Искупление

***

Рассвет принёс с собой тревожное молчание. Никто не обсуждал вчерашнее. Все понимали: слова закончились, началось действие. Дед Слава поднялся раньше всех и, шаркая по кухне, варил в медной турке кофе, хотя ни один вампир в доме кофеин не усваивал. Привычка осталась от человеческой жизни, которую он прожил так давно, что сам уже путал, была она или приснилась. Наташа вышла из комнаты босиком, бледная, с тёмными кругами под глазами. — Не спала? — не оборачиваясь спросил дед. — Нет. — И правильно. Перед таким делом спать грешно. Садись, кофейку налью. — Я же не чувствую вкуса. — И что? Ритуал, дитя моё. Кофе перед битвой пили ещё янычары. Правда, они потом всех резали, но это детали. Наташа невольно улыбнулась. В этом старике была какая-то невозможная сила: он умел одной фразой обрушить ужас до размера бытовой неприятности. — Дедушка Слава, — она обхватила чашку обеими ладонями, грея их, хотя тепла не чувствовала. — Вы видели ритуал Пробуждения раньше? Хоть раз? Старик сел напротив, прищурился. — Один раз. В 1612-м. Под Смоленском же, кстати. Полячка одна, из рода Пястов, несла в себе кровь Первых. Её пробудили в подземелье собора, где сейчас твой падре мечтает органную музыку запустить. — И что с ней стало? Дед Слава помолчал, крутя ложечкой в пустой чашке. — Три дня она была сильнейшим существом на земле. Видела сквозь стены, слышала мысли за версту, могла словом остановить сердце. На четвёртый день она забыла своё имя. На пятый перестала узнавать людей. На шестой мы её похоронили. Она попросила сама. — Вы её убили? — Я держал её за руку, пока она горела в рассветном солнце. Она выбрала уйти. Так и сказала: «Я уже не я, отпусти». Наташа поставила чашку на стол. Руки не дрожали. Она удивилась этому. — Я не она, — произнесла девушка. — Конечно нет. Ты упрямее. — Дед подмигнул. — И русская. А русские бабы, знаешь… коня на скаку, избу в огонь. Или наоборот. Не помню. *** К полудню квартира превратилась в штаб. Костик развернул на обеденном столе спутниковые снимки. Жан раскладывал медицинское оборудование. Аннушка проверяла оружие. Женёк, запертый в своей комнате, яростно стучал по клавиатуре, мониторя соцсети на предмет упоминаний странных событий в Смоленской области. Пол стоял у окна, сцепив руки за спиной. Он молился. Тихо, одними губами, по-латыни, хотя прекрасно понимал, что адресат его молитв давно отвернулся от существа, питающегося кровью. Аннушка подошла к нему сзади, но не коснулась. — Паш. — Да? — Ты ведь понимаешь, что ритуал может её убить. — Понимаю. — И всё равно не остановишь? Он обернулся. Глаза были сухими, но бесконечно усталыми. — А ты бы остановила? Перерождённые придут за ней в любом случае. Без ритуала она беззащитна. С ритуалом у неё хотя бы есть шанс. — Шанс потерять рассудок. — Шанс выжить. И спасти остальных. Я привёл её в этот мир, Аня. Я отвечаю за неё. Если бы я мог пойти вместо… — Не можешь. — Знаю. Они стояли рядом, не касаясь друг друга, и молчали. За стеной Женёк выругался на какого-то тролля в комментариях. Дед прикрикнул на него. Костик уронил карандаш. Обычная жизнь обычного вампирского гнезда. — Когда всё это закончится, — тихо сказала Аня, — я хочу, чтобы ты отвёл меня в свой костёл. Покажешь, где витражи красивые. — Покажу, — он еле заметно улыбнулся. — Если нас обоих не прикончат. — Оптимист. — Реалист. Я видел, что Перерождённые делают с теми, кто встаёт на их пути. И я знаю, что этих тварей в монастыре было тринадцать, а уничтожили мы троих. Десять ещё где-то бродят. Голодных. Злых. И теперь они знают о Наташе. *** Миша сидел в углу комнаты и рисовал. Сара дала ему бумагу и карандаши, думая, что ребёнку нужно отвлечься. Но то, что он рисовал, отвлечением назвать было трудно. Чёрный круг. Внутри — тринадцать фигур. В центре — алтарь. И над алтарём что-то, чего Сара не могла понять: не солнце и не луна, а нечто вроде глаза. Огромного, немигающего глаза с вертикальным зрачком. — Миша, — осторожно позвала она. — Что это? — Они его звали, — мальчик не поднял головы. — Говорили, что он спит. Что кровь его разбудит. — Кого? — Отца. Так они говорили. Отец всех. Он внизу. Сара похолодела. — Внизу — это где? — Под камнем. Под землёй. Глубоко-глубоко. Они пели ему, а земля тряслась. Сара осторожно забрала рисунок и вышла из комнаты. Через минуту она стояла перед дедом Славой, Полом и Винсентом, держа лист бумаги на вытянутой руке, будто он жёг ей пальцы. — Мальчик это нарисовал. Дед Слава надел очки, которые носил