Errare humanum est

Эмили

Из-за ранения отца и состояния Соколова возвращение чуть затянулось. Обоих Эмили утащить на себе, конечно, не могла, а действовать нужно было быстро, так что у Эмили получилось дотянуться до Дауда — через Бездну. Эта связь ее немного тревожила. При случае она бы расспросила об этом Чужого, но случая пока не предоставлялось. Теперь, когда Соколов был уложен в свободной каюте, а отцу была оказана первая помощь, Эмили сумела выдохнуть и лечь спать, чтобы отдохнуть самой. И ей приснилась Далила. Вернее сказать, это едва ли был сон. Скорее связь через Бездну — такая же, как с отцом, такая же, как с Даудом. Только отчего-то чужероднее, удушливее. Эмили не знала, стоит ли доверять словам женщины, отобравшей ее трон и ее империю, чуть не убившей ее вместе с отцом, но то, что Далила сказала о Джессамине, вгрызлось глубоко в мысли и никак не исчезало. Мать в представлении Эмили была святой. Недостижимым идеалом. Образцом. То, о чем Далила сказала, не входило в ее представления. Эмили лежала, проснувшись, и пыталась уверить себя в том, что все слова Далилы — ложь, но у нее не получалось, потому что история о ненужной дочери и дорогущей вазе была очень похожа на то, что могло произойти в реальности. Если бы только в этом не была замешана мама. Мама когда-то тоже была ребенком, боящимся наказания. Разве Эмили сама не спихивала в детстве свои проступки на служанок? Не пыталась соврать, что это горничная разбила чашку? Эмили встала и взялась за материнское сердце. Его наличие в руках нисколько ее не успокаивало, только разгрызало в груди еще большую дыру, которую ничем не заполнить: она ведь пыталась, надеясь, что натекшая кровь заставит это ощущение исчезнуть. Но нет, конечно, нет. Ей казалось, эти убийства вообще никак ее не касались, ей было настолько все равно, что это, пожалуй, должно было пугать. Мир заставил тебя стать жестокой. Но убийцей ты стала сама. Это и пугало — отца. Не ее. Эмили вышла на палубу, прижала сердце матери к груди, зажмурившись, глубоко вдохнула и подняла взгляд, услышав шаги: то Дауд вышел на палубу и встал, облокотившись на борт. Он неторопливо затягивался сигаретой. Голос мамы прозвучал так громко, что оглушил ее. Эмили вздрогнула. Впервые она звучала так гневно, так кричаще, будто откуда-то нашла в себе силы практически ожить. УБИЙЦА Эмили продрало болезненными мурашками. Никогда голос матери не звучал так. Вечно спокойный и безбрежный, он теперь гремел яростью. ПОЧЕМУ ОН НЕ УБИЛ ЕГО ЕСЛИ Я ЗАСЛУЖИЛА СМЕРТЬ, ТО ПОЧЕМУ НЕ ЗАСЛУЖИЛ ОН ПОЧЕМУ МОЙ ЗАЩИТНИК НЕ УБИЛ ЕГО — Леди Эмили, вам плохо? — спросил Дауд, выпрямляясь. Кажется, она чем-то привлекла его внимание. Может, случайным звуком. Эмили моргнула, сфокусировав на нем взгляд, с трудом кивнула и шарахнулась от его движения к ней навстречу, пробормотала что-то и рванула назад, на корму корабля, чтобы спрятаться от него. НОЖ ДАНУОЛЛА ВСЕ ЕЩЕ ЖИВ ПОЧЕМУ КОРВО ПОЩАДИЛ ЕГО Эмили оглушило. Она перехватила сердце одними лишь кончиками пальцев, лишь бы не слышать его так близко. ПОЧЕМУ ПОЧЕМУ ПОЧЕМУ ПОЧЕМУ ПОЧЕМУ ПОЧЕМУ ПОЧЕМУ ПОЧЕМУ ПОЧЕМУ

Корво

Дауд отдал ему еще два амулета, дававшие эффект повышенной регенерации, так что скоро рана окончательно перестала кровоточить и настолько сильно болеть. Тогда Корво встал, услышав слишком торопливые и тяжелые шаги и почувствовав эхо состояния дочери: та казалась… взбешенной. Эмили нашлась в кают-компании. Выглядела она злой или раздосадованной, Корво не успел понять, но стоило ему шагнуть в помещение, как он услышал: — Я знаю о Дауде, — сказала Эмили, и внутри у Корво оборвалось. У нее в глазах девятым валом рокотала Бездна. Ее рука мелко дрожала, метка отчетливо проглядывала через ткань, и на мгновение Корво поймал себя на мысли о том, что