Узник пустоши

Гордился своим хитроумным планом Роман ровно первые пару часов после наступления ночи. Все оставшееся время крайне встревоженно сидел у входа в здание, пытаясь не уснуть, стараясь держать в голове расположение растяжек и собственный план пробега по зданию. Да уж, лучше бы он днем не труп потрошил, а готовился, сейчас за неимением какой-либо практики Худяков оставался крайне неуверен в правильности расстановки ловушек, равно как и в собственной затее. Вы бы знали сколько дурных мыслей успело посетить его голову пока он сидел, выжидая появления Охотника. Самое курьезное в этой бесконечно долгой, бессонной и волнительной ночи то, что тот так и не приехал. Осознав это когда солнце начало потихоньку выкатываться из-за горизонта на привычный дневной променад Роман почувствовал облегчение и разочарование. Надо было сделать две вещи — поесть и поспать, и поспал он в первую очередь. Пару часиков вздремнул в той же комнате, в которой и обнаружил основную часть припасов, после чего, обойдя здание пару раз, закрепляя вчерашнее, вытащил поддоны на солнце — сушиться. К сожалению, кровь вкусная только пока свежая, и пить склизкую и холодную массу сейчас желания не возникало - Роман пытался придумать куда ему деть оставшиеся полторы банки, поджаривая на небольшом подобии сковороды пару кусков чистого мяса, любовно и сонно на них глядя. Итак, судьба дала ему отсрочку. Что он может сделать за этот день? Очевидно — проспаться, менее очевидно — еще раз обдумать расположение ловушек (вдруг они слишком заметные и надо переставить, а то охотник на раз-два просечет) и, может, нацепить новые. Вспоминая об этом, у него в багажнике лежала замечательная проволока… Проволоку, конечно, было жалко даже на такое великое дело, но собственная жизнь важнее, к тому же, может быть, он сможет использовать ее вновь после этого случая. Накрыв поддоны, чтобы никакая пернатая сука не сожрала ничего пока его не будет, Роман удалился к пикапу, изучать состояние проволоки и ее пригодность для дела. Проволока отличная, крепкая и длинная, а большего ему и не надо. Поднявшись на второй этаж, задумчиво глянув на растяжку в коридоре, Худяков быстрее чем сообразил умом уже начал пристраивать проволоку между проемом и шкафом перед этой растяжкой, метра за четыре. Примеривался от своей шеи, потом вспомнил насколько выше его тварина, и закрепил где-то на уровне глаз, надеясь, что хоть так попадет куда надо. Плевать что чужая шея, скорее всего, будет закрыта формой, вспоминая как громко топал Охотник при беге и как он сам чуть не навернулся организовав твари весьма хорошую подсечку можно предположить, что Охотник довольно тяжелый, а раз так, это станет преимуществом Романа в борьбе с ним. Если такая громадина налетит на проволоку — сам перережет себе горло, оставалось только надеяться что крепление выдержит - а уж закрепил он эту проволоку на славу, угробив на это где-то полчаса и очень много ресурсов своего пускай и верткого, но не всегда соображающего куда надо мозга. Готово, можно возвращаться к мясу и продолжать сушить. Пройдясь по меткам еще раз, очень тщательно вбив себе в голову в какой момент пробежки надо будет сымитировать спотыкание, Худяков вернулся, стянув кусок холщевины уселся спиной к стене, сложив руки на груди, полуприкрыв глаза, придремав, вслушиваясь в пустошь. Тихий свист ветра баюкал, птицы, что удивительно, так и не прилетели, Роман сумел вполне себе неплохо поспать, очнувшись ближе к закату. Утащив поддоны обратно в здание, ощущая как предвкушение сосет под ложечкой неприятным чувством, он еще раз десять прошел весь маршрут, примерно прикидывая где и как надо будет себя вести чтобы тварь разозлилась и разогналась. Нога, конечно, все еще болела, и бегал он не так резво как мог, но пространства были маленькие, его скорости должно хватить. Запомнив расположение настолько хорошо, чтобы ориентироваться в темноте, Роман ушел вниз, снова взявшись за пистолет, как и прошлой ночью ожидая. Пустошь. Ночью даже тише чем днем, каждый раз у Романа складывалось ощущение что он тут один во всем свете, но оно быстро уходило, уступая