исключительно для вида, посмотрел на рисунок. Его лицо, обычно подвижное и ироничное, окаменело. — Жан, — позвал он тихо, но так, что француз услышал из другого конца квартиры и мгновенно появился в дверях. — Что? Дед молча показал ему рисунок. Жан побледнел, что для вампира было физиологическим подвигом. — Они не ритуал Объединения готовят, — произнёс дед Слава, снимая очки и устало массируя переносицу. — Они готовят Пробуждение. Только не Наташино. Его. — Кого — его? — спросил Винсент, переводя взгляд с одного вампира на другого. — Первый, — одним словом ответил дед. — Тот, от кого пошли все наши линии. Первый вампир. Он не умер. Он спит. И эти ублюдки хотят его поднять. В комнате стало очень тихо. Даже Женёк перестал стучать клавишами. — Шутите? — нервно спросил Костик. — Похоже на легенду, которую я бы предпочёл считать сказкой, — ответил дед. — Но сказки не рисуют восьмилетние мальчики, похищенные для жертвоприношения. Вертикальный зрачок. Око Пращура. Я видел его изображение единственный раз в жизни, на стене катакомб в Каппадокии. Мне тогда было лет четыреста. Я побежал оттуда так, что копыта Святослава до сих пор помнят тот камень. — Но если они хотят разбудить Первого, зачем им Наташа? — спросила Аннушка. — Замок и ключ, — мрачно ответил Жан. — Кровь линии Первых — это ключ. Ритуал — замок. Без крови потомка Он не проснётся. Они не просто хотели Наташину кровь для себя. Они хотели её для Него. Пол закрыл глаза. Его губы зашевелились, но не в молитве. Он считал. Считал дни, часы, минуты, которые оставались до того, как десять Перерождённых перегруппируются, найдут другой источник крови Первых или придут за Наташей. — Ритуал Пробуждения нужно провести сегодня, — сказал он, открывая глаза. — Не на закате. Сейчас. Немедленно. — Святилище не готово, — возразил старейшина, вызванный по телефону и только что вошедший в квартиру. — Обряды защиты не начаты. — Без защиты, — отрезал Пол. — У нас нет времени. Каждый час, что мы медлим, Перерождённые становятся ближе. Дед Слава посмотрел на Наташу. Девушка стояла в дверях комнаты, слышала каждое слово. — Ты как, девочка? — Поехали, — она сказала это так, будто собиралась не на битву за судьбу всех вампиров, а на утреннюю пробежку. Дед усмехнулся, покачал головой и полез в шкаф за мечом. — Один вопрос, — поднял руку Винсент. — Если этот Первый действительно существует и действительно может проснуться, что он из себя представляет? Насколько опасен? Все посмотрели на деда Славу. — Давай так, охотник, — старик застегнул на поясе ножны. — Всё, что ты знаешь про вампиров, всё, чего боишься, все кошмары, которые заставляют тебя пить свой Дербентский трёхзвёздочный, — это тень от тени того, что представляет собой Он. Если Первый проснётся, не будет ни людей, ни вампиров, ни охотников. Будет только Он и тишина. — Понял, — Винсент проверил обойму. — Значит, не даём ему проснуться. *** Два микроавтобуса выехали из Смоленска в час дня. Погода испортилась: серое небо, мелкий дождь. Для вампиров это было подарком, солнце не пробивалось сквозь тучи, и даже Пол, наименее чувствительный к свету, почувствовал облегчение. Святилище находилось в шестидесяти километрах от города, в лесной глуши, куда вела единственная грунтовая дорога, размытая дождями. Костик остался в городе с Мишей и двумя старейшинами, которые организовали дополнительную охрану. В первом микроавтобусе: Пол за рулём, Наташа рядом, Аннушка и дед Слава сзади. Во втором: Жан за рулём, Винсент, Сара, Женёк, которого взяли после долгих дебатов — парень обещал не лезть вперёд и оставаться при транспорте. — Я буду как бэтмен в фургоне, — заявил он. — Ты будешь как послушный мальчик, который сидит тихо и не высовывается, — отрезал дед. — Это я и имел в виду. Дорога шла через сосновый бор. Запах хвои проникал даже через закрытые окна. Наташа смотрела на мелькающие стволы деревьев и думала о том, что ещё неделю назад самой большой её проблемой был зачёт по патологической анатомии. — Расскажи мне о ритуале, — попросила она деда Славу. Старик помолчал, собираясь с мыслями. — Святилище, куда мы едем, старше меня. Старше Смоленска. Старше самого понятия «Русь». Его вырубили в скале ещё до того, как сюда пришли славяне. Кто — не знаю. Может, те самые Первые. Может, люди, которые им поклонялись. — Поклонялись? — Когда-то вампиры были… иными. Не прятались, не скрывались. Жили бок о бок с людьми. Одни народы считали нас демонами, другие — божествами. Третьи — просто иным племенем. Святилище — это место, где кровь Первых звучит громче всего. Как камертон. Ты войдёшь внутрь, и родовая память откроется полностью. Не обрывками, не видениями. Всё целиком. Тысячи лет, тысячи жизней хлынут в тебя разом. — И мне нужно будет удержаться? — Тебе нужно будет не утонуть. Представь себе реку. Горную, бурную. Ты стоишь посреди неё, а вода несётся мимо. Твоя задача — не дать течению унести тебя. Стоять на месте. Помнить, кто ты. Наташа Кострицина, студентка, капитан дебатного клуба, зеленоглазая зараза, которая довела профессора до укуса. Наташа фыркнула. Даже Пол за рулём едва заметно дёрнул уголком губ. — Серьёзно, дитя, — продолжил дед. — Тебе нужно что-то, что удержит тебя в настоящем. Воспоминание, чувство, имя. Что-то настолько твоё, что никакая древняя память не сможет его затопить. Наташа задумалась. Что у неё было настолько своего? Родители жили в Красноярске, она звонила им раз в неделю. Подруги по универу, с которыми она больше никогда не сможет нормально общаться. Квартира-студия с протекающим краном и постером Тимоти Шаламе на стене. — А если у меня нет ичего такого? — тихо спросила она. — Есть, — неожиданно сказала Аннушка. — Ты просто ещё не знаешь, что это. Пол свернул с дороги на едва заметную тропу. Микроавтобус затрясло на корнях и камнях. — Дальше пешком, — сказал он, остановив машину на небольшой поляне. Они вышли под моросящий дождь. Воздух пах мхом, грибами и чем-то ещё, металлическим, древним. Наташа почувствовала это сразу: пульсацию под ногами, как будто земля дышала. — Чувствуешь? — спросил дед. — Да. Как сердцебиение. — Это святилище. Оно знает, что ты здесь. Группа углубилась в лес. Сосны сменились дубами, потом ельником таким густым, что дневной свет едва пробивался сквозь кроны. Тропа пошла вниз, в овраг, на дне которого обнажилась каменная порода: серый гранит с прожилками чего-то тёмно-красного, похожего на застывшую кровь. — Железная руда, — пояснил Жан, заметив настороженный взгляд Винсента. — Или оксид железа. Цвет естественный. — Конечно, — без энтузиазма кивнул охотник. Вход в святилище был почти незаметен: узкая расщелина в скальном выступе, затянутая корнями столетнего дуба. Дед Слава остановился и обернулся к отряду. — Дальше идут четверо: я, Наташа, Пол и Аннушка. Остальные охраняют вход. Жан, ты старший. Если через два часа мы не выйдем… — То что? — спросил Женёк. — То заваливай вход камнями и уезжай. — Дед сказал это без тени юмора, и все поняли, что он не шутит. Винсент шагнул вперёд: — Я хочу пойти с вами. — Нет, — покачал головой дед. — Там, внутри, сила крови обнажается. Для человека это смертельно. Тебя просто раздавит давлением. Даже стоять рядом с входом будет тяжело, поверь. — Я не привык прятаться, — упрямо сказал Винсент. — Привыкай, — отрезал старик. — Здесь не битва, а хирургия. Твоё дело — сторожить, чтобы нам не сунули нож в спину, пока мы оперируем. Сара положила руку Винсенту на плечо: — Он прав, Питер. Мы нужнее снаружи. Если Перерождённые выследили нас… Охотник стиснул зубы, но отступил. *** Внутри скалы было тепло. Не духота подземелья, а именно тепло, живое, как от огромного тела. Стены были гладкими, будто их шлифовали тысячи лет. На поверхности проступали рисунки, едва различимые в полумраке: фигуры людей, фигуры существ, которые людьми не были. Охота. Танец. Война. Смерть. Рождение. Пол зажёг фонарь, но дед Слава мягко отвёл его руку. — Не нужно. Здесь свой свет. Действительно, стены начали мерцать мягким багровым свечением, будто камень ожил. Наташа чувствовала пульсацию всё сильнее. Она билась в висках, в кончиках пальцев, в корнях зубов. — Мы близко, — прошептала она. Коридор вывел их в круглый зал, вырубленный в монолитной скале. Потолок терялся во тьме, но стены светились сильнее, обнажая центральный элемент: каменный круг на полу, выложенный из тёмного базальта, с желобками, расходящимися от центра, как лучи солнца. Или как вены. Дед Слава встал у края круга и повернулся к Наташе. — Входишь в центр. Садишься. Закрываешь глаза. Я буду говорить слова, которые помогут открыть память. Пол и Аннушка будут стоять по бокам. Если что-то пойдёт не так, они удержат тебя. — Физически? — И не только. Пол, у тебя есть то, что я просил? Монсеньор извлёк из внутреннего кармана небольшой флакон с тёмной жидкостью. — Моя кровь. Смешанная с кровью деда Славы и Аннушки, — пояснил он Наташе. — Три линии. Три якоря. Если ты начнёшь тонуть, мы будем тебя тянуть обратно. — Через кровь? — Через связь. Когда вампир