Не всё хорошо, но что-то

CHAPTER III

Дом… съёмная квартира… как ни назови, это место не ощущалось больше даже подобием настоящего дома. Место, теоретически безопасное, формально не твоё, но всё-таки то, в котором можно укрыться, если что, и переждать бурю. Где можно поваляться в постели и потупить в телефон, и притвориться, что живёшь. На что-то такое это было похоже. О том, что окончательно вытеснило хрупкую мысль об этом сером месте как о доме, предпочитал вообще не думать. Не хотелось нервы трепать себе раньше времени. И так уже давно всё было понятно, после стольких месяцев собирания себя по углам только ради того, чтобы снова и снова возвращаться в тепло и уют — это просто не хотелось признавать открыто. Вдруг опять окажется, что ты не на наушник пялился, а просто скрытый извращенец? Не то чтобы Сузуки была первым человеком, показавшим такое отношение. Просто с ней сравнивать было удобнее. Не нужно было копаться слишком глубоко в памяти и… В общем, не нужно было. Не хочешь — не копайся, в конце-то концов! Впрочем, серое не серое, сырое не сырое, плесень не плесень — позволял себе ходить в этом месте без биндера. В нём, конечно, было приятнее, но, с другой стороны, очень хотелось дать и телу своему иногда выходной и позволить подышать по-человечески не только ночью. Тем более, что зеркала наконец-то перестали казаться пыткой. Нет, нет, сморщиться всё ещё хотелось и красоваться, как это в фильмах показывают, не получалось, да и не нужно было. Но просто — не пытка. Зеркало и зеркало. Хорошо. Отлично. Лежим в направлении цели. Вот как-то так. Та давняя идея насчёт хобби из-за появившегося свободного времени так особо и не взлетела до уровня настоящего и искреннего увлечения. Ни делать что-либо, ни вообще существовать по выходным не хотелось. Хотя по совету Солнца всё же смотрела сериалы или скачивала несложные игрушки на телефон, порекомендованные Футабой. По правде сказать, хотелось завести ноутбук, но совершать даже относительно небольшую трату из заначки было страшно. Да и «хочется» это ещё не «надо». Всё равно глубокого представления о том, что она будет на этом ноутбуке делать, чего не может сделать на телефоне — не было. Ну и рисовала на клетчатых листочках, да. Рисунки получались очень кривые, в основном абстрактные. Солнышки, цветочки, узоры, лазерные сабли. Вороны. Очень любила воронов. Именно воронов, а не ворон: огромных таких, чёрных и вредных. Потому и сама называлась Вороном. Про них было интересно читать, смотреть документальные фильмы, и их было интересно рисовать. Если бы ей действительно очень-очень нужно было хобби, её хобби могли бы стать вороны, да. Ну или надо было поступать на орнитолога. Если б ещё получилось куда-то поступить, ха-ха. Ага. Ха-ха. Не смешно. По совету всё той же Солнца иногда баловала себя выпечкой: покупной или домашней, в зависимости от наличия сил и желания. Сладкоежкой… честно говоря, была. Старалась часто об этом не думать и вообще на еде не концентрироваться, но сейчас, после такой долгой работы в Леблан, начинала понимать, что это, ну. Прямо настоящая часть неё. Умеет жить без сладкого и вообще без чего угодно — но не должна! и не хочет! и не будет! И это было не самое удобное, но несомненно приятное открытие о самой себе. Ещё как-то так получилось, что купил чёрный лак для ногтей. Косметикой теперь почти не пользовался: так, стояло одно привычное средство по уходу за кожей, ну и всё. И тратиться на всякую ерунду, конечно, не любил. Но в этот раз взгляд зацепился, и что-то зажужжало под языком — такое странное ощущение… Взял. Дешёвый, ну вроде не совсем дурной, но и не дорогой. Просто чёрный лак. Разумеется, рассказал Солнцу, потому что она в этом разбиралась, и иногда присылала фотографии изысканного маникюра. Правда, не своего, а своей девушки, но, честное слово, там действительно было, чем похвастаться. Солнце одобрила. Дала пару подсказок, как правильно красить. Или как оно там называлось. Раньше никогда маникюром вообще не занимался, даже до того как осознал и то, что не женщина, и то, что презентовать себя можно как угодно. И нужно. Даже, скажем так, строго показано для улучшения всяческих негативных состояний. Так это для себя сформулировал. В общем, для первого раза получилось ну очень прилично. Пересилил своё строгое правило на тему фотографий — не выдержал, не выдержал! — и тоже отправил Солнцу, чтобы похвастаться. Только руки, конечно, но всё-таки (с его паранойей это был героический поступок, правда). Солнце его очень похвалила. В этом было что-то такое: они никогда раньше не концентрировались особо на внешности или способах себя «приукрасить», что ли, а теперь вдруг и он, и она стали чувствовать себя в этом свободнее. С тихой улыбкой бродила по комнатам, рассматривала чёрные ногти и думала о том, что эта метаморфоза была связана ровно с тем же самым, с чем и зеркала. Конец пыток — конец сомнений — начало неопределённости, но в то же время и свободы. Странное чувство было, но приятное, поселившееся вокруг тебя, как воздушный мягкий кот, обнимающий со всех сторон тёплым брюхом и хвостом.

