, ночи и он в самом деле принесет впервые за долгое время в дом зарплату. Но верится слабо. Но… Это было, кончено, цинично, думать о таком, но вся эта история с Сенджуро стала неплохим козырем в рукаве. Если отец снова начнет пить, то можно будет просто напомнить ему об этом, вновь выдавить из него жестокими словами слезу и, скрутив, увезти на этот раз в лечебницу, на которую наконец появились какие-никакие деньги. Только вот… Теперь ничего уже не получится скрыть от Танджиро.