пьёт кровь другого, между ними возникает нить. Тонкая, но прочная. Мы привязываем тебя к себе. Три нити, три точки опоры. Наташа взяла флакон, повертела в руках. — Когда пить? — Перед тем, как сядешь в круг. Всё до капли. Девушка посмотрела на каждого из троих. Дед Слава, древний, как сама земля под их ногами, с ироничной морщинкой у глаз, за которой пряталась бездна. Аннушка, строгая и нежная одновременно, сжимающая кулаки, чтобы не выдать волнение. Пол, её невольный создатель, с его вечной виной и вечной молитвой, мужчина, который убил, предал, солгал, а потом отдал жизнь служению, и всё равно нашёл способ грешить. — Спасибо, — сказала Наташа. — За всё. Если я не вернусь… — Вернёшься, — перебила Аннушка. — Ты же капитан дебатного клуба. Переспорь их там, внутри. Ты это умеешь. Наташа улыбнулась, откупорила флакон и выпила. Вкус был странный. Не такой, как кровь из кружки. Это было как проглотить три разных мелодии одновременно: низкий, гулкий баритон деда Славы; чистый, звонкий альт Аннушки; и тёплый, с горечью, тенор Пола. Три голоса сплелись внутри неё и зазвучали, как хор. Она шагнула в центр круга и села, скрестив ноги. Камень был тёплым. Живым. Пульс земли бился в унисон с её собственным. Дед Слава начал говорить. Это не был русский язык. Не был латынью, не был ничем, что Наташа слышала прежде. Но она понимала каждое слово. Они были древнее любого языка, древнее самого понятия «язык». Это были звуки, которые произносила земля, когда была молодой, и кровь, когда она впервые потекла по жилам существа, не являвшегося ни человеком, ни зверем. Стены засветились ярче. Желобки на полу наполнились светом, как руслы рек. Наташа почувствовала, как поток устремился к ней со всех сторон. И тогда память хлынула. *** Она увидела всё. Степи, которых больше нет. Горы, ставшие равнинами. Океан, покрывавший то, что сейчас называется Сахарой. Существа, бродившие по молодой земле, высокие, бледные, с глазами, которые светились в темноте. Они не были злыми. Они не были добрыми. Они были голодными. Вечно голодными. Она увидела Первого. Он не был чудовищем. Он был красив той жуткой, нечеловеческой красотой, которая заставляет сердце сжиматься от восторга и ужаса одновременно. Высокий, с кожей цвета лунного камня и глазами, в которых вращались созвездия. Он стоял на вершине горы и смотрел вниз, на людей, которые строили свои первые хижины, разводили свои первые костры. Он не ненавидел их. Он любил их. Так, как скульптор любит глину. Так, как пастух любит стадо. И эта любовь была страшнее любой ненависти. Наташа почувствовала, как её «я» начинает размываться, как контур рисунка под дождём. Тысячи жизней, тысячи имён, тысячи лиц хлынули в неё потоком, грозя затопить. _Кто я?_ Она не могла вспомнить. Было что-то… зелёное. Зелёные глаза. Чьи? Её? Нет, глаза были в зеркале, в ванной комнате, где капал кран. Кран… квартира… Смоленск… университет… Поток усилился. Лица предков наслаивались одно на другое, их голоса сливались в оглушительный хор. _Ты наша. Ты всегда была нашей. Отпусти. Позволь нам войти. Стань нами._ — Нет, — прошептала Наташа, но её голос потонул в рёве памяти. Она чувствовала, как три нити натянулись: дед Слава держал её снизу, как корни дерева; Аннушка справа, как ладонь подруги; Пол слева, как рука того, кто привёл тебя в мир, даже если этот мир оказался не тем, что обещали. _Я Наташа. Кострицина. Мне двадцать два года. Я из Красноярска. У меня протекает кран._ Хор смолк на мгновение, будто озадаченный. _Кран?_ _Да. Кран. В ванной. Капает уже три месяца. Вызвала сантехника, он не пришёл. Хозяйка квартиры сказала, сама чини. Я купила прокладку в строительном магазине, но не ту. Капает до сих пор._ Голоса предков замерли. Тысячелетняя мудрость, помнящая падение империй и рождение континентов, столкнулась с бытом российской студентки. И тогда Наташа засмеялась. Она засмеялась так, что стены святилища загудели, а свет в желобках пола забился, как пульс. Засмеялась, потому что поняла: её якорь, это не великое чувство, не любовь, не долг. Это капающий кран, недоеденная пицца на столе, непрочитанный учебник, неотправленное сообщение маме, недосмотренный сериал. Мелочи, из которых состояла её жизнь. Маленькая, короткая, нелепая жизнь, которой не было и двадцати трёх лет. Но это была её жизнь. И ни одна древняя сущность не могла её отнять, потому что для сущности эта жизнь была слишком мала и слишком нелепа, чтобы представлять интерес. Поток разделился. Наташа стояла посреди