***

На работу пришёл так же — с чёрными ногтями. Босс ничего не сказал — ожидаемо, потому что, ну, он был таким человеком. Наверняка консервативным где-то в глубине души, но другого сорта. Не того, который будет морщиться или осуждать, неважно, внутри или снаружи. Вообще, магическим образом как-то так получилось, что первая реакция пришла от Морганы. То есть, конечно, это была не настоящая реакция, просто додумка человеческого воображения, когда кот пришёл нюхать пальцы и тереться о них с громким урчанием в надежде получить угощение. Чернота на кончиках пальцев, казалось, мягко перетекала в такую же чёрную лоснящуюся кошачью шерсть, цветом переплетаясь с ней и образуя единое целое. Горо начинал чувствовать, что количество сравнений Леблан с магией, волшебством и прочими прекрасными вещами в его внутреннем диалоге начинало зашкаливать, но вместо стыда чувствовал только лёгкое смущение. Следующим «одобрившим», конечно же, получился Курусу. Он всё ещё немного дулся на то, что Горо продолжал называть его по фамилии при любом удобном случае. Честно говоря, на данном этапе это было уже скорее вредностью, чем реальной дистанцией. После того неловкого диалога на пороге кафе они общались ещё несколько раз, и пару раз Горо отвечал на его сообщения — в общем и целом, их взаимодействие начинало медленно напоминать приятельство или что-то вроде того. У Горо давно не было друзей в оффлайне — Футаба не считалась, она была чем-то вроде компьютерного духа, даже если по факту обитала на соседней улице — и это вызывало смешанные чувства. Подозрение, радость, недоверие, чувство благодарности. Короче, смешанные есть смешанные — разобраться в них, чтобы слепить какое-то цельное впечатление, никак не получалось. И пока не хотелось. Казалось, что ещё рано. В любом случае, тем утром Курусу не скатился с чердака кубарем и не пытался снова превратить свои пальцы в расчёску, а появился на двух ногах из ванной как цивилизованный причёсанный и уложенный человек, одетый в стильный чёрный пиджак и кофту с вырезом, выгодно подчёркивающим ключицы. В общем, стиль, на взгляд Горо, был почти модельный. Ну, почти. Беглый взгляд на экран телефона в кармане показал, что сегодня был учебный день — стало быть, нарядностью стоило быть обязанным колледжу. Судя по часам, второй паре. Ну либо кто-то безбожно прогуливал (вряд ли, но и отбрасывать вероятность было нельзя, хотя не то чтобы это вообще было важно). Курусу всё так же по-человечески присел за стойку и попросил налить ему кофе. После чего его уже не сонный взгляд зацепился наконец за чёрный лак, расцветая лёгким удивлением. Внешне — лёгким, а какое оно было внутри, одни боги знали. Моргана, так и не дождавшийся лишнего угощения, запрыгнул на соседний с Курусу стул и мяукнул, привлекая внимание к себе. Курусу с видимым трудом оторвал взгляд от рук Горо и повернулся к коту, ласково поглаживая его за ухом и почёсывая под подбородком. Горо одобрительно хмыкнул из-за стойки. Казалось, что Моргана с каждым днём становился всё голоднее и голоднее. Не прекращая потакать наглому животному, Курусу медленно перевёл взгляд обратно на Горо и с лёгким восторгом