дорогу реальности, когда он слышал звуки других обитателей. Например, успев слегка задремать на месте, Худяков чуть с места не подорвался, когда услышал проезжающую мимо машину. Так разволновался что даже не сразу сообразил выглянуть, сообразив же увидел уезжающий вдаль джип, преисполняясь смешанных чувств. Звук знакомый, очертания — примерно тоже, этот умник что, мимо проехал? Не он? А кто еще может колесить вот так посреди ночи? Тихо вздохнув Роман забился обратно в коридор, все так же терпеливо выжидая. Обратно машина не поехала, уже в рассвет Худяков осознал что, наверное, вернулся Охотник другим путем. Или его уже убил кто-то другой? Да не может быть. Худякову отчаянно не хотелось верить что кто-то мог справиться с этой громадиной, возможно потому, что он уже сам был готов встретить его лицом к лицу. В конце-концов, за опороченную честь, сворованный пистолет и простреленную ногу отомстить тоже хотелось, будем честными. Чем больше времени проходило, тем больше напрягался Роман. Сегодня ему было сложно задремать даже днем, постоянно нервно просыпался, оглядываясь, но даже несмотря на это ночью был удивительно бодр, может потому что поел плотнее чем обычно. Стоя в проеме коридора Худяков старательно накручивал себя, стараясь изгнать из сердца порочный страх и преисполниться решимостью. Вроде даже выходило, услышав шум мотора он уверенно и предвкушающе выглянул из здания, чувствуя, как сердце трепетно дрогнуло в груди, а злой оскал сам натянулся на лицо — да уж, уже давно он не испытывал такого мандража, за это Охотнику можно было сказать спасибо. Кстати о птичках. Чужой джип, погасив фары, остановился напротив здания, метров за двадцать. Дверца хлопнула, освещаемый яркой сегодня луной Охотник вышел из машины, останавливаясь, глядя, как казалось, прямо на Худякова. Бежать. Быстрее чем тварь, не давать понять где растяжки, постоянно быть за поворотом - его единственный шанс выжить. Вытянув руку с пистолетом Роман прицеливается и стреляет в чужой торс, словно выкинув перед быком красную тряпку, после чего, разворачивается, уловив взглядом как подорвался за ним Охотник, подстегиваемый ударившим в кровь адреналином бежит, отлично вспоминая что и где расставлял. Разумеется, тварь слишком быстро его догоняет, и быть сильно впереди не удается. Не услышав как сзади раздался взрыв Роман понимает — ебаный Охотник увидел как он подпрыгнул и сделал то же самое. Охренеть, видимо, его надо было очень сильно разозлить для того чтобы он перестал сосредотачиваться на таких мелочах, и пока-что Худяков не справлялся. Забежав за поворот Роман швыряет горсть мелких камешков подобранных еще вчера утром вперед, создавая имитацию дальнейшего бега, когда как сам забивается в одну из комнат, затаив дыхание, прислушиваясь. Почему? Очень просто, еще метров десять и Охотник бы его сам догнал, а так у него, может, еще оставался шанс обхитрить его. По крайне мере, Худяков в это свято верил наперекор здравому смыслу, иначе бы поехал крышей от страха. Преследователь довольно живо рванул вперед но, не увидев активно убегающей тушки, остановился, так же прислушиваясь. Роман поднимает пистолет, стоя рядом с проходом, буквально за стеной от твари - он готов был прострелить чужую голову стоило тому сунуться. И ведь чужой шлем почти пересекает дверной проем, но то ли интуиция у Охотника была на уровне, то ли он был слишком опытен, вместо черной громадины после тихого щелчка и звонкого стука чеки об пол в комнату залетает граната. Худяков полсекунды просто стоит на месте, с ужасом наблюдая за едва заметным силуэтом падающей гранаты, понимая, что в окно выскочить не успеет, после чего, на свой страх и риск, на максимальной скорости которую мог достичь с места выбегает по косой в коридор, моля всех несуществующих богов лишь о том, чтобы тварь не успела его поймать. Подножка (тварь даже не дернулась когда он споткнулся о чужую ногу, а ведь Роман был далеко не пушинкой), толчок от двери, упав на пол Худяков, услышав взрыв, группируется в сжатый комок, через пару секунд оборачиваясь, глядя на Охотника, подбираясь так быстро, как может. Преследователь