реки, и вода неслась вокруг неё, но не касалась. Она видела всё: прошлое, настоящее, возможное будущее. Видела, где спят Перерождённые. Видела паутину их связей. Видела место, где под толщей камня и земли бьётся ещё одно сердце, огромное, древнее, ожидающее. И она видела, как его остановить. *** Снаружи Наташа сидела неподвижно уже сорок минут. Пол и Аннушка стояли по бокам, держа руки над её плечами, не касаясь, но чувствуя исходящую от девушки силу. Она была как горячий ветер, обжигающий лицо. Дед Слава перестал говорить. Слова были не нужны. Святилище работало само, как механизм, запущенный тысячи лет назад. Наташа открыла глаза. Они не были зелёными. Не были чёрными. Они были золотыми, как янтарь, как закатное солнце, как мёд. И в них мерцали искры, которых Пол не видел ни у одного вампира за всю свою жизнь. — Я знаю, что делать, — сказала она. Её голос изменился. Нет, это по-прежнему была Наташа, но в нём появилась глубина, будто за каждым словом стояла тысяча голосов, поддерживающих её, как фундамент. — Первый не спит под монастырём, — продолжила она. — Он спит глубже. Под Гнёздовом. Под курганами. Дед Слава вздрогнул. — Гнёздово? Это же… — В десяти километрах отсюда, — кивнула Наташа. — Крупнейший курганный комплекс. Тысячи захоронений. Идеальное место, чтобы спрятать спящего бога. Перерождённые собирались провести ритуал в монастыре, но сам Первый лежит под главным курганом. Они выбрали монастырь, потому что оттуда есть подземный ход к Гнёздову. Древний, старше самих курганов. — Откуда ты… — Я видела. Предки показали. И они показали мне кое-что ещё. Наташа встала. Её движения были другими: плавными, уверенными, лишёнными суетливости новообращённой. Она протянула руку, и над ладонью зависла сфера мерцающего золотого света. — Слова Изгнания — не просто слова. Это код. Ключ, встроенный в кровь Первых, чтобы контролировать род. Если Перерождённые используют мою кровь, чтобы разбудить Первого, то я могу использовать свою кровь, чтобы погрузить его в вечный сон. Не на столетия. Навсегда. — Как? — хрипло спросил Пол. — Мне нужно добраться до него. Физически. Встать рядом с тем, что от него осталось, и произнести ритуал Последнего Усыпления. Мои предки знали этот ритуал, но у них не было повода его использовать. Они верили, что Первый спит вечно. Они ошибались. — А Перерождённые? — Они его чувствуют. Его пробуждение уже началось, медленно, как оттепель. Их мутация — побочный эффект. Чем ближе Первый к пробуждению, тем больше вампиров теряют рассудок и превращаются в Перерождённых. Он зовёт их во сне. Не осознанно. Просто… снится. И от его снов мир корёжит. Дед Слава тяжело опустился на камень. — Мы дураки, — прошептал он. — Тысячу лет думали, что Перерождённые — это мутация. Вирус. Дефект крови. А это был Он. Всё это время Он ворочался во сне, и каждый раз, когда вампир где-то на земле сходил с ума, это был Его кошмар. — И сейчас Он просыпается, — закончила Наташа. — Через несколько дней, может неделю, может две, Он откроет глаза. И тогда… — Тишина, — сказал дед. — Тишина, — подтвердила девушка. *** Они вышли из святилища и обнаружили, что мир за его стенами не изменился. Тот же мелкий дождь, тот же лес, тот же запах хвои. Женёк сидел на капоте микроавтобуса и читал фанфик. Сара точила нож. Винсент курил, хотя Жан уже дважды ему говорил, что от табачного дыма у него обостряется обоняние. Все разом повернулись к вышедшим. Увидели золотые глаза Наташи. Увидели лица деда Славы, Пола и Аннушки. — Ну? — спросил Жан. — Как? — Плохие новости, — сказал дед Слава. — Наташа жива, в своём уме, силу обрела. Это хорошие новости. Плохие: нам нужно лезть в могилу к самому первому вампиру на земле и убаюкать его навеки, пока он не проснулся и не устроил конец света. Пауза. — Круто, — сказал Женёк. — Я в деле. — Ты в машине, — рявкнул дед. — Где Гнёздово? — деловито спросил Винсент, уже разворачивая на колене карту. — Рядом. Двадцать минут езды. — Пол склонился над картой. — Вот здесь. Крупнейший археологический комплекс в регионе. Курганы IX-XI века. — А под ними что-то значительно старше, — добавила Наташа. Сара нахмурилась: — Перерождённые наверняка знают об этом месте. Они будут нас ждать. — Десять штук, — кивнул Жан. — Из тринадцати трёх мы уничтожили. Но десять Перерождённых — это серьёзная сила. — Я могу справиться с ними, — спокойно сказала Наташа. — Слова Изгнания работают. Но мне нужно сосредоточиться. Пока я буду произносить ритуал над Первым, кто-то должен удержать