улыбнулся: — Тебе очень идёт. Никогда раньше не видел, чтобы кто-то использовал чёрный отдельно от общего стиля. Ну, знаешь, там… Ошейники, кожные куртки и всё такое? Тае Такеми, доктор из местной клиники, знаешь её, когда не в халате, она постоянно так выглядит, как это называется… в стиле панк-рок? Я не знаю, честно говоря, — он засмеялся, запутавшись в собственных словах. — В общем, я хотел сказать, что никогда такого не видел, но мне очень нравится. Выглядит естественно. Ух, это… Знаешь, о чём я? Озадаченно кивнул. От такого длинного комплимента чувства были плоские и двумерные вместо объёмных, и непонятно было, как реагировать. Да и был ли это комплимент, скорее комментарий, но… Ладно, кому он врал, конечно, он ожидал этого, было глупо резко добавлять яркую деталь в имидж, не ожидая ни комплиментов, ни комментариев, ни оскорблений. Одна фраза, правда… Если отрезать всё остальное, это маленькое замечание про естественность отзывалось внутри чем-то тёплым и приятным, как будто что-то пошло до неприличного правильно и теперь оставалось только навсегда с этим смириться. В хорошем, разумеется, смысле. И снова в голове зажужжало что-то вроде смущения. Отвесил себе тяжёлую мысленную пощечину. Только мысленную, но тяжёлую, да. Это дурацкое желание быть всегда и везде одобренным, оно… Может, оно и не было плохим, на самом деле. Просто привык его прятать и стыдиться. И одобренным не быть. Не положено. С другой стороны, естественность. Наливая кофе в чашку, скользнул взглядом по собственным рукам и понял, что уже не удивляется. И правда — всё шло как-то естественно. Можно было красить ногти или не красить, собирать волосы в хвост или не собирать (кстати, вот это всё-таки приходилось делать из-за работы с едой), а Горо Акечи оставался Горо Акечи. И, честно говоря, было бы странно, если бы было по-другому. — Вот. Поставил чашку перед Курусу, и тот, всё ещё бросая на Горо завороженные взгляды, вцепился в неё, как в подарок. Потом сделал глоток, улыбнулся, и снова завороженно посмотрел, и ещё что-то пробурчал себе под нос. — Ты что-то сказал? — переспросил, не поняв сути, но Курусу только активно замотал головой, потом вдруг замер, чуть приоткрыв рот. — Просто подумал, что ты очень красивый. И ухмыльнулся беззлобно, дразняще… заигрывающе? Горо неуверенно поправил выбившуюся из хвоста прядь чёлки и пожал плечами. — Ты тоже сегодня вроде ничего, — дружественно кольнул в ответ, внутренне сомневаясь, так ли вообще это работает. Но, судя по сиянию в глазах Курусу, это работало именно так. Именно так это и работало. Надо ли говорить, они обменивались двусмысленными фразами ещё добрые полчаса, прежде чем Курусу не вздрогнул, посмотрев на часы, и не умчался на пары. Горо, уже принимая заказ от нового — настоящего — посетителя, задумчиво опустил большой палец на губы и провёл от центра к краю. Ничего ли страшного, что они так себя вели? Это было довольно странно, но такого рода — приятельства? дружбы? — отношений у него тоже ещё не было. Всё это казалось простым и естественным только в сериалах. Всё, кроме, пожалуй, чёрного лака на ногтях, — мысленно поправил сам себя и улыбнулся.