так сосредоточился на том, чтобы отпихнуть Худякова от взрыва, что сам не успел отойти от ударной волны, и сейчас, оперевшись о стену спиной, видимо, пытался прийти в себя. Роман не стал ждать — поднявшись побежал дальше, и, судя по недовольному тихому сипению сзади, тварь это не вполне устроило. Замечательно. С лестницы вслепую пальнув пару раз назад, дабы раззадорить его еще больше, Худяков с максимальной скоростью на какую был способен вылетает на второй этаж. Мандраж бьет сильнее крови в висках, еще пара шагов, Роман очень старательно спотыкается, как бы невзначай пригнувшись, после чего пролетает дальше, так же «случайно» перескакивая растяжку, останавливаясь в метрах пяти, услышав звук рвущейся ткани и мяса. Обернувшись с неверием смотрит на то как Охотник беспомощно хватается руками за воздух, насадившись на проволоку так сильно, что если бы не крепкий позвоночник ему бы отсекло голову. Прекрасная картина. Отстранившись от проволоки, запачканной собственной густой... Кровью? Преследователь хватается за шею, поворачивает голову в сторону Худякова, снова берет разгон. Роман стреляет оставшимися в обойме патронами, надеясь, что это взбесит Охотника еще больше, после чего имитирует такой же активный бег, искренне надеясь, что тварь напорется на растяжку. Звук взрыва за поворотом елеем обмывает его забившуюся в пятки душонку. Ощущая триумф Худяков цепляет с пояса старую гранату, приобретенную еще бог знает когда, берегшуюся больше воды и дизеля, после чего, выдернув чеку, швыряет за поворот, прячась от взрыва, чувствуя, как внутренности заполняет неверящая радость. В пару секунд заменив обойму Роман стоит еще секунд пять, после чего выглядывает в коридор, созерцая последствия обоих взрывов. Вторым твари разорвало пузо, первым — покорежило ноги. Глянув на чужое мясо (Или это внутренности? Сложно судить по странной субстанции) разбросанное взрывом по полу и стенам Роман счастливо скалится, глядя на оторванный от таза торс, лежащий от него где-то в полуметре. Охренеть. Кем бы тот ни был, такое никто не переживет, но, подкрадываясь к чужому телу, передергивая затвор пистолета, Худяков думает - нужен контрольный в голову. Подойдя к оторванному торсу, глянув на недвижимую тушу, Роман невольно усмехается, склоняется, чтобы стянуть шлем, но его руку останавливает чужая, с невероятной силой вцепившаяся запястье. Внутри что-то обрывается, триумф в мгновение ока сменяется всепоглощающим страхом, Худяков пытается вырвать руку из цепкой хватки, стреляет в чужой шлем, и слышит только рваное сипение, похожее на смех. Патроны заканчиваются, он все продолжает прожимать курок, рваное сипение превращается во что-то более осознанное, и, едва расслышав подобие собственной фразы, Худяков получает сзади прикладом по затылку. Упав на колени, осознавая, что Охотник сказал ему заветное «вот лох», произнесенное им же при их первой встрече, Роман оборачивается, чувствуя, как перед глазами все плывет, пытаясь вглядеться в силуэт напавшего. Почти такой же, как и сам Охотник, разве что пониже и не такой широкий. Половина лица закрыта маской, военная форма, на него падал лунный свет из оконного проема, поэтому Худяков сумел разглядеть до боли узнаваемые глаза, глядевшие спокойно и с некоторой жалостью. — Какого?..- последние Слова Романа перед тем, как второй ласковый удар лишает его сознания. Все, что он может осознать в дальнейшем, это то, что его куда-то тащат. Смутно узнаваемый шум мотора, звяканье замка у клетки, он ненадолго приходит в себя минут через двадцать после того как захлопнулась дверца, в рассветных сумерках вглядывается в разведенный костер, у которого находились двое. Первый — Охотник, по частям разорванный полусидел полулежал возле костра, второй — неизвестный, его, Романа, поймавший. Этот самый, кстати, говорил с охотником на языке жестов, и Худяков хотел бы понять, да вот только учил этот язык в свое время небрежно, да и зрение постоянно теряло фокусировку. Одно понял - в какой-то момент охотник показал на него, а собеседник, расстроено и отрицательно качнув на это головой, пошел к клеткам. Уткнувшись лицом в