Завтра будет завтра

      Сплю я всегда на кровати Дина, потому что другие мне малы и ноги не вмещаются целиком. Дин постелил мне постель и сказал, что будет спать внизу, и если мне что-то понадобится, я могу его позвать. Он оставил дверь в комнату открытой и ушел.       Честно пытаюсь уснуть, но никак не получается, потому что мне жарко. Разглядываю комнату, которая совсем не как у меня — в ней меньше места и света. К моим рисункам на стенах, которые я рисовал для миссис Райс, Джоди и Дина добавились рисунки Кита и забытые на полке трансформеры. Сажусь и смотрю на них, потому что свет с улицы падает прямо на полку. Наверное, Кит уже про них вспоминал. Надо будет сказать Дину, чтобы он…       Вскакиваю и выхожу из комнаты, спускаюсь по лестнице и подхожу к дивану. Дин не спит, смотрит телевизор, и от него вокруг голубой свет.       — Что? — он резко поворачивается и смотрит на меня, держа в руке пульт.       — Кит забыл свои игрушки, — говорю, подходя ближе. Дину тоже жарко и на нем только пижамные штаны. — Он расстроится.       — Ты почему не спишь? — Дин садится и натягивает на живот покрывало.       — Не хочу, — тру нос, который начинает чесаться, и тоже сажусь рядом. — Я не хочу, чтобы ты уезжал. Даже если Кит будет скучать по трансформерам.       — Да не уезжаю я никуда, — Дин морщится и почему-то от меня отодвигается. — Я же сказал…       — Я тебе не верю, — говорю, потому что действительно не верю. Кит его сын, и он его любит больше всех на свете, даже больше миссис Райс, которая уже умерла, и больше Джоди, которая скоро выйдет замуж и станет жить с Ленни, который будет спать с ней в одной постели.       — Я не вру, Рой, — Дин ставит картинку в телевизоре на паузу и смотрит на меня. — Почему ты мне не веришь?       — Потому что Кит твой сын, — не смотрю на него, а смотрю на телевизор. Папа меня учил, что нельзя говорить такое людям, потом что они могут неправильно меня понять. Но Дин ведь не посторонний, он всегда меня понимал. — Потому что ты его любишь больше всех. И если ты уедешь, то будешь любить только его, а про меня забудешь.       — Рой…       — И Джоди тоже уйдет!       — Перестань, этого никогда не будет, — Дин отпихивает одеяло и садится ко мне ближе. — Ну? Посмотри на меня, слышишь? Только не плачь.       — Я не плачу, — смотрю на него сердито. Я уже давно не плачу, потому что взрослые не плачут, и его слова меня обижают.       — Вот и хорошо, — Дин прикусывает губу и смотрит на меня. — И перестань думать всякие глупости, никуда я не поеду. По крайней мере, пока. И если поеду, я обязательно скажу тебе об этом, и потом вернусь, слышишь?       — Да, — киваю. Мне вдруг становится страшно — представил, что будет, если он действительно уедет. Если бы я мог, то бы его остановил.       Дин трогает меня за плечо, а потом обнимает одной рукой. Так делает папа, когда мне грустно, но Дин не папа, он совсем другой. Когда-нибудь он все равно уйдет, как бы я ни просил.       Выворачиваюсь из-под его руки и смотрю на его рот, губы у него темные и сухие, и на нижней появилась полоска. Наверное, он постоянно их кусает.       — Что? — Дин смотрит на меня вопросительно, а я пытаюсь сказать слова правильно.       — Я хочу как Марк.       — В смысле? — Дин хмурится и смотрит на меня странно.       — Как Марк, — пытаюсь объяснить, что имею в виду. — Буду тоже тебя целовать, и спать с тобой в кровати, если хочешь. Я смотрел в интернете. Читал. Так делают, и ты меня поцеловал. Я тоже могу, только не уезжай.       — Ты вообще понимаешь, о чем сейчас говоришь? — Дин хочет встать, но я хватаю его за руку и не даю подняться. — Рой, мне больно!       — Да, — киваю. Неужели он не понимает, как я боюсь? — Я сделаю все, что ты скажешь.       — Нет, это хуйня какая-то, — ругается Дин, хотя старается при мне не выражаться, как будто я не знаю, что такое ругань. Я и сам так умею. Потом хватает меня за плечо. — Кто тебя научил? Это Ленни тебя надоумил?       — Причем тут Ленни? — стряхиваю его руку. — Ты меня не слышишь? Я сам так решил, сам! Я уже взрослый и могу делать, что хочу!       — Рой, ты не понимаешь!       — Ну так объясни, — тоже начинаю кричать. — Я смотрел и читал, и там ничего страшного нет! Почему ты со мной не хочешь? А с Марком хотел. Это потому, что Марк нормальный, а я…       Чувствую, как начинает болеть щека. Как-то меня ужалила оса и было очень больно. Сейчас тоже больно, а еще потому, что это не оса, а Дин.       — Никогда не смей. Слышишь? — Дин смотрит на свою ладонь и морщится, словно собирается заплакать. — Никогда не говори про себя такое.       Держусь за щеку и смотрю на него. Он еще никогда так не делал, и я не понимаю, за что он меня ударил. Он никогда никого не бил, даже Ленни, а Ленни иногда сам напрашивается.       — Рой.       — Отстань, — отталкиваю его руку.       — Рой, прости, я не хотел. Но ты действительно сказал такую глупость, что… — Дин замолкает и смотрит на меня. Я хочу его простить, но это будешь слишком быстро, и он не должен знать, что я такой глупый. — Это было так неожиданно, что я растерялся.       — Почему неожиданно? — смотрю на него, как на дурачка. Он нормальный, не то, что я, и он должен знать, как правильно. Он всегда говорил мне, что правильно, а что нет, и папа говорил тоже. Они всегда говорили одинаково, и я всегда верил им обоим.       — Потому что неожиданно, — Дин молчит, а потом трогает мою руку убирает ее от щеки. Проводит пальцами и останавливается. — Так не больно?       — Нет, — киваю.       Не хочу на него смотреть.       Я плохо понимаю по лицам, что люди говорят. Но я хорошо понимаю слова и то, что они делают, когда разговаривают. Иногда их тела говорят совсем другое, чем рот, и это бывает смешно. Как-то я сказал об этом папе, и папа сказал, что это здорово. А еще он сказал, чтобы я никому об этом не говорил, даже своим друзьям. Потому что люди не любят, когда их вранье открывается. Но Дин мне никогда не врет, а его тело говорит, что ему больно. Когда были Сэм и Марк, ему не было больно. И это неприятно, потому что я ничего не могу поправить.       Но я хочу попробовать.       — Рой, ты что…       Трогаю его руку и кладу себе на плечо, а сам придвигаюсь к нему ближе. Пытаюсь вспомнить, как там было написано, и что нужно делать. А потом вспоминаю, что можно попробовать, как Дин утром.       Губы у него теплые и на вкус как апельсиновая зубная паста.       Не знаю, как долго нужно делать этот поцелуй, но жду, пока Дин сам не отодвигается от меня. Смотрю на его рот и подбородок, и руку на своем плече. Она горячая и тяжелая одновременно.       — Блядь, — говорит Дин и смотрит на меня так, словно я превратился во что-то другое. — Блядь. Вот прям блядский…       — Не надо так ругаться, — закрываю ему рот рукой. — Это некрасиво.       — Некрасиво, — Дин кивает и неожиданно смеется.       — Папа и миссис Кравли ругают меня, когда я так говорю.       — Господи боже, — говорит Дин. — Рой, ты…       — Я только не понял, — перебиваю его, потому что могу забыть, что хотел сказать.       — Чего ты не понял?       — Там было написано, что это приятно.       — И что, тебе было неприятно?       — Не знаю, — нажимаю на его губу и открываю зубы. — Там было немного по-другому. С языком во рту. Покажи мне.       — Рой, ты понимаешь, о чем сейчас просишь? — спрашивает Дин, и я начинаю злиться.       Конечно, я понимаю. Уж на это у меня мозгов хватает.       — Да, — киваю. — Разве он не мешает?       — Кто?       — Язык, — объясняю ему, как маленькому. — Он же толстый и мокрый. И мешается.       — Ничего он не мешается, — Дин смеется, а потом осторожно отводит мою руку и придвигается ближе. — Вот, смотри, как надо.       Дин гладит меня по щеке, а потом целует. Сначала просто так, а потом трогает мои губы языком. Это щекотно. И мокро. И тепло. Когда Тайгер был щеночком, он делал так же своим языком. Не могу удержаться и фыркаю.       — Что? — Дин отодвигается и смотрит на меня странно. — Что-то не так?       — Тайгер, — говорю и смеюсь.       — Он давно спит, — говорит Дин. — Рой?       — Мокро, — вытираю губы. Интересно, а Марку тоже было так смешно?       — Блядь, — Дин отодвигается.       Вижу, что он почему-то расстроен. Но я не знаю, что делать дальше. В интернете было совсем по-другому, не как сейчас. Там мужчины трогали друг друга везде, и внизу живота тоже. Правда, не знаю, чем все закончилось, потому что я услышал шаги миссис Кравли и нажал кнопку выключения. Я думал, что Дин покажет, но он очень расстроен.       — Не надо было этого делать, — Дин встает с дивана и отворачивается, но я успеваю заметить, что его пижамные штаны торчат впереди, как будто он засунул в карман кукурузный початок. — Иди спать, Рой.       — Я не хочу, — мотаю головой.       Мне стыдно признаться, что мне очень понравилось, что он делал во время поцелуя. И хотя лицу было щекотно, понравилось, как его рука гладила меня по животу. Когда я делаю так сам, получается совсем по-другому.       — Это не моя проблема, — в голосе Дина появляется злость. Так он говорит, когда Кит перестает его слушаться. — Иди к себе, Рой, я хочу спать.       Он врет, и мне становится обидно — раньше он никогда не врал. Встаю тоже. Жду, что он меня остановит, скажет, что пошутил, или что у него болит голова, и снова станет меня трогать, потому что я этого хочу. Но Дин молчит и его молчание говорит мне — уходи. И я ухожу.       Поднимаюсь на второй этаж и иду в комнату Дина. На самом деле это не только его комната, они тут жили вместе с Самантой, а комната Кита и миссис Райс — дальше по коридору. Когда миссис Райс умерла, ее комнату хотели отдать Киту, потому что она больше и ее окна выходят не на улицу, а во двор. Но Кит не захотел, потому что привык к своей. А теперь там пусто, и короткий коридор такой тихий, что мне становится страшно.       Я знаю, что за темным прямоугольником двери стоит мебель, которую накрыли белыми чехлами, а в комнате Кита старые игрушки спрятаны в шкафу. Но мне так страшно, что стою возле лестницы и держусь за ее перила так сильно, что начинают болеть пальцы. Настенная лампа светит тускло, и из-за нее на полу лежат такие же теневые полоски, похожие на глубокие канавы. Я не думал об этом, когда спускался вниз, но сейчас мне очень страшно.       У нас дома на втором этаже всегда горит весь свет — и верхний, и на стенах. Миссис Кравли ругается, что счета очень большие, но ворчит она больше для меня, чтобы я его выключал, потому что папа только смотрит на нее и она замолкает. У Дина тоже всегда горел свет, и внизу, и наверху, но сейчас все разъехались, и потому…       — Дин! — зову его. Пусть он злится, пусть меня отругает, но я не сделаю ни шага, пока он не поднимется. — Дин…       Но он не слышит. Или делает вид, что не слышит, чтобы наказать меня за что-то. Я это чувствую, но не могу объяснить, почему. Отворачиваюсь и сажусь на верхнюю ступеньку, спиной к коридору. Наверное, зря я это сделал, потому что получается только хуже. Спине становится холодно, как будто там, сзади, открылась темная дверь. Как будто между белых чехлов ходит молчаливая фигура.       