Перерождённых на расстоянии. — Вот тут и пригодится наш сводный оркестр, — усмехнулся дед Слава. — Четверо вампиров и двое охотников против десяти безумцев. Ну, бывало и хуже. — Когда? — спросил Винсент. — В 1812 здесь же, под Смоленском, их семеро на меня одного навалилось, — дед задрал рукав, показывая старый шрам на предплечье. — Трое ушли. Четверых я съел. В смысле, уничтожил. Винсент посмотрел на шрам, потом на деда: — Начинаю понимать, почему вы дожили до наших дней. — Потому что я не стою на месте, когда в меня стреляют, охотник. Ладно, хватит трепаться. Грузимся и едем. *** Гнёздовские курганы были окутаны туманом. В серой пелене холмы казались спинами огромных спящих зверей. Ни души, ни звука, только капли дождя и далёкий крик вороны. Наташа чувствовала его сразу, как только вышла из машины. Пульс. Глубокий, медленный, будто удары сердца размером с дом. Раз в минуту. Может, реже. — Он здесь, — сказала она, указывая на самый большой курган, возвышавшийся над остальными. — Перерождённые тоже, — тихо произнесла Аннушка, принюхиваясь. — Я чувствую их. Рассредоточены. Ждут. — Они знали, что мы придём, — сказал Пол. — Они знали, что Наташа придёт, — поправил дед Слава. — Мы для них помеха. Она — цель. Наташа обвела взглядом туманное поле: — Вход под курганом. Я чувствую его. На восточной стороне. Узкий проход, заваленный землёй, но я смогу его открыть. — Как? Девушка подняла руку. Золотое свечение окутало её пальцы, и земля на склоне кургана зашевелилась, осыпаясь, обнажая тёмный проём в камне. — Так, — просто ответила она. — Нескромно, — оценил Женёк из-за руля микроавтобуса. — Машина! — гаркнул дед. Парень нырнул обратно в салон. — План простой, — Пол обратился ко всем. — Я иду с Наташей вниз. Дед Слава, Аннушка, Жан, Винсент и Сара — наверху. Держите Перерождённых подальше от входа. Любой ценой. — Я иду с вами, — возразил дед. — Мне тысяча лет, я был в подземельях, где… — Ты нужен наверху, — перебила Наташа, и в её голосе прозвучала мягкая, но непреклонная сила. — Ты самый сильный боец среди нас. Без тебя остальные не удержат позицию. Дед хотел возразить, но поймал её золотой взгляд и замолчал. Потом кивнул. — Ну, давайте тогда, чего стоять, — он вынул меч из ножен. — Дождь мочит. *** — Они идут, — первой их почуяла Аннушка. Туман шевельнулся, и из него выступили фигуры. Не тринадцать. Не десять. Значительно больше. — Сколько? — прошептал Винсент. — Двадцать, — ответил Жан. — Минимум. — Откуда? — Зов, — мрачно сказал дед Слава. — Первый зовёт их во сне. Они стекаются к нему, как лососи к нерестилищу. Это не те десять из монастыря. Это другие. Со всей Европы, может, дальше. Перерождённые надвигались медленно, кольцом, окружая курган. Их тела двигались неестественно: слишком резко, слишком угловато, будто ими управлял кто-то, незнакомый с человеческой анатомией. — Наташа, — позвал Пол. — Нам пора. Девушка кивнула и шагнула к проёму в кургане. Обернулась на мгновение. — Спасибо, — сказала она, обращаясь ко всем. Дед Слава подмигнул: — Иди, дитя. Мы тебя дождёмся. Она и Пол скрылись в темноте кургана. Дед поднял меч и повернулся к надвигающимся фигурам. — Ну, — сказал он, чувствуя, как старая, знакомая ярость поднимается изнутри, — кто первый? *** Под курганом было темно. Не обычная темнота подземелья, а нечто более густое, более осязаемое. Темнота, которая давила на плечи и затыкала уши. Пол зажёг фонарь. Луч упёрся в стены, покрытые рисунками, похожими на те, что были в святилище, но более грубыми, более первобытными. Коридор уходил вниз, круто, как лестница. — Я чувствую его, — прошептала Наташа. — Он совсем близко. И он… видит сны. — О чём? — О нас. О крови. О голоде, который длится вечность. Они спускались молча. Воздух становился теплее с каждым шагом, а пульсация — сильнее. Наконец коридор вывел их в пещеру. Она была огромной. Потолок терялся во мраке, стены уходили в обе стороны, и Пол не мог различить их конца. Но его внимание мгновенно приковало то, что лежало в центре. Каменная плита. На ней — фигура. Или то, что когда-то было фигурой. Тело Первого не выглядело как труп. Оно не разложилось, не окаменело. Оно выглядело так, будто существо прилегло отдохнуть и вот-вот откроет глаза. Бледная кожа, высокие скулы, длинные тёмные волосы, разметавшиеся по камню. Закрытые веки, под которыми что-то двигалось, как у спящего человека в фазе быстрого сна. И грудь. Грудь, которая едва заметно поднималась и опускалась. Раз в минуту. — Господи, — выдохнул Пол. — Его нет