ему хотелось умереть. — Как ты мог? — она звучала гневно, но еще устало и разбито. Корво опустил тяжелые веки, заставив свое тело сделать вдох. Где-то в груди за сердцем сжало и сдавило так, будто сейчас разорвется. Корво уперся бедром в стол, сжал край столешницы пальцами до того, что они побелели. Ему нужно было за что-то держаться, иначе, казалось, упадет. — Мне было страшно, — признался он тихо-тихо. Тогда, пятнадцать лет назад, Эмили была просто маленькой девочкой, и Корво не мог позволить себе показать ей, что он был напуган до смерти. Что он понятия не имел, что делать и как жить дальше. Он прятал это в себе, понимая, что Эмили нужна была хоть какая-то уверенность в завтрашнем дне. — Эмили, я просто человек, и мне было так страшно, — прошептал он, часто моргая. — Ты не представляешь, сколько раз я хотел просто сорваться с крыши и разбиться. А потом Дауд… он… я понимаю, я все понимаю, но… — Он убил мою мать. Он убил твою императрицу. Голос Эмили был тише шепота, рокочущий гром в отдалении, гроза, видная на горизонте, где сливается океан с небом. Корво заставил себя посмотреть на нее: что-то в ее глазах ударило его под дых. За сердцем сжало сильнее. Эмили смотрела на него, как на кого-то чужого. — Убивает не оружие, убивает человек. Да, он убийца, но он получил заказ — как и десятки до того — и все те заказчики давно мертвы. Я убил их. Я отомстил. А он… раскаивается, не может забыть обо всем этом до сих пор. — Его раскаянье мне мать не вернет, — Эмили немного повысила голос, но продолжала звучать отдаленной грозой. Такой, что вот-вот обрушится штормом на раскаленный берег. — Оно не вернет нам ту жизнь, которой мы были лишены. Не сотрет месяцы пыток и не избавит тебя от кошмаров. Говоришь, он оружие? Оружие, — Эмили выхватила меч и подкинула его в руке, — не способно думать. Не способно принимать решения. Мы говорим о человеке, а не об оружии. Корво прекрасно все это понимал. — Эмили… — Ты не убил его, — голос ее неожиданно сломался, дрогнул и треснул. Корво подавился вдохом. Хотелось упасть. С борта в океан. — Я не смог, — признал он. Эмили разжала кулак с сияющей меткой. Она потухла. — Ради Чужого, — прошептала она, скосив на свою руку глаза. Потом она резко вернула Корво взгляд и сказала громче, обличающе, так, будто просто не верила, будто была в ужасе от самой мысли: — Ты его любишь. Корво обожгло стыдом. — Ты… Эмили отступила на шаг. Умоляю, перестань так на меня смотреть… — Эмили… — Он убийца! — Да. Я тоже убийца. Я тоже убийца, Эмили. Я тоже убивал! И ты тоже убийца! И мы с тобой тоже лишили детей родителей! Тоже лишили кого-то любимых! Жен! Мужей! Он замолк, отворачиваясь от дочери, пытаясь вдохнуть и успокоиться. Эмили молчала. Недолго. — И ты ждешь, что я прощу его? Ждешь, что я прощу его, потому что тоже убивала? Она усмехнулась — ледяной усмешкой, такой же холодной, как Бездна или как глаза Чужого. Корво замутило. Конечно, она была права. Права в своем отвращении к Дауду и к чувствам Корво. Права в ненависти. Права в том, что не обязана прощать. Просто Корво очень глупо надеялся, что, может, мир вокруг него перестанет быть таким… злым. Что перестанет напоминать распахнутую клыкастую пасть, ждущую куска мяса. Жизнь не всегда считается с нашими ожиданиями. — Я не прошу тебя… Нет, Корво просил. Признаться стоило хотя бы самому себе: он просил. Умолял. Умолял в своих мыслях, когда даже просто смотрел на нее. Эмили метнула взгляд за его спину, дрогнула и выхватила пистолет. У Корво внутри оборвалось, он почувствовал, что Дауд стоит сзади: метку обожгло горячей болью. Но Эмили не выстрелила. Дауд застыл в дверях. Корво слышал его дыхание. Или скорее чувствовал его Бездной. Собственное сердце больно колотилось в груди, где-то за ним словно сдавливало. Он