прутья, смутно наблюдая за происходящим, Худяков растерянно смотрит на то, как второй притаскивает Охотнику еле брыкающуюся тушу какого-то человека из очередной клетки, то, что было дальше, сложно назвать частью этой реальности. Впрочем, как и факт того, что блядский Охотник выжил после того, как ему оторвало торс от таза. Второй склоняет человека, заставляя встать перед тварью на колени, и Охотник, уперевшись одной рукой о бетонный столб, служивший подобием лавочки у костра, свободной пробивает чужой живот насквозь легко, словно лист бумаги. Глядя за тем как бедняга стонет, съеживаясь от боли, Худяков сначала не понимает, что происходит, но, смутно созерцая как скукоживается бедняга и как отрастает мясо из-под чужих ребер, соединяя торс и лежащие под ним ноги, Роман наконец осознает как Охотник пережил два подрыва о которых говорил ему мужик из казармы, и что такое «сожрал» тоже понял. Тварь просто высосала человека, оставляя сухую оболочку. Страшно? Пиздецки. Отстранившись от прутьев Худяков забивается в угол клетки, съеживаясь, чувствуя, как собственный ужин просится наружу. Просто ужасно, это определенно точно не человек, и, что самое страшное, он понятия не имел, что это, блять, такое. Бессмертное и умное мясо, что может быть хуже? Только то, что он сидит здесь, и, судя по всему, является такой же консервой, как и все остальные. Его бы поглотил ужас, однако трещавшая от сильных ударов голова не позволяла задумываться о подобных мелочах и, наблюдая за тем, как Охотник поднимается с места, не без помощи напарника, Рома медленно теряет сознание вновь, ощущая в голове блаженную пустоту от переизбытка мыслей. Проснулся уже ближе к вечеру, видимо, перенервничав, а может от метких ударов - спал так крепко, что не разбудило даже дневное солнце. Глянув вокруг с облегчением отметил, что рядом никого нет, после осознал с некоторой жалостью, что клетки вокруг него пустовали. Однако. Он лежал не на голом полу, как в прошлый раз - на металлическом поддоне присутствовал грустный матрасик и подобие подушки, чего он как ни хотел не мог углядеть в остальных клетках. Попытки докричаться до соседних пленников не оканчивались успехом, его то ли не слышали, то ли не хотели слышать, соседи выглядели очень вялыми и не особо живыми. Может, Охотник не утруждался тем, чтобы кормить их? Кто знает, может они просто поехали кукухой наблюдая за подобным вчерашнему ужасом. Их можно было понять, поэтому вскоре Роман прекратил пытаться коммуницировать и просто погрузился в свои мысли. Его тревожил один единственный вопрос, и он заключался в том, в какой момент он упустил Второго. Был ли он там все это время? Может, сосредоточившись на Охотнике, Худяков просто не смог разглядеть его? Шастая по тени даже несмотря на свои габариты тот вполне мог скрыться от взгляда, и, осознавая это, Романа пробирал страх. Представляя как этот силуэт наблюдал за ним, пока он убегал от Охотника, тихо шел следом, возможно, снимая растяжки, Худяков свернулся в тугой клубок, нервно оглядываясь, искренне не желая увидеть загадочного типа поблизости. Впрочем, заметил силуэт на одной из смотровых башен. Черная форма, знакомый шлем, видимо, Охотник. Стоял на страже? На страже чего — хороший вопрос, но тот определенно нес дозор, внимательно наблюдая за пустошью. Рома тихо хмыкнул, представляя, что тот может спать стоя. Однако, нужен ли сон твари, которая может отрастить себе новые конечности? Такому, кажется, уже ничего кроме еды и не нужно, хотя черт его знает. Поведя плечами Роман неуверенно разлегся на матрасе, пристроив голову на подушку, лениво наблюдая за тем, как встает солнце. Замок в этот раз был закрыт, и как-либо звенеть клеткой Худяков намерен не был — не хотелось привлекать внимание чудища, поскольку не хотелось оказаться на месте недавнего бедняги. Вздремнув еще немного, чувствуя себя за решеткой в надуманной безопасности, очнулся Роман когда солнце уже уверенно поднялось над горизонтом, знаменуя скорый полдень. Потянувшись сел, наблюдая. Охотника на вышке уже не было. По привычке нервно оглянувшись (почему-то Худяков до усрачки боялся обнаружить