***

А потом кое-что страшное всё же случилось. Была гроза, посетителей было больше обычного — все места забиты и всего два стула пустовало перед стойкой. Хотя вряд ли это было сильно связано с грозой, скорее всего, просто так совпало. До закрытия пришлось немного побегать, а уже после — осталась гора посуды, смотрящая на Горо своими грязными глазами-стаканами и глазами-вилками. Сакура-сана почти не было: поначалу он бегал туда-сюда между домом и кафе, потому что Футаба до смерти боялась грозы и устраивала истерику после каждого удара грома, забиваясь в угол и прося о помощи, а потом — после короткого разговора с Горо — и вовсе остался с ней сидеть на соседней улице, в доме, потому что ни передвинуть «защитную базу» в Леблан, ни оставить Футабу в одиночестве хоть на миг уже было никак нельзя. С одной стороны, работа в одиночку во время такой толкучки (относительно размеров Леблан, конечно) была высшим признаком доверия — с другой стороны, большой нагрузкой. Под конец дня пот лился рекой и, переворачивая знак на «закрыто», Горо чувствовал себя освободившимся домашним эльфом, не иначе. Хотя и это было не совсем верно. Но, по крайней мере, больше не надо было бояться, что ты кого-то подведёшь. До завтрашнего дня он был сам себе хозяин, хоть всю ночь разбирайся с этим бардаком. А завтра — выходной. Словом, уборка зала и мытьё посуды пошли медленно. Гроза разбушевалась по-настоящему страшная и даже не думала прекращаться спустя несколько часов, заставляя воду течь по улицам рекой. Лампы периодически мигали от перепадов напряжения, окна сотрясал гром, и, путаясь между ног Горо, ему испуганно подвывал Моргана. Мышцы тянуло от постоянного состояния собранности и не хотело отпускать. Курусу ввалился в Леблан, чуть не упав через порог — потому что поскользнулся. Он был весь мокрый до нитки, и лужа под ним буквально за минуту собралась просто ужасающая. Очков на нём не было — снял, наверное, всё равно ничего не было видно — и слегка расфокусированный взгляд тёмно-серых глаз говорил о том, что он прекрасно осознаёт кошмар, который осуществляет с полом, в связи с чем не двигается с места, но и наружу не пойдёт ни за какие коврижки. Мельком посматривая в окно, Горо прекрасно его понимал. Но за лужу — всё равно ненавидел. А ещё за красивые глаза. Ну, они правда были красивые. И почему-то это немного раздражало. Чуть-чуть. От уборки пришлось оторваться ненадолго, чтобы помочь этому несчастному стянуть с себя невыжатые тряпки, в которые превратилась его одежда. Сумка не сильно отличалась в этом плане, хлюпая водой и звуками влажной бумаги. — Надеюсь, у тебя не было там ноутбука или вроде того. Курусу вздохнул и махнул рукой. Горо не понял, что это значило, но решил, что это его не настолько волнует, чтобы переспрашивать. Его куда больше волновало другое: — Ты что, пошёл без зонтика? — Заб-был, — дёргано кивнул Курусу, и стало очевидно, что он трясётся от холода и влаги. Сил осуждать это несчастное трясущееся создание у Горо откровенно не нашлось. — У тебя наверху есть махровые полотенца? Я принесу. — Посмотри. На нижней полке. Там… Красное… Выслушивать более подробные инструкции не было никаких сил, только не от этого дрожащего голоса. Горо решительно оставил Курусу стоять у входа и быстрыми шагами направился на чердак. Не сразу это понял, но этот момент был в каком-то смысле особенным — Горо ни разу раньше не был на чердаке Леблан, потому что это было жилое помещение, следовательно, запертое от персонала. Да и вообще оно всё являлось личным пространством Курусу, так что туда даже Сакура-сан особо не заглядывал, за теми редкими исключениями, когда ему нестерпимо хотелось убедиться, что от чердака вообще ещё хоть что-то осталось, а не одна только крыша (при том, что технически Сакура-сан владел всем местом целиком; кстати, такое уважение к личному пространству было ещё одной из его удивительных черт). Ещё даже не достигнув последней ступеньки, Горо увидел просторное слегка захламленное помещение с крупным зелёным цветком, столом с ноутбуком (всё-таки тот не был в сумке, слава богам), несколькими стеллажами, матрасом на деревянных ящиках вместо кровати (было страшно подумать, что творилось со спиной Курусу, если он спал в таких условиях третий год), маленьким старым телевизором с такой же старой приставкой под ним. Сложно было описать, как это вроде бы убранное место одновременно создавало ощущение захламленной бедной студенческой берлоги. И, что гораздо важнее, сколько вроде бы незначительных