встал между ними, не думая, чувствуя себя так, будто пытается укротить дикого зверя, огромного и опасного, скалящего гигантские клыки. Эмили сжимала в пальцах пистолет, дуло теперь смотрело Корво в грудь, и на мгновение он усомнился: вдруг Эмили не побоится выстрелить в него? — Эмили, послушай меня, мы не хотим еще больше убийств здесь и сейчас… У Эмили дернулось нижнее веко. Конвульсивно дрогнул уголок губ. Метка горела, проступая через ткань. Она сморгнула. Корво увидел в ее глазах слезы. Эмили опустила руку и отвернулась от них. Еще ярче вспыхнула метка, и Эмили исчезла, обратившись тенью. Сбежала. Корво дрожаще выдохнул, чувствуя, что ноги его почти не держат. Он повернулся к Дауду: тот казался неожиданно спокойным. — Она… — Знает. Я так и понял, — он прозвучал ужасающе устало. — У тебя рана открылась. Корво опустил взгляд вниз: бинты были красными.

Эмили

Пробегая по борту корабля, Эмили увидела Меган краем глаза и задалась вопросом: причастна ли к убийству и она тоже. Но она не остановилась, чтобы спросить. Перемахнула через борт, стремясь сбежать как можно дальше. Эмили видела святилище в одной из заброшенных квартир, и она очень надеялась, что смотрители так и не добрались до него. Ей хотелось бы нырнуть в Бездну — прямо сейчас. Стараясь не думать ни о чем, она добралась до нужной улицы. В ушах у нее звенело, сердце матери за пазухой колотилось как рвущаяся из клетки гончая. Внутрь Эмили забралась через распахнутую дверь балкона. Ничего не изменилось. Святилище расположилось в крошечной комнате, которая, наверное, раньше была кладовкой. Но теперь здесь крест-накрест стояли доски, обмотанные колючей проволокой, а на маленьком столике было что-то нацарапано. Эмили села возле святилища и закрыла глаза, стараясь дышать ровно. Границы реальности треснули, размылись, и Эмили вдруг ощутила, что падает. Крик застрял у нее в горле, ветер бритвой полоснул по ее распахнутым глазам. Ощущение оборвалось так же внезапно, как и появилось: крепкая рука, схватившая ее за запястье, предотвратила падение. Бездна вокруг была черной. Черны были глаза Чужого. И холодна была его рука, держащая Эмили за запястье. Та поняла, что крепко стоит на ногах, под ними — каменная платформа. Сердце матери за пазухой вдруг успокоилось. Собственное же трепыхалось в висках. Чужой отпустил ее руку. — Ты искала встречи со мной, — сказал он как-то мягко, что удивило бы Эмили, если бы не ее состояние. — Зачем? — Я не понимаю, — сказала Эмили разбито. — Как Корво может… любить… его. — Все вы просто люди, — сказал Чужой, в глазах его мелькнуло что-то неприятное и странное, но исчезло слишком быстро. — А людям свойственны слабости. Искать логику в действиях отчаявшегося человека, получившего хоть намек на тепло и ласку — и вовсе бессмысленно. Эмили встряхнулась и прижала руки к лицу. Потом посмотрела на свою метку и с ужасом спросила: — Но почему я… почему я ощущаю его… — Как что-то родное? — подсказал Чужой. Эмили через силу заставила себя кивнуть. — Такова природа меченых. Вы пропускаете через себя Бездну и отражаете ее. И эта Бездна тянется сама к себе. Возможно, по этой же причине многие меченые становятся… равнодушны к остальным людям. Убийства перестают пугать. — Корво не рад любым убийствам, — сказала Эмили. — А ты рада? Эмили внутренне похолодела. — Я… — Ты можешь признаться, — сказал Чужой, в голосе его вновь прорезалась непонятная мягкость. — Здесь слышит лишь Бездна. Ты можешь быть честной — с собой и со мной. Не в моих правилах судить. — Порой да, — произнесла Эмили осторожно. — Тебе нравится причинять боль, потому что когда-то боль причинили тебе, — сказал Чужой, и в голосе его действительно не было и капли осуждения. Эмили услышала лишь понимание. — Позволь мне поведать тебе свою