одного из них у себя за спиной), Роман зевнул, чувствуя некоторый аппетит. Хотелось кушать, а как добывать еду в таких условиях если не получать ее от... Ну, этих? Загадка. Уткнувшись лицом в прутья Худяков недовольно осматривал плацдарм. Из нового, относительно прошлого посещения этого чудного места — посреди территории появилось кострище и уже виденный вчера прямоугольной формы бетонный столб. Как он здесь оказался и откуда был взят — загадка, но не большая, чем факт существования такого чудовища как Охотник. Клетка не очень большая, встать в полный рост не получится, в высоту где-то метра полтора, в ширину едва-ли больше, Рома чувствовал себя псиной в будке. Мерзкое чувство — вытягиваться было неудобно, все что он мог — сидеть или лежать, по разному скукоживаясь, углубляясь в размышления, прячась в них от палящего солнца и суровой реальности. Все кардинально поменялось, когда солнце начало опускаться. Он к этому моменту успел было задремать, но, услышав шорохи шагов (не такие увесистые как у Охотника), сразу же подорвался, отползая к противоположной стенке клетки, глядя на подошедших. Второй нес сидящего на плечах ребенка. Остановившись у его клетки легко опустил, потрепал по голове ласково, после чего встал как вкопанный, все так же спокойно и внимательно глядя на Худякова, держа руку на подвешенном через грудь автомате, давая понять, чего тому будет стоить любое лишнее движение. — Папа! — Радостно восклицает малыш, утыкаясь лицом в прутья клетки, хватаясь за них руками, — Привет! Давно не виделись, — чужое радостное личико вызывает в груди тепло, с легкостью вытесняющее все страхи, но Роман старается не расслабляться - неохотно выползает на середину клетки, садясь, глядя на малыша задумчиво. Спорить не хотелось, но вопросов у Худякова к этому маленькому чуду было много. — Ну привет, — вздыхает Роман, думая, как бы убедить мальчика в том, что он ему не отец, однако, столкнувшись взглядом с Вторым резко передумывает. Возможно, в его ситуации расстраивать ребенка — недопустимая ошибка, — Слушай, малой, как тебя зовут? — Я Славик, — широко улыбаясь отвечает малыш, так, словно видеть Рому было наибольшей радостью в его жизни, — А почему тебя зовут Локи? Красивое имя. Впервые слышу, — заинтересованно спрашивает ребенок, вторя мужчине садится, все так же с нескрываемым любопытством глядя на Худякова, вызывая у того исключительно теплые чувства. Хотелось сесть поближе, потрепать чужие волосы, но все что может Роман — сдавленно улыбнуться в ответ. Чувства которые он испытывал глядя на малыша были ему уже много лет как чужды, а потому вызывали внутри множество противоречий и сомнений, оставляя ощущение какой-то навязанности, чего Худяков никак не мог понять. — Локи — бог, которого выдумали задолго до Катаклизма. Я взял себе его имя как позывное, потом прижилось, — неожиданно искренне отвечает Рома, подперев голову рукой, для себя отмечая, что смотреть на Славика было приятно. Словно маленькое солнышко, только греет не тело, а душу. Такой жизнерадостный… Худяков едва ли мог вспомнить, был ли он в детстве полон такого же всепоглощающего энтузиазма. — Круто, — тянет малыш, — А бог чего? — Распрей и хитрости, если я не ошибаюсь, — Роман улыбается, уже куда более искренне, думая, что абсолютно очарован этим прелестным детенышем. Забавный — одет в едва подогнанную на него военную форму, видимо, оставшуюся в казарме, скорее всего в ней даже путался, что уж говорить про то что на детскую ножку ботинок не найдешь, и сапоги в которых тот сейчас сидел вместили бы еще одного такого же, спасала, видимо, только хорошая шнуровка. Впрочем, то же касалось и едва подпоясанной рубашки, и штанов. Прелесть, ничего не скажешь, все это лишь добавляло чего-то милого чужому образу. Разумеется, больше грела щербатая улыбка, у мелкого, видимо, уже пошло вымещение молочных зубов — парочка отсутствовала. Худяков ощущал себя странно, потому что в мелком умиляло вообще все, и он ничего не мог с этим поделать. Чужой заинтересованный взгляд трогает что-то в душе, мальчику хочется рассказать все, что Роман знает, но он удерживает себя, ждет, пока