Становление

«Наконец рабочий день окончен, сейчас отдохну» — с этими мыслями я закрыл магазин. Делаю два оборота ключом, дёргаю ручку, ещё раз проверяя дверь. Закрыта. Закидываю рюкзак за спину, достаю из кармана старый кнопочный мобильный, вставляю в него наушники, включаю музыку и наконец иду домой. Дойдя до подземного перехода, я снова достаю телефон, пропускаю следующие две песни, настроения слушать их сейчас у меня нет. Убираю раскладушку в карман и не обнаруживаю там у себя ключей от магазина. Я хлопаю себя по всем оставшимся карманам, однако уже догадываюсь, что они тоже пусты. Разворачиваюсь, и быстрым шагом, стараясь не срываться на бег, возвращаюсь к магазину. Как я и думал, ключ в замке, там же, где я его забыл. Завтра утром хозяин, обнаружив свой магазин в таком состоянии, вероятнее всего сначала влепит мне штраф, а, после, не раздумывая, уволит. Но эта подработка мне ещё очень нужна, и я не собираюсь терять её так просто, поэтому этот инцидент останется только между мной и моей совестью. Ещё раз проверив дверь, я вытаскиваю ключ из замка, кладу в карман, хлопаю по нему, и только затем разворачиваюсь и ухожу. Когда я снова прохожу мимо подземного перехода, из него выходит мужчина с испуганным выражением лица. Он смотрит вниз, затем на меня, потом снова вниз, а после всё-таки уходит, периодически оглядываясь на подземку. Мой маршрут проходит мимо нее, однако что-то необъяснимое тянет меня вниз. Зажав ключи в кулак, я начинаю медленно спускаться и внезапно слышу звон разбитого стекла, а после чьи-то стоны. На секунду замерев, я ускоряю шаг и буквально слетаю с последней ступеньки. Следы крови, виднеющиеся на полу, ведут к общественному туалету, и я, с участившимся дыханием, захожу в него. От увиденного зрелища сердце падает вниз, и я начинаю выдыхать открытым ртом. Я никогда не считал себя бесстрашным человеком, однако после всего, что я пережил, я могу с уверенностью сказать, что я храбрее большинства людей, с кем я имел дело. У меня нет боязни темноты, а точнее того, что в ней, боязни высоты или страха перед большой водой. В смерти я тоже не вижу ничего ужасного, я отношусь к ней как к чему-то неизбежному, однако при этом все равно хотел бы прожить подольше. Сейчас же я был напуган. Однако это был совершенно другой страх — страх не за себя, а страх за увиденное. Кроме страха я испытал такую бессильную ярость, что меня начало трясти. На полу в туалете лежала беременная девушка. Наверное, когда-то она была представительницей гяру-течения, однако сейчас некогда белые волосы совершенно потеряли свою яркость, кожа была грязной, многочисленные татуировки потускнели, а от самого тела исходил запах давно не смытого пота и мочи. Сама девушка выглядела сильно избитой, на всем теле были свежие синяки и ссадины, в приоткрытом рту не хватало зубов, а из промежности текла кровь, несмотря на это она пока ещё была жива, а её тело периодически подергивалось в судорогах, но самым странным было то, что на лице девушки застыла спокойная и счастливая улыбка. Рядом с ним лежал маленький пакетик с зип-застежкой, в котором виднелись остатки белого порошка. Тут же лежали гнутая, покрытая гарью, ложка и одноразовый шприц, который, похоже, вопреки всему, использовали довольно часто. Во весь этот асоциальный набор не вписывались только старые разбитые очки, лежащие рядом на плитке. Свои