деталей оно сообщало о своём обитателе. Горо впервые почувствовал, как выглядит положительная сторона того, что «дом» человека отчасти интимен и искренен. До сих пор ему либо не удавалось этого увидеть, либо удавалось, но только с той стороны, о которой ему никогда не хотелось знать. (В том доме тоже был чердак: тесный, пыльный, захламленный не из-за характера владельца, а по-настоящему. Там жила одинокая больная мышь, когда-то сбежавшая из клетки, а по углам часто валялись бутылки и банки—) Красное махровое полотенце нашлось на нижней полке одного из стеллажей. Горо механически, как зомби, попытался вытряхнуть мысли из своей головы, но они, как черви, впились в его мозг, выжирая в нём чёрные гниющие туннели и заставляя гной вытекать через глаза. Было ощущение, словно… Он споткнулся на лестнице и с трудом поймал себя на последней ступеньке, чувствуя, как сердце начинает колотиться в ушах, горле, груди и животе одновременно. Мог ведь шею сломать, задёргалась испуганная мысль. Вдох, вдох, вдох, вдох — восстановить себя, перезагрузиться, вернуться в реальность. — Вот, вытрись. Извини, что долго, немного растерялся. Это, наверное, было подозрительно, что он так задержался. Если бы у Курусу после этого что-то пропало, самое логичное было бы подумать именно на него, Горо, потому что простое действие — взять полотенце — ну никак не должно было занимать столько времени. Но Курусу ничего не сказал, и в его взгляде ни на секунду не мелькнуло подозрение. Горо решил, что у того просто исказилось чувство времени из-за грозы. Восприятие вообще часто вытворяло те ещё кульбиты, когда дело доходило до таких яростных погодных явлений. Не дожидаясь, пока Курусу сам проснётся и начнёт вытираться, решил помочь, начав с головы. С чёрных выпрямившихся от тяжести волос до сих пор падали крупные капли, и полотенце им точно бы не помешало. Но его руку перехватили. За запястье осторожно подтянули к лицу, прижали к скуле — к той самой, на которой какое-то время назад красовался огромный синяк, вызвавший много недовольства у Сакура-сана. Горо только теперь заметил, что дыхание у Курусу несмотря на то, что прошло уже минут пятнадцать с его возвращения, так и не выровнялось. Казалось, оно, наоборот, сходило с ума всё больше и больше — или, может, это сам Курусу сходил с ума, медленно поворачивая голову и касаясь чужого запястья губами, ведя вверх и до ногтей со слегка пооблупившимся чёрным лаком, касаясь и их тоже, ц— це— лу— я— Горо ударил его. В глазах потемнело. Красное полотенце смешно свисало с мокрой головы Курусу, закрывая один глаз, и вторая половина лица могла почти сравняться с ним по цвету после удара. Краснота, к счастью, медленно сходила. А может — к несчастью. Тёмная пелена перед глазами будто просила ударить ещё раз, чтобы развеять её. Проносились мысли как в замедленной съёмке: от отстранённых деклараций ненависти к Акире Курусу до испуганных криков, до дрожащего шёпота, напоминающего про потерянную, видимо, работу, до кашля и тошноты, вылезающих из глубин подсознания, из памяти, которую он так и не смог растоптать, запереть, уничтожить, забыть. Чёрт возьми. Чёрт. — Прости, — Курусу говорил очень тихо, медленно поднимая руку и касаясь всё ещё слегка красной половины лица. Это не было пощёчиной. Это был полноценный удар кулаком. Хорошо, что не чётко в глаз и не в нос. Хорошо, что у Горо не была поставлена рука. Много хороших факторов. Чёрт. — Ты мне нравишься, я… — Нет, — отрицание слетело с губ раньше, чем Горо вообще успел осмыслить, что только что услышал. Тёмная пелена не проходила, и мысли продолжали скапливаться, грозя прорваться сквозь голову во внешний мир и изуродовать всё на своём пути. Горо зажмурился и прикусил губу так больно, что на уголках глаз скопились слёзы. В рот потёк вкус железа, маленькие глотки, один за одним. — Не нравлюсь. Ты ничего обо мне не знаешь. — Прости. Я не должен был. Но я правда тебя… — Заткнись! — Бежать или драться, билось в голове, бежать или драться, бежать или драться, бежать или драться, бежать или. Но бежать было нельзя, нужно было закончить с работой на сегодня; драться было нельзя, потому что так не делали нормальные люди и потому что Курусу уже ничего не делал, он вообще едва двигался, да и то движение, наверное, случилось только потому, что ему гормоны ударили в его тупой подростковый мозг; конечно, ведь все считают, что это романтично — остаться в грозу под одной крышей с человеком, который тебе нравится? Вечер, мигающие лампы, тебя вытирают — эротика, романтика, не правда ли? Паника червём копалась под кожей, всё больнее и больнее. Курусу больше ничего не говорил, сбившееся дыхание из возбужденного превратилось в нервное, и Горо слышал это, слышал каждый звук, каждое движение, как будто его чувства обострились до предела, и ему хотелось оглохнуть. Сверкнула молния. Ударил гром. На секунду он перестал слышать. Как будто звуки встали на паузу, чтобы он смог взять глоток воздуха, прежде чем снова попытаться умереть. Горо закрыл глаза ладонями, чтобы не видеть его лица. Не видеть этих губ, которые казались теперь не просто частью внешности, а оружием, угрозой, чем-то мерзким. — Брось одежду в ванной и уйди наверх. Я быстро уберусь и уйду. Поймёшь по выключенному свету. Голос казался сдавленным в соковыжималке и таким же кислым, как что-то цитрусовое. Горо с удивлением понял, что находится на грани истерических рыданий. Он не видел, кивнул ли Курусу, но по тихим звукам шагов, хлюпающей воды, поворачивающейся ручки двери, шлепкам одежды, упавшей на кафель, тихому, почти незаметному скрипу лестницы — скоро понял, что Курусу ушёл. Только тогда получилось отнять ладони от лица и посмотреть вокруг себя. Поднять онемевшее тело и на автомате продолжить заниматься уборкой. Все планы не спешить пошли под откос, но это уже не имело значения: тело в любом случае двигалось максимально быстро на автопилоте, выполняя привычные действия в привычном порядке. Иногда ловил себя на том, что делал что-то лишнее, но остановиться было бы, наверное, сложнее, чем просто продолжить. В висках бился пульс и так и не ушедший страх. Паника. Но где-то там, на задворках сознания, ещё теплился анализ произошедшего. Бесстрастный, мерзкий — предвзятый? — анализ. Можно ли вообще это было назвать анализом, точно не знал, но процесс в любом случае катился, набирая обороты и объём, как снежный ком, и его тошнотворная инерция была беспощадна. Курусу не любил его. Нет, конечно. Он любил вежливую улыбку, которую Горо умел надевать изо дня в день ради выживания. Точно так же, как и все до него. Всем нравилось проявление нежности, симпатии и тепла, изображённое на его лице. Сладкое, приторное, медовое, сахарное. Как бы он ни называл это представление, суть всегда оставалась в одном — в фальши. Он был насквозь пропитан фальшью. Его вежливость была фальшью, его умение вести диалог было фальшью, и он сам был — фальшь. Потому что никто и никогда не полюбил бы человека, которым был Горо Акечи на самом деле. Человека настолько отвратительного, что от него отказался собственный отец; что собственная мать предпочла убить себя, чем остаться и жить с ним. Бастард. Олицетворение всего того, что порицалось и ненавиделось. Горо Акечи был отвратителен сам себе. Курусу влюбился в идеал, который сам себе нафантазировал, в смазливую внешность. Возможно, он даже не был геем, возможно, единственная причина, по которой всё случилось, была в том, что он не видел в Горо его самого. Видел приятного человека, видел хорошего работника, видел девушку, пошедшую против стандартов красоты — какая разница, что он видел, если ничто из этого не было самим Горо. Отмывая засохший соус с последней тарелки, единственное, что он чувствовал, это тошноту. Тошноту, боль, ненависть и жалость к себе. Лучше бы он не чувствовал ничего.

***

Ей было пятнадцать. Приёмная семья пила. Они умудрялись как-то это скрывать, работали и всё такое — она не знала, как, не понимала. Всё, что она видела в доме изо дня в день — это разложение. Гниение. Моральное и физическое. Мусор сортировали плохо, и когда пакеты наполнялись, их приходилось перепроверять на всякий случай. Конечно, это делали приёмные дети. Не то чтобы бесплатная рабочая сила, они никогда не делали чего-то невозможного для детей, но идея была ясна, как день. Вы тут никто. Грязь. Родные дети тоже были. Один, по правде говоря. Ему тоже не очень хорошо жилось, но его почти не трогали. И он никого не трогал. Только редко, если был совсем не в настроении. Большую часть времени он учился или гулял. Она тоже хотела учиться. Сначала ей казалось, если она будет идеальной ученицей, её тоже оставят в покое, как его, «старшего брата». Может быть, её достижения заставили бы их гордиться ей. Может быть, её достижения заставили бы их увидеть в ней человека. Может быть, её достижения заставили бы их использовать её как повод для хвастовства, и тогда над ней перестали бы издеваться? Может быть, её достижения могли помочь ей достучаться до преподавателей в