здесь, — тихо ответила Наташа. — Ни твоего Бога, ни чьего-либо другого. Есть только он. И мы. Она подошла к плите и положила ладони на каменную поверхность. По камню побежали золотые линии, повторяя рисунок вен. — Начинаю, — сказала Наташа. — Пол, стой у входа. Если кто-то попробует войти… — Я понял. Он отошёл к проёму, через который они вошли, и встал, сжимая в руке серебряный шприц, хотя знал, что против Перерождённого это бесполезно. Наташа закрыла глаза и начала говорить. Слова были другими, не такими, как Слова Изгнания. Эти были мягче, нежнее, почти колыбельной. Она пела Первому о сне, о покое, о том, что мир наверху больше не нуждается в нём, что его дети выросли и научились жить сами. Пульсация стала замедляться. Тело на плите дрогнуло, и Наташе показалось, что губы Первого чуть приоткрылись. Наверху, у кургана, началась бойня. *** Дед Слава рубил Перерождённых с методичностью и мастерством, отточенным столетиями. Его меч описывал дуги, от которых тёмные тела распадались в прах. Рядом Жан орудовал двумя серебряными клинками, двигаясь с грацией, несовместимой с его обычной фланёрской манерой. Аннушка стреляла из модифицированного оружия, которое дал ей Винсент: пули, начинённые серебром и святой водой, замедляли Перерождённых достаточно, чтобы дед или Жан могли нанести финальный удар. Винсент и Сара работали в паре, как механизм: она выслеживала и фиксировала цели, он стрелял из арбалета с ювелирной точностью. Серебряные болты не убивали Перерождённых, но пригвождали к земле, давая вампирам время для уничтожения. Но их было слишком много. — Они прибывают! — крикнул Жан, отсекая голову одному из атакующих. — Из леса ещё идут! — Держим линию! — рявкнул дед, встав спиной к входу в курган. — Ни один не пройдёт внутрь! Перерождённый прыгнул на деда сверху, с вершины кургана. Старый вампир уклонился и рубанул тварь пополам. — Мне тысяча двести лет, щенок, — прошипел он. — Я видел Батыя. Ещё двое налетели одновременно. Дед убил одного, но второй успел полоснуть его когтями по боку. Кровь брызнула на траву. Аннушка бросилась к нему, но дед отмахнулся: — Царапина! Держи фланг! Женёк, сидевший в микроавтобусе, смотрел на побоище через лобовое стекло. Его руки тряслись. Он видел, как дед истекает кровью, как Жан едва уклоняется от удара, как Винсент перезаряжает арбалет трясущимися от адреналина пальцами. _Я обещал сидеть в машине._ Перерождённый пробил линию обороны и метнулся ко входу в курган. _Я обещал не высовываться._ Парень выскочил из машины и оказался на пути твари. Время замедлилось. Женёк не знал, что делать. Он не был бойцом. Он был пацаном, который читал фанфики и плохо понимал границу между реальностью и выдумкой. Но он был вампиром. И внутри него билась та же кровь, что и в деде Славе. Женёк не думал. Он просто действовал. Перехватил тварь за горло, рванул с нечеловеческой силой. Перерождённый рухнул. Парень упал вместе с ним, вцепившись руками в шею монстра, и рвал, рвал, пока голова не отделилась от тела. — Женька! — заорала Аннушка. — Я в порядке! — крикнул парень, весь в чёрной крови, стоя над грудой праха. Его глаза горели красным. Дед Слава увидел это и, несмотря на рану, ухмыльнулся: — Молодец, пацан. *** Под землёй Наташа продолжала петь, но ей становилось всё труднее. Первый сопротивлялся. Не активно, не сознательно, он ведь спал. Но его сны становились ярче, агрессивнее, и каждый кошмар ударял по Наташе, как волна. Она видела: Первый идёт по выжженной равнине. Под его ногами трескается земля. За его спиной — армия. Не Перерождённые, нет. Существа, которых ещё не было в мире. Которые появятся, если он проснётся. Порождения его бессмертного, безумного разума. _Уходи_, — услышала она. Голос был мягким, усталым, бесконечно одиноким. — _Позволь мне встать. Я так устал спать._ — Нет, — ответила Наташа, и в её голосе звучали тысячи предков. — Ты уже выспался. Теперь засыпай навсегда. _Мне снятся мои дети. Они страдают. Я хочу помочь._ — Ты им не поможешь. Ты их уничтожишь. Как уничтожил всё, к чему прикасался, когда был жив. _Ты не знаешь, каково это. Быть первым. Быть одному._ — Знаю, — прошептала Наташа, и на её глазах выступили слёзы. — Я неделю как вампир. Я потеряла всё. Друзей, будущее, нормальную жизнь. Я знаю, что такое одиночество. Пауза. Долгая, как столетие. _Ты плачешь обо мне?