следующие действия я помню не слишком хорошо, для меня все происходило как в тумане. На негнущихся ногах я подхожу к телу, из внутреннего кармана куртки достаю пенал, который получил когда-то, когда еще помогал в лечении наркозависимых. Налоксоновый набор сейчас, вероятнее всего, единственная вещь, которая еще может спасти её. Я хватаю её левую руку, замечаю давно непривычную мягкость женской руки, и отмечая на ней многочисленные следы уколов. Вытаскиваю из пенала шприц, зубами стаскиваю с него колпачок и ставлю укол. Опустошив содержимое, я кидаю шприц на пол, выплевываю колпачок, затем встаю, и, смотря на схему станций метро, достаю и открываю свою раскладушку. Мой палец сам скользит по давно выученным цифрам, набирая номер из двенадцати цифр, и, наконец, нажимаю зелёную кнопку вызова. По привычке жду пару секунд, и в тот момент, когда я уже подношу трубку к уху, в ней раздается усталый мужской голос: - Да, я слушаю. С этим человеком я когда-то учился в одной школе, и если тогда такое понятие, как дружба, между нами существовало, то после выпуска мы разошлись в разных направлениях и до недавнего времени не пересекались. Я случайно вышел с ним на контакт, когда через несколько лет после окончания школы, начал подрабатывать волонтером в реабилитационном центре для людей с алкогольной и наркотической зависимостью. К большинству «болеющих» я испытывал жалость, максимально пытался помогать им, и даже не догадывался, что почти все люди находились там против своей воли. В то время мой бывший одноклассник же, работал в наркологической клинике и я, узнав об этом, попросил его помочь мне. В итоге он поставлял нам препараты, а я стал ему должен. Позже отношения между нами перерастут в симбиоз, плавно переходящий во взаимовыгодный паразитизм, когда мы по очереди (почти в ущерб себе), будем выполнять обещания, данные друг другу. - Я слушаю, — еще раз повторил голос. - Прости, не отвлекаю? — стараясь звучать максимально вежливо, задаю вопрос я. - Отвлекаешь, — сухо отвечает собеседник. — Прости, но это срочно, — парирую я. — Знаю, иначе бы ты не звонил, — молчание, — чего хотел? — Я тут одна девочку нашел, ну, по твоей части, я бы очень хотел, чтобы ей помогли. Чем быстрее, тем лучше, состояние крайне тяжелое. Место я сейчас тебе скину. Еще раз, очень прошу, побыстрее. Буду должен, — завершаю обращение я. — Будешь, — серьезно подтверждают на другом конце, — это все? — Да. Нет, стой, она… эээ беременна и… — Сдурел? — спокойным голосом перебивает меня собеседник, — Хотя дело твое и долг ты отдавать будешь. Ребят я вышлю. Жду адрес. Всё? — Да, сейчас скину, — я вешаю трубку. Теперь дело за малым. «Сюда, сюда, сюда» — я скидываю валяющийся вокруг неё мусор к себе в пакет, засовываю его в рюкзак. «Потом выкину, только чтоб здесь не валялось» — думаю я. Теперь само тело. Боюсь, забросить на плечо не выйдет из-за живота, и на руках, как невесту так же не выйдет. Тогда надо волоком, аккуратно тащить. С некоторой брезгливостью просовываю руки ей подмышки, отмечая колючую небритость и липкость, и начинаю медленно тащить наверх. Тело пару раз подергивается и затухает. «Блин, от нее еще и тухлятиной несет, похоже, органы уже гнить начинают» — думаю я. «Ладно, я ее доверху дотащу, там передам кому надо, а дальше уже точно не моя забота, я сделал все, что мог. Совесть будет чиста, правда ведь, совесть?»