историю, — сказал Чужой и исчез в ворохе черной пыли. Эмили вздрогнула, поднимаясь на ноги, и тут же увидела в отдалении несколько каменных фигур, окружавших алтарь. Чужой лежал на нем, закинув руки над головой, и смотрел на меч в руке одной из фигур. — Четыре тысячи лет назад, — сказал он негромко, когда Эмили подошла, — мальчику перерезали горло. Эмили прошило ледяной дрожью. Стало страшно. Чужой сел, свесив с алтаря ноги, и по движению его век исчезли каменные фигуры. — А потом мальчик отомстил, — сказал он. — И уничтожил этой местью целый город. Он встал. — Убивай, если хочешь. Не убивай, если нет. Это все — твое решение и твоя ответственность. — Я это знаю, — ответила Эмили. Ей стало хорошо: бог не отталкивал ее, не читал нотаций, не указывал. Он просто был. И просто смотрел черными глазами. — А что по поводу меченых? — спросила Эмили, наклонив голову вбок. — Что если я убью одного из нас? Чужой помолчал, нисколько не помрачнев, хотя Эмили казалось, он должен разозлиться от этого вопроса и запретить даже о таком думать. Но вместо этого он просто сказал: — Ты не сможешь. Эмили опешила. — Твой отец не смог. Не думай, что он сначала влюбился, а потом взялся за меч, пытаясь перерезать Дауду горло. Нет. Сначала он не убил, а потом доверился его рукам. Не от хорошей жизни, разумеется, но — вместе со всем остальным — метка сделала свое дело. Это побочный эффект, приводящий к интересным результатам. — Но я… — Ненавидишь его, я знаю, и тебе есть за что. Но ты не сможешь. Ни один мой меченый еще не сумел убить другого меченого, что бы ни происходило. На самом деле, это уже успело наскучить мне за тысячелетия, но ничего не поделать. Может быть, Эмили должен был успокоить тот факт, что связаться с убийцей Корво заставила Бездна, но этого не произошло, и она разозлилась: не то сама на себя, не то на Бездну, не то на Корво. — Далила носит твою метку, — сказала Эмили, и Чужой весь разом помрачнел, услышав ее имя, он даже поморщился, что вовсе было ему несвойственно. — Ее я тоже не смогу убить? — Вся эта история с Далилой несколько сложнее… чем просто история меченой, — Чужому будто было неприятно об этом говорить. Будто это… задевало его. — Она превратилась во что-то… независимое. Нашла свою связь с Бездной, но не через меня. В любом случае, ты узнаешь, лишь когда доберешься до нее. Когда увидишь ее, занявшую твой трон, тогда ты поймешь, готова ли ты лишить ее жизни.

***

Палуба была пуста. Эмили взглянула через Бездну: Корво лежал на койке в своей каюте, Дауда нигде не было видно, а Соколов неожиданно обнаружился в кают-компании. Меган была вместе с ним. Эмили облегченно вздохнула и спустилась к ним. Соколов сидел на стуле, привалившись к столешнице, и выглядел все так же плохо, но хотя бы держал глаза открытыми. Меган копалась отверткой в сломанном фонаре. Эмили посмотрела внимательно в ее лицо. Меган казалась потерянной и разбитой, но на взгляд Эмили она никак не отреагировала. Эмили даже не хотелось спрашивать, не хотелось устраивать еще одну сцену. В конце концов, меч в руке держал Дауд. — Антон, — сказала Эмили, садясь на стул возле него. — Три дня прошло. Теперь ты можешь рассказать, что знаешь? Меган глубоко и громко вдохнула, будто хотела вставить что-то, но так и промолчала. — Когда я приехал на Серконос, то хотел отойти от дел, — несмотря на все его голос звучал все так же грубо и ровно, как и пятнадцать лет назад. — Но когда начались убийства, я не смог оставаться в стороне. Но к тому моменту, как мы с Меган… — он замялся, будто хотел добавить еще одно имя, но не стал. Эмили пробило дрожью: он знал? — связали эти события с герцогом, было уже поздно. Королевская Убийца пришла за мной. — Я пыталась тебя найти, — вставила Меган, голос ее звучал тоскливо и виновато. — Я