школе? Может быть, ребёнку, первому по успеваемости, поверили бы с большей охотой? Она ошиблась. В каждом из этих случаев. Она опускала стандарты своих ожиданий снова и снова, придумывала новые пути отхода, пыталась обращаться к кому-нибудь, но всё, что она видела в ответ — пустые глаза. Были люди, которым было не всё равно. Или ей казалось, что им было не всё равно. Или они просто были такими же бесполезными как она. Если честно, это всё не имело ровно никакого значения. Что бы из этого ни было правдой, никто ничего не мог сделать. Никто ничего не делал. Никто не хотел ничего делать. Она хотела просто жить. Существовать, как все остальные люди. Наслаждаться… было уже не обязательно. Если бы её просто оставили в покое. «Семья» не то чтобы как-то особенно била её или второго приёмного ребёнка. Шлёпали иногда или давали подзатыльники. Доказать такое было нельзя: иногда она втайне жалела, что не остаётся синяков. Но подделывать — боялась. Ей было пятнадцать, и в глубине души она была честной, а снаружи медленно училась сладко улыбаться любому человеку в любой ситуации. Улыбка превращалась в её способ спасения и ухода. Впрочем, и без избиений жизнь была отвратительной. Глава семьи, которого язык не поворачивался назвать отцом, часто орал и ударял по столу. Его могло спровоцировать всё что угодно: случайно взвизгнувшая о пол ножка стула, неправильный тон, неправильный взгляд, неправильный вздох. Его жена была не лучше. Она не орала: пожимала губы и хватала за ухо или щипала. Но наихудшее в ней было то, что она любила своего мужа и всегда защищала его. И никогда — никогда-никогда — не защищала детей, даже своего единственного родного сына. Эти люди ненавидели детей. И много пили. И лучше всех на свете знали, как унизить ребёнка, не способного ни слова сказать в ответ. Она ненавидела их. Ей было пятнадцать, и она хотела, чтобы эти люди умерли мучительной смертью. Была ночь. Она пошла на кухню за стаканом воды, потому что горло пересохло, вызывая нестерпимый кашель, а будить никого было нельзя. Стараясь как можно тише кашлять в ладонь, зажимающую рот, она на цыпочках дошла до кухни, и встретила там его. Этот мужчина, который должен был быть им всем отцом, родным или приёмным, напился слишком сильно. И он ненавидел её. Он ненавидел её точно так же, как она ненавидела его. Один вид её лица заставлял его приходить в бешенство — один вид его лица вызывал у неё тошноту и панику. Она не смогла сдержать кашель, и он заметил её. Кажется, она была в ночнушке, а он был в… Воспоминания об этом моменте смазывались, размывались, превращались в шмелиный, осиный, червивый рой — рой из всех видов насекомых, жужжащих, стрекочущих, плачущих, впивающихся со всех сторон, ненавидящих, убивающих. Зовущих на помощь. Она не звала на помощь. Ей некого было звать. Помнила только похотливое дурно пахнущее дыхание и тяжёлые мужские руки, сжавшиеся на запястьях, и что из глаз слёзы текли сами собой, и что губы двигались, кривились так, что казалось, будто лицо горит и разрывается, кривились, складываясь в слова: ненавижу, умри, чтоб ты сдох, убей себя, ты заслуживаешь смерти. Она повторяла их снова и снова, снова и снова, потому что больше ничего не могла сделать — или ей так казалось, она не знала. Ей казалось. Или так и было? Чувство беспомощности, поглощённое, уничтоженное чувством такой сильной ненависти, что одну из рук удалось освободить — и в тот же миг, сразу же, свинья напротив неё, истекающая слюной и жаждой, моргнула и отодвинулась. Омерзительный боров сделал несколько шагов назад, смотря на свои руки, на себя, на неё, — и она продолжала кричать о том, как ненавидит его. Или это ей казалось, что она кричит, а на самом деле она шептала, или это весь мир всегда обо всём шептал, и она была первой, кто смог докричаться — всё размывалось и не имело значения, кроме слов, смешивающихся с рыданиями и страхом, и чувством разъедающей пустоты. А потом он убил себя. Убил себя, прямо как она сказала, как будто вдруг осознал, что наделал, и решил искупить свои грехи. И все проснулись, сбежались на шум, и назвали её убийцей. Потому что она сказала ему убить себя. Пьяному человеку нельзя такое говорить. Никому нельзя такое говорить. Мало ли что он хотел сделать. Теперь он мёртв, а ты виновата. Ты убила его. Всё из-за тебя. Из-за тебя у меня нет мужа. Из-за тебя у меня нет отца. Из-за тебя меня снова отправят в приют, где будут травить ещё больше, чем здесь. Неудивительно, что от тебя все отказались. И она поверила им.