***

Я снова вспоминаю про свою прошлую подработку. Я всю жизнь испытывал жалость к тем, кто был слабее, глупее, беднее меня. Мне было стыдно перед ними, за то, что я был лучше. Из-за своего чувства жалости к алко и наркозависимым, я и пошел работать в этот центр. Я искренне пытался помочь больным, сделать их жизнь лучше, однако большинству помощь была не нужна. Те кто, хотел бросить — смогли это сделать, но большинство не могли отказаться от прошлой жизни. Они не видели смысла жить без удовольствия, предпочитая короткую, но кайфовую жизнь. Большинство людей не в состоянии вернуться в привычный ритм жизни, предпочтут смерть мучительности ожидания. Во время работы у меня у самого возникали мысли попробовать наркотики, однако цель у меня была другая. Я хотел почувствовать, что такое ломка и понять, почему так мало людей могут ее выдержать, возможно, эти знания помогли бы мне при общении с пациентами. Разумеется, эти желания так и остались желаниями, ведь здравый смысл во мне все еще оставался, и я четко осознавал, что, если что-то пойдет не так, то пути назад уже не будет. Уже лежа в кровати, у меня в памяти обрывками возникает различные лекции, которые мне зачитывали до того, как я начал работать. «Человек по своей природе достаточно слаб и самонадеян. Он до последнего будет верить, что всегда может бросить, если захочет; будет уверять себя, что другие тоже делали, а он не хуже. Он до упора будет говорить, что все хорошо, и что он все понимает и контролирует, будет отказываться принимать вашу помощь, считая, что она оказывается из жалости... Некоторые не захотят лишаться кайфа, прекрасно осознавая, что после их жизнь никогда уже не будет настолько яркой. Многие скажут, что такой человек болен, но это не так. Вернее, не совсем так. Наркоман может пойти и за дозу заложить куртку младшего брата-первоклассника. Он болен, скажите вы, он не понимает, что он творит, и он пойдет на все, ради дозы. Отнюдь. Он не заложит свою куртку, понимая, что ему самому будет холодно. Он будет до последнего врать и притворяться, но никогда не сознается в своей зависимости... Наша задача — заставить человека сделать так, чтобы он сам захотел бросить, а дальше мы уже сможем его вытащить. Если потребуется, то сломайте его и в физическом и в духовном плане, но заставьте его понять, что это нужно ему самому, без этого, доктора помочь не смогут… Чтобы новичку испытать «кайф», часто требуется сделать две-три инъекции героина. Зачастую первые две-три дозы для потенциального наркомана делают более доступными, что позволяет втянуть человека, который впоследствии будет приносить доход продавцу наркотиков…”- так, всё, хватит. Об этом на ночь точно думать не стоит. Уже засыпая, я вспоминал, как нас учили «ломать» людей и как я сам был вынужден этим заниматься. В случае надобности, нам следовало сделать из человека полностью безвольное существо, лишенное стремлений и желаний. Позже, жалобы на это станут причиной закрытия центра, а уже спустя пару дней после роспуска, первый из наших пациентов умрет от передозировки, в чем снова обвинят нас. Мне приснилось, что я опаздывал на работу. Я не терплю опозданий от других и сам никогда не позволяю опаздывать. Но сейчас все было по-другому — все мои действия тянулись очень долго, я шёл как в замедленной съемке. Люди на улице косились на меня, некоторые отворачивались, как будто видели нечто омерзительное, а я вертел головой, не понимая, почему со мной это происходит. Когда я всё-таки дополз до магазина, вокруг него стояла толпа людей, оттесняемая полицией, а хозяин уже внутри. Заметив меня, он наорал на меня, что я забыл ключ в замке, из-за чего в магазин залезли и почти все вынесли. Увидев мои замедленные движения, он дернул меня за нос — "Сдурел? Сам не мог так сделать?" — глядя на уже нормального движущегося меня, спокойным голосом произнес он. Внутри магазина что-то разбивается, и мы