Закрываю уши ладонями, чтобы ничего не слышать. Когда ничего не слышно, становится не так страшно. Смотрю на зеленую дорожку на ступенях. Она старая и потертая, в середине на ней серые следы и видны маленькие дырочки, где сплетаются нитки. А вот по краям видно зеленый. И золотой — красивые завитушки, которые нарисованы по всей длине.       — Рой, ты почему тут… — слышу Дина даже с закрытыми ушами.       Смотрю на него сверху, но продолжаю сидеть. Я на него обиделся, и он должен это понять. Иногда я не совсем понимаю, что нужно делать или говорить, и папа в таких случаях мне всегда помогает. Дин тоже помогал, как и Джоди. Но сейчас все словно сломалось, и это меня злит. Может быть я не такой умный, как все остальные, но я живой человек и у меня тоже есть какие-то чувства, хотя миссис Кравли всегда говорит, что я вру, потому что ничего не понимаю. Это она не понимает. А Дин не хочет понимать.       Мне хочется позвонить папе и поговорить с ним, но уже поздно, и он давно спит. Все в Истоне наверняка уже спят, кроме полицейских и пожарных. И врачей в больнице. И меня с Дином.       — Рой.       Опускаю голову и разглядываю свои колени. Если он не хочет мне помогать, то пусть не разговаривает со мной. От этого становится только хуже.       — Пойдем, — Дин поднимается по ступеням и встает рядом. Протягивает мне руку, словно я маленький, и это тоже обидно. — Рой, перестань капризничать.       — Я не капризничаю, — встаю, потому что сидеть на ступенях становится холодно. — Я просто не хочу тут больше быть.       — Почему? — Дин удивленно заглядывает мне в лицо. — Что не так?       — Потому что ты все испортил, — нащупываю на перилах отколотый кусочек и пытаюсь отковырять оттуда щепку. — Все.       — То есть, ты хочешь сказать, что обиделся на меня только из-за того, что я отказался исполнять твою прихоть? — Дин смеется, словно я сказал что-то смешное. — Ты действительно как ребенок, Рой…       — Я не ребенок! — морщусь, потому что большая заноза впилась мне в палец. — Я давно взрослый, что бы вы все об этом ни думали! Я не такой, как Кит!       — Ну, иногда ты ведешь себя куда хуже него, — Дин улыбается. — Дай, я посмотрю.       — Я не знаю, как сейчас себя вести, — протягиваю ему руку, потому что от занозы больно и выступила кровь. — Я хочу, чтобы ты помог мне. Ты ведь мой друг, разве нет?       — Друг, — Дин кивает и берет меня за другую руку. — Пойдем, надо обработать ранку, чтобы не занести инфекцию.       — Дин! — дергаю его, чтобы он остановился. — Я знаю, что ты делаешь. Чтобы не разговаривать со мной об этом. Вы все так делаете, даже Ленни. Как будто я совсем больной, и от меня можно чем-то заразиться. Но я здоровый, ничем не хуже других.       — Разве я говорил, что ты…       — Я не о своей голове, — пытаюсь от него вырваться. — Почему вы думаете, если я немного глупый, то ничего не понимаю?       — О чем ты? — Дин наконец отпускает мою руку. — Знаешь, я уже вконец запутался. И тоже не знаю, как с тобой разговаривать. Может, ты ляжешь спать, поспишь, и мы поговорим утром?       Хочу его ударить, но не могу. Нельзя бить человека за то, что он чего-то не понимает. А еще от разговоров начинает болеть голова, и я вспоминаю, что в контейнере у меня есть таблетка от головной боли. Говорю об этом Дину, и он перестает упрямиться — спускается вниз и приносит мне контейнер и воду.       Говорю ему спасибо. Миссис Кравли приучила благодарить за все, что для меня делают, даже если совсем не хочется этого говорить. Смотрю, как Дин ждет, пока я допью воду и верну ему стакан, и вертит в руках мою коробку. Он о чем-то думает, и из-за этих мыслей ему плохо — он хмурится, покусывает губы, переступает с ноги на ногу. Наверное, о том, что мои лекарства очень дорогие. На самом деле я не знаю, сколько они стоят. Когда я хожу к доктору Коулсу на прием, он просто дает мне пакет с коробками и потом миссис Кравли раскладывает их по ячейкам.       — Как ты? — спрашивает Дин, и я немного пугаюсь, потому что совсем про него забыл.       — Спасибо, хорошо, — киваю. — Побудешь со мной? Пока я не усну.       — Рой… — Дин открывает рот, но я смотрю на него в упор. — Ладно.       Он проводит меня по коридору, и мне уже не страшно. Он — хозяин в этом доме, и даже если тут живут привидения, они должны его бояться.       Послушно ложусь в кровать и жду, пока Дин ляжет рядом. Я не Кит, и мне не надо читать на ночь сказки, я давно засыпаю сам. Но сейчас я спать не хочу. Дин лежит на спине, но не сильно далеко, так что мне вполне хватает места дотянуться до его руки и положить ладонью себе на живот. Она тяжелая и горячая, и я чувствую, как подрагивают кончики пальцев.       — Рой, что ты делаешь? — Дин приподнимается, пытается убрать руку, но я прижимаю ее к себе изо всех сил. — Рой!       — Ты знаешь, — держа его за запястье, толкаю ладонь ниже. — Знаешь.       Дин нависает сверху, но я не хочу на него смотреть. Мне не нужно видеть его лица, мне вполне хватает его руки. Это совсем другое ощущение, чем когда трогаешь себя сам — намного приятнее. Тепло и щекотно, почти как поцелуй, только не так мокро. Дин пытается вырваться, но перестает, когда его пальцы доходят до резинки пижамных штанов.       — Нет, Рой, нет. Я не стану этого делать… — он садится, но я держу крепко, и от его руки на мне остаются невидимые следы.       Он не понимает и не хочет понимать, а я не могу объяснить правильно, что сейчас чувствую. Глупые слова толкутся в голове и ускользают, не успевая попасть в рот. Я хочу сказать, чтобы он не боялся, и я вовсе не собираюсь об этом никому рассказывать, даже папе. И что это будет только наш секрет. Хочу объяснить, что мне нравится, когда он рядом, нравится смотреть, как он готовит для меня или варит кофе, как играет со мной или моей собакой. И я люблю приходить к ним в гости только потому, что он тут. И что Джоди мне тоже нравится, но совсем не так, как Дин. Потому что Джоди — это как солнце, и когда его нет, то становится грустно, но ты знаешь, что дождь пройдет и оно снова появится. А Дин — совсем по-другому.       А еще он забывает, что я такой же сильный, как и он.       Тяну его к себе, осторожно, и он перестает сопротивляться. Наклоняется надо мной, и я вижу, что его серые глаза стали почти черными, как будто он боится. На самом деле я тоже боюсь, потому что совсем не знаю, что делать дальше. Я думал, что Дин знает. Но он не двигается, просто смотрит, и его рука лежит на мне, прижатая моей.       Пытаюсь вспомнить то, что видел в интернете, но, как назло, все вылетело из головы. Дин дышит так громко, что я ничего не слышу кроме этого дыхания. А еще оно горячее, и мне становится жарко. Поэтому толкаю ладонь еще ниже, Дин умный, он знает, что нужно делать, а я постараюсь запомнить каждое его движение, потому что в следующий раз хочу сделать то же самое для него. Потому что его рот говорит одно, а тело — совсем другое. Я ведь видел, как они с Марком обнимались, и тогда Дин вел себя так же.       Наверное, я действительно многого не понимаю, как нормальные люди. Но думаю, что если бы Дин не хотел сам всего этого, он бы не стал оставаться со мной в комнате.       — Черт… — Дин говорит тихо, но даже оглохший, я его прекрасно слышу. — Я буду проклинать себя за это каждый день, но…       Приподнимаюсь, чтобы ему было удобнее стянуть с меня штаны. И даже не пугаюсь от неожиданного поцелуя, такого же, как и вчера, только без вкуса кофе. Теперь то, что он говорит, и то что делает, совпадает.