Не дай мне упасть

Тишину кухни разрывали только капли водопроводной воды, время от времени вырывающиеся из крана. Чай, к которому так никто и не притронулся с тех пор, как его разлили по чашкам, уже давно остыл. Настроение не особенно располагало к размеренному чаепитию. Никто из троих человек, сидящих за столом, не решался начать разговор. Во всяком случае, тот, кто пригласил двух других в эту кухню, и от кого все ждали начала, никак не мог подобрать верные слова. Мысли в голове путались, склеиваясь в неразделимый уже ком мусора. С чего не начни, Кёджуро казался себе жалким в любых возможных объяснениях — словно бы это он лично был виноват в поведении отца, да и вообще все ошибки Шинджуро лежали именно на нем. Он понимал, что нужно что-то сказать. Оправдаться за ложь, а вернее недосказанность перед Танджиро, рассказать ему обо всем, что происходило в его жизни… Но он не мог. Рассказывать об этом Тенгену за бутылкой алкоголя было легко. С ним тогда они были вместе практически на обочине жизни, в одной лодке. Перед ним не стыдно, он не станет шептаться за спиной, смотреть с жалостью, он все поймет. Рассказывать об этом кому угодно другому Кёджуро даже не собирался. Для него обмолвиться о трудном положении в семье было все равно, что выпрашивать милостыню, слишком сильно било по гордости. Любой из «нормальных» людей, кто узнал бы об этом, мог только с презрительным, фальшивым состраданием утешать его, начать делать унизительные поблажки, слишком переживать о его чувствах — к чему это? Чем меньше людей знает, тем лучше. Тем меньше его и его семью будут считать неполноценными. Тем более не хотелось, чтобы об этом всем когда-нибудь узнал Танджиро. Да, он никогда бы не отвернулся с отвращением, не убежал бы, не проявил к нему лживой жалости. Но проблема в другом — для него Кёджуро хотел быть сильным, надёжным. Как мог быть сильным и надежным человек, который даже в своей собственной семье не в состоянии навести порядок? Конечно, всегда можно сказать, что он просто не мог ничего сделать. Он был всего лишь подростком, когда все это началось, и постоянно был занят только тем, чтобы у них были деньги на жизнь. Но всё-таки, в конце концов, это только оправдания. Точно так же, как и отец, он пытался убежать от реальности, только, видимо, не в алкоголь, а в работу. Пока ты не дома, можно сколько угодно воображать себе, что все нормально — мало чем отличается от отцовских пьяных галлюцинаций. И от осознания того, что Танджиро не будет осуждать, было почему-то еще хуже. Он казался куда более зрелым, чем Ренгоку, пусть ему и было только 18. Впрочем, не так уж велика разница между ними — длиной в один педагогический бакалавриат. Это было удивительно в каком-то смысле. Камадо был тем самым редким ребенком, который вырос без особых лишений в любящей семье, окруженный друзьями, никогда не знающий в чем-то недостатка. Обычно считается, что именно такие дети — самые наивные, не приспособленные к «ужасам» взрослой жизни. Но Танджиро почему-то таким не был. Ему была свойственна доброта, — излишняя даже, пожалуй — но не наивность, не беспомощность перед огромным миром. Наверное, потому-то было вдвойне трудно открыться ему сейчас. Но это было необходимо сделать. И как можно скорее. Ночь за окнами всё больше сгущалась, и Танджиро следовало бы проводить домой, а не держать тут, изводя молчанием. Однако, снова же, Кёджуро не знал, что сказать и как сказать. Он уже понял, что Сенджуро рассказал Камадо о самой ситуации и, похоже, не было смысла повторять это. Оставалось только извиниться и…еще раз извиниться. В первый раз — за то, что был недостаточно честен, во второй — за то, что Танджиро пришлось быть свидетелем всего этого. — Кхм… — наконец начал Ренгоку. — Мне нужно было сразу рассказать обо всем. Прости. — Ничего страшного. Ровно тот же спокойный и мягкий голос, что и всегда. Конечно, Кёджуро не сделал ничего в самом деле такого уж невероятно плохого, но от такого скорого и безоговорочного прощения все равно не по себе. Пальцы непроизвольно дергаются. — Но я надеюсь, что больше такого не будет. Ренгоку поднимает взгляд, до того устремленный в чашку, на Танджиро. На лице того — легкое беспокойство и бесконечное понимание, но взгляд твердый, вопреки обычной рассеянной нежности. От этого создается ощущение, что это Кёджуро здесь ученик, а Камадо — его учитель, перед которым приходится оправдываться за плохое поведение. — Да мне больше и нечего скрывать, — сейчас эти слова, сказанные с тоскливой улыбкой, даже самому кажутся правдой. Танджиро кивает в ответ и они снова молчат. Для нового извинения нужно опять собраться с силами. — И, Сенджуро… Ты тоже прости. Это всё, — Кёджуро бросил взгляд на синяк младшего брата, — из-за меня. — Я не считаю тебя виноватым, так что тебе не за что извиняться. — Но… Сенджуро покачал головой и его брат послушно замолчал. Сейчас не было сил спорить, да и тем более, если он не хотел об этом говорить, не стоило заставлять его. Может быть, когда они останутся наедине, то смогут уладить все между собой. Снова переместив взгляд на Танджиро, Ренгоку понял, что и разговор с ним лучше оставить до лучших времен. Выслушивать извинения человека, которого не считаешь виноватым, всегда довольно неловко, и по своему возлюбленному сейчас он видел, что тот считал излишними какие-либо дальнейшие извинения. — Мне, наверное, пора, — робко произнес Камадо. Разговор не клеился, и потому Кёджуро не видел ни одной причины задерживать его, тем более, что он и сам думал о том же. Однако что-то внутри него не хотело отпускать сейчас Танджиро. — Хорошо. Мы тебя проводим.