_ — Нет. Я плачу о нас обоих. Тело на плите вздрогнуло. Веки дрогнули, но не открылись. Рот приоткрылся, и из него вырвался вздох, от которого задрожали стены пещеры. _Спой мне ещё. Спой о том, что будет, когда я усну._ И Наташа запела. Не древними словами, не на языке крови. Она запела колыбельную, которую пела ей мама в детстве, в маленькой квартире в Красноярске, когда за окном мели сибирские метели, а батарея грела так, что приходилось открывать форточку. «Баю-баюшки-баю, Не ложися на краю…» Пульсация замедлилась. Ещё. Ещё. Золотые линии на камне разгорелись ярко, как солнце, и стали гаснуть, одна за другой. Наверху Перерождённые замерли на полушаге. Их тела закачались, как марионетки с обрезанными нитями. Дед Слава, занёсший меч для удара, остановился, глядя, как твари одна за другой оседают на землю и рассыпаются в прах. — Она сделала это, — прошептала Аннушка. — Она его усыпила. В пещере под курганом тело Первого стало каменным. Не в переносном смысле: кожа посерела, черты лица застыли, как изваяние. Последний вздох превратился в едва слышный шёпот: _Спасибо._ Золотой свет погас. Наташа упала на колени. Пол бросился к ней и подхватил прежде, чем она коснулась пола лицом. — Наташа! Наташа, ты слышишь меня? Она открыла глаза. Зелёные. Обычные, человеческие зелёные глаза, в которых мерцали слёзы. — Кран, — прошептала она. — Мне нужно починить кран. И потеряла сознание. *** Три дня она спала. Дед Слава не отходил от её постели, хотя категорически отрицал это перед всеми. — Я просто тут сижу, потому что в кресле удобно, — ворчал он на Жана, менявшего Наташе капельницу с донорской кровью. — Конечно, дед. Конечно. На четвёртый день Наташа проснулась. Голодная, слабая, с обычными зелёными глазами и без малейшего следа золотого свечения. — Я потеряла силу? — спросила она, когда ей объяснили, что произошло. — Нет, — покачал головой Жан. — Она в тебе. Просто спит. Как и Он теперь. — Навсегда? — Надеемся, что да. Наташа посмотрела в потолок. — Он был одинок. Тысячи лет. Просто лежал там и видел сны. Какое это, наверное, мучение. — Не жалей его, — сказал Пол, стоявший в дверях. — Он был опасен. — Одно не исключает другого, — тихо ответила девушка. *** Костёл Непорочного Зачатия открылся через полгода. Пол, он же Павел Вениаминович Хохлов, он же монсеньор Джон Прьюитт, он же просто Паша, стоял у алтаря в новой сутане и смотрел на заполненный храм. Здесь были все. Дед Слава в костюме, который он не надевал с 1945 года. Аннушка в синем платье с белым воротничком, строгая и прекрасная. Жан в безупречном смокинге. Женёк в чистой рубашке и без наушников, что граничило с чудом. Графиня с Сержем и младенцем на руках. Костик с матерью, которая и правда выглядела моложе сына. Винсент сидел в последнем ряду. Рядом с Сарой. Он больше не носил оружия, но в его глазах всё ещё мелькала настороженность. Старые привычки умирают медленно. Наташа стояла у витража, того самого, который показал ей Пол в день их первого… не свидания, нет. Первой встречи в этих стенах. Свет, преломлённый цветным стеклом, ложился на её лицо красными, синими, золотыми бликами. — Красиво, — сказала она Ане, стоявшей рядом. — Красиво, — согласилась та. Пол начал службу. Не по канону, не по требнику, а по-своему. Он говорил о прощении и о том, что оно доступно всем, даже тем, кто перестал верить в него. О любви, которая не требует ответа. О доме, который можно найти в самом неожиданном месте. Дед Слава слушал и незаметно вытирал глаза рукавом. Потом повернулся к Жану и буркнул: — Пылинка попала. — Конечно, дед. Конечно. После службы они сидели за столом в квартире Кривича, как в первый вечер, когда Пол появился в Смоленске. Только теперь за столом было больше людей. И не только людей. Дед Слава поднял бокал с кровью. Все замолчали. — Я не мастак произносить тосты, — сказал старик. — Но за тысячу лет чему-то научился. Есть одна штука, которую я понял: не важно, сколько тебе лет, вампир ты или человек, охотник или жертва. Важно одно — за каким столом ты сидишь и кто сидит рядом. Так вот, я рад, что мне есть с кем выпить красненького. За семью. — За семью, — повторили все. Стаканы звякнули. Женёк украдкой включил под столом смартфон. Графиня стрельнула глазами в сторону Пола, но Серж вовремя положил ей руку на колено. Винсент выпил свой бокал до дна, первый раз в жизни причастившись кровью вместе с вампирами. Наташа тихо улыбнулась, глядя на всех этих странных, невозможных существ, ставших её семьёй. Она вспомнила ту ночь у окна, когда думала, что утро принесёт жертву и потерю. Утро принесло другое. Утро принесло начало. А в её квартире на Николаева, 32, всё так же капал кран.