пыталась… — Я знаю, — ответил Соколов неожиданно мягко, встретившись с ней взглядом. Меган дернула головой и вернулась к своему занятию, бессмысленному, нужному, лишь чтобы занять руки. — Меня не убили из-за моих знаний, — продолжил он, — и я смог кое-что узнать. Джиндоша часто посещала Бриана Эшворт. — Она ведь смотрительница Королевской Кунсткамеры, — уцепилась Эмили за знакомое имя. — Да. Она такая же культистка, как и Далила. — Если она одна из приближенных Далилы, то я должна ее убить, — сказала Эмили, нахмурившись. Никто в комнате не поморщился от упоминания убийства. — Она работает над каким-то устройством, которое называют Оракулом. Но я не знаю, для чего, — добавил Соколов. Эмили кивнула. — Отправимся, как скажешь, — сказала Меган негромко. Эмили кивнула. — Дай мне две минуты. Она вышла из кают-компании и заглянула к Корво. Тот лежал на койке, закрыв глаза, но, услышав шаги, тут же сел, скривившись, наверное, от боли. Корво посмотрел на нее разбито, глаза его были влажными, и внутри все сжалось, отзываясь на эту абсолютную беззащитность перед ней. Но она заставила себя стиснуть зубы и вскинуть подбородок. — Я пойду в Кунсткамеру одна, — сказала она. Корво дрогнул и вскинулся, от резкого движения тут же вздрагивая и прижимая руку к вспоротому боку. — Ты не в состоянии, — сказала Эмили как можно жестче и холоднее. Выражение его лица стало еще более уязвимым. Эмили захотелось удавиться. Взгляд Корво был невыносимым. — Лежи и отдыхай, — сказала Эмили, кажется, сумев заставить голос прозвучать мягче, хоть это и далось нелегко. Да, Эмили злилась, но мучить Корво лишний раз не хотелось. Ему и так досталось. За целую жизнь. Пусть она не понимала его и никогда не поймет, но все-таки сейчас нужно было сосредоточиться на деле. Потом, после того, как трон вернется к ней, Эмили заставит его объясниться. Если объясниться вообще возможно. Эмили отвернулась и ушла, стараясь заставить кончики пальцев не дрожать. Мимо Дауда, оказавшегося на палубе, Эмили пронеслась, даже не взглянув, но краем глаза она успела заметить его взгляд, а меткой сумела почувствовать его тревогу, и ее внутренне затрясло от злости.

Корво

Эмили ушла час назад или, может, около того. А, может, прошло и вовсе всего лишь несколько минут. Корво плохо ориентировался во времени сейчас, да и не хотелось задумываться о нем. Он услышал скрип двери и задержал дыхание. Сердце колотилось слишком сильно, это почти больно, и это давящее чувство никак не пропадало. Корво зажмурился, крепче вжался лбом в стену, услышав шаги и узнав их слишком просто. Ему казалось, от его лихорадочной дрожи скрипела койка. Она вообще скрипела от малейшего движения, даже от дыхания, и этот звук теперь казался невозможно громким. — Обними меня, — позвал Корво едва слышно. Это неправильно. Неправильно. Эмили была права. Это какое-то извращенное чувство. Нельзя любить убийцу. Нельзя любить того, кто сломал столько жизней одним движением клинка. Но Корво ведь тоже стольких убил… Эмили стольких убила. Койка очень узкая. Она заскрежетала, стоило Дауду лечь. Корво почувствовал его дыхание на шее, почувствовал, как щекотно щетина прижимается к коже, и его пробрало новой волной дрожи. Рука без перчатки обняла Корво, легла на грудь, и Корво тут же поймал ее и лихорадочно очертил метку пальцами, задыхаясь. Он не мог. Не мог просто так от этого отказаться. И от этой мысли его колотило. Дауд молчал. Корво все ждал, что он скажет что-нибудь, но он не знал, что хочет услышать. Корво зажмурился до боли и зашевелился, пытаясь повернуться к нему лицом. Через полминуты возни и шипения он лег на спину. Дауд встал: Корво на мгновение испугался, что он не так воспринял движение, но он просто подтащил вторую койку. Корво моргнул и взглянул на него через Бездну. Он