влетаем внутрь. Под разбитой витриной, среди осколков лежит избитая беременная девушка, вокруг нее разбросаны шприцы, окурки и презервативы. Девушка периодически вздрагивает и у нее изо рта и глаз начинает струиться кровь. — Теперь спасай её, — говорит владелец магазина и подталкивает меня в спину. — Нет, не хочу, — отказываюсь я. — Давай иди, — теперь полицейский тоже начинает подталкивать меня. — Да не хочу я, — я сбрасываю их руки и пытаюсь развернуться. В этот момент раздается хрип и из девушки начинает струиться кровь, испаряясь, как только касается пола. За несколько секунд вся девушка превращается в красный пар и исчезает с легким свистом. Теперь все находящиеся в магазине с яростью смотрят на меня. — Ты виноват в этом, ты! Ты не спас бедную, несчастную девушку! — визжит худой мужик из толпы зевак. — Мало того, что позволил мой магазин ограбить, так еще и человека убил!! — кричит мне в лицо владелец. — Мужчина, Вы обвиняетесь в ограбление и убийстве, — с этими словами полицейский пытается заломить мне руку. Ему на помощь бросается вся толпа, они валят меня с ног, и я начинаю падать. Падаю я долго, и в тот момент, когда я осознаю, что все это — сон, я просыпаюсь. Обычно проснувшись после сна, я позволяю себе поваляться в кровати, в полудреме додумывая конец сновидения. Сейчас же я судорожно начинаю соображать, что происходит. «Спокойно. Сон — это проекция произошедшего со мной за день, который сильно выбивался из моей повседневной жизни. А девка? Девка уже точно не моя проблема. Хотя чья тогда? Надо будет узнать кто она такая, а после скинуть родителям или близким, пусть они сами с ней разбираются, а с меня хватит добрых дел. Еще окажется, что опять в какой-то поворот в не туда сверну, замучаюсь разгребать потом. Или стоит узнать на ее ситуацию хотя бы в целом, все равно совесть не отпустит. Начхать на совесть сейчас не получиться, она меня потом всего изнутри изъест. Даже если бы вчера не помог, месяц бы потом только об этом и вспоминал, или на следующий же день побежал бы обратно в подземку искать ее. Так точно хуже бы получилось. Ммм. Ладно, что не делается, все к лучшему. Надо будет сейчас позвонить и узнать, как она и уже от этого отталкиваться.» Встаю, убираю кровать, затем выхожу на середину комнаты и начинаю делать зарядку. В детстве я относился к ней как к чему-то занудному, но почему-то родители всё равно заставляли меня. Со временем она превратиться в ежедневный ритуал, а чуть позже я и сам пойму, что ее лучше всё же делать. Начинаю плавно, с потягиваний, потом перехожу к более резким упражнениям и завершаю все отжиманиями. Когда-то я начинал с двенадцати, а сейчас дохожу почти до семидесяти. Закончив с зарядкой, я иду умываться, а после, наконец, добравшись до телефона, начинаю звонок. — Да, — человек на другом конце, сразу снимает трубку, зная, что я позвоню, — чего хотел? Про девочку узнать решил? Сам подъедь и посмотри, я уже тут. — Судя по твоему настроению, она в порядке, — перспектива мотаться через пол города в больницу меня совершенно не устраивает. — Ага, цветет и пахнет, — собеседник хихикает, — просто воняет. Я говорю, съезди и выдрючивайся, она не мне была нужна, а тебе. Все, жду. — он сбрасывает вызов. — Тц, — я цокаю языком. Ненавижу его манеру своевольно обрывать звонки. По крайней мере, я знаю, как ему отомстить. «Завтрак мне возьми. Я не успел» отбиваю я в отместку сообщение.

***

В клинике меня хорошо помнят, я несколько раз приезжал сюда за лекарствами. Когда я только подошёл к стойке информации, девушка стоявшая у нее, окликнула меня:  — Он ждёт вас в кафе на втором этаже,— Кивнув, я пошел к лестнице и, перепрыгивая через ступеньки, побежал на второй этаж. В кафе пусто, занят лишь один столик, и я направляюсь к нему. Мужчина, сидящий за столиком, доедает рис на пару с овощами, и когда я присаживаюсь напротив, кладет последний кусочек себе в рот. Улыбаясь, он