малыш не задаст новый вопрос. Тот и сам молчит с минуту, задумавшись. — А как тебя зовут без позывного? — Роман, — отвечает Худяков, неожиданно понимая, что малой — первый, кто узнал его настоящее имя за многие годы. Романом его знали в полисе только друзья и родители, все остальные же, даже те, с кем он поднимал восстание против полиса, знали его уже под звонкой кличкой, что и говорить про жизнь в пустоши. — Рома, — повторяет тише мальчик, задумчиво, после чего улыбается, — Папа. Давай играть? Худяков вздыхает, глядя растерянно сначала на малыша, а потом на Второго, который, кажется, не то что не двинулся — даже не моргнул за все это время. Что ж, раз просят, значит надо. Ближайшие два часа до заката он продолжает общаться со Славиком, и если сначала это шло почти натужно из-за груды внутренних несхождений, то потом все забылось, смываемое симпатией к жизнерадостному малышу. В момент когда Второй осторожно берет Славика на руки, отстраняя от клетки, Худяков даже в какой-то степени расстраивается. — Ну ты чего? Отпусти, я не хочу уходить от папы, — жалобно просит малыш, впрочем, не вырываясь. — Мы не можем оставить тебя с ним, — Произносит тихо Второй, и голос Роману кажется таким же смутно знакомым, как и взгляд. Присмотревшись к чужим глазам Худяков, вспоминая Охотника, старается отвести его, глядя периферией. Реальность плывет точно так же, показывая что-то размытое, только в этот раз не вызывает животного ужаса, скорее оставляет пелену загадочности и желание во всем разобраться. — Почему? Он мне не навредит, ты знаешь. И не убежит, — Славик обнимает Второго за шею, глядя на Романа грустно. Второй ласково утыкается лицом в чужой висок, прикрыв глаза. — Ты знаешь, малыш. Таковы правила. Надо дождаться Соню. — Ты прав, — вздыхает Славик, потеревшись головой о чужую скулу отворачивается от клетки, пристроив подбородок на широком плече. Второй, ласково поглаживая его по спине, смотрит на Романа, вызывая у того крайне противоречивые чувства, после чего уходит в сторону казарм, унося малыша с собой. Худяков провожает их взглядом, уткнувшись лицом меж прутьев, после чего тихо вздыхает, соскользнув взглядом на одну из вышек. Там, он не успел осознать, когда успел, уже расположился знакомый черный силуэт. Значит, они берегут маленького? Если подумать - Охотник только выйдя из машины уже мог ему что-нибудь прострелить или швырнуть гранату, и не было бы сейчас Ромы, но он даже не взял в руки пистолета. Значит, из-за того, что Славик считает его папой, он находится под протекцией? Получается, ловил этой ночью не он, а его? И откуда появился Второй? Голова трещала от избытка размышлений. Недовольно потерев виски Худяков тихо гудит, прикрыв глаза, ощущая себя глубоко обманутым и крайне недовольным. Похоже, единственная правда была в том, что если бы Охотник хотел видеть его мертвым, Роман был бы убит раньше, чем сам это осознал. Все это время… Они дрались даже не на равных, потому что преследователь старался ему особо не вредить. Это осознание просто разрывало мозг, ведь, получается, даже с такой огромной форой Худяков умудрился просрать. Очень неприятно. Оперевшись спиной о прутья Роман вытянул ноги, недовольно разглядывая потрепанные суровой жизнью ботинки, вспоминая что он, сука, голодный. Когда малой придет в следующий раз надо будет попросить покушать. Солнце скрывается за забором, небо темнеет, а сон к Худякову так и не идет, гонимый тяжелыми думами. Услышав в тишине громкое отдаленное клацанье металла и звук мотора он привычно подскакивает, наблюдая, как из ангара выезжает знакомый джип. Нет, не знакомый, идентичный тому, которым он въехал в ворота, но абсолютно целый. Ворота… Ворота, кстати, починили, все старания коту под хвост. Наблюдая за тем как Джип удаляется в пустошь под тихий скрип закрывающихся ворот Роман наконец-то чувствует некоторое подобие умиротворения, которое, впрочем, рассасывается так же моментально, как и появляется. Из себя выводил единственный вопрос, влекущий за собой еще целый ворох куда более угнетающих, заставляющий погрузиться в очень невеселые мысли. Куда он, черт возьми, попал?