знал: собственные глаза заволокло черным, как у Чужого. Дауд ярко горел на фоне остального сизого мира, и у Корво мурашки поползли по рукам, почти болезненные. Когда Дауд тоже взглянул на него через Бездну, Корво показалось, он смотрит на солнце, отраженное от воды. Он прищурился, с трудом заставив себя не зажмуриться, стало больно. Дауд лег к нему, не разрывая визуального контакта, коснулся — и тела продрало сильной дрожью. Мир сузился до крохотной точки, сжался до сдвинутых неудобных коек, и кроме здесь и сейчас не существовало ничего. Корво позволил себе забыться в этом ощущении. Рука Дауда легла на его перебинтованный бок. Бездна смотрела сама на себя через отражения. Корво сумел потеряться в ней и заснуть. Когда он открыл глаза, то обнаружил, что Дауд оставил его одного. Голова болела. Рана — уже не так сильно. Корво попытался сесть, у него это получилось без труда, и тогда он встал, расправляя плечи и захрустев позвоночником. Похоже, амулеты все-таки делали свое дело. Корво вышел на палубу, щурясь от света. Солнце перевалило за точку полудня и теперь потихоньку скатывалось по раскаленному небу к горизонту. Дауд нашелся в одном из кресел. Корво помедлил, просто смотря на него, но потом отмер и подошел. — Она еще не вернулась, — пробормотал Корво. — С ней все будет в порядке, — сказал Дауд. — Только пара часов прошла. —Я же ничего не сказал, — фыркнул Корво, с негромким стоном садясь в соседнее кресло, прижав руку к перебинтованному боку. Корво понимал: Эмили не маленькая девочка, она носит метку Чужого, и она знает, как убить пять человек за пять секунд. Но тревога все равно грызла его и разъедала кости. — По глазам твоим вижу. На коленях у Дауда лежала гитара, и он подкручивал колки, методично дергая одну струну пальцем. Корво прикрыл глаза, откидывая голову на спинку устало. Голова кружилась до сих пор. Он глубоко медленно вдохнул, надеясь, что это как-то поможет, и опять посмотрел на Дауда. — Ты умеешь играть? — спросил он. — Чуть-чуть, — Дауд дернул уголком губ, проведя большим пальцем по струнам. — Чем только на старости лет не займешься. Корво негромко засмеялся, но оборвался, морщась. Лезвие того часового зашло достаточно глубоко, чтобы теперь тревожить даже при слишком резком дыхании. Корво помнил: когда он был маленьким, уличных музыкантов можно было найти на каждой улице в Карнаке. Музыка лилась отовсюду, и в вечной летней духоте Серконоса люди танцевали, стуча по каменной кладке. За время пребывания здесь теперь Корво видел лишь двух или трех, людей заменили аудиографы. — Сыграй мне? — попросил Корво тихо с полувопросительной интонацией. Дауд взглянул на него странно и отнекиваться не стал. Корво закрыл глаза, слушая простенькую мелодию, исполняемую не очень аккуратно, но, как бы ни смешно звучало, с душой. — Леди Эмили все еще не в духе? Корво вздохнул, открыв глаза. Струны бряцнули и замолчали. Его не хватало… Почему-то так не хотелось слышать о Эмили от кого-либо. — Она еще не вернулась, — ответил Корво, следя за Соколовым краем глаза. Дауд встал, уступая ему место, и Соколов устало опустился в кресло. — Она будет в порядке, — обронил Соколов. — Да знаю я, — у Корво в голосе прорезалось раздражение. Не трясся же он над дочерью, как наседка над яйцом. Корво старался себя в этом убедить, по крайней мере. Дауд, привалившийся к борту, негромко хмыкнул. Корво посмотрел на него. — Она убьет тебя, — пробормотал он разбито. Дауд пожал плечами, и почему-то его спокойствие и смирение злило. — Побегает сейчас, выпустит пар, — сказал он, и Корво замутило от мысли о том, сколько трупов Эмили оставит после себя, когда она не стеснена его присутствием. Соколов опять хмыкнул. Тот факт, что он знал обо всем, почему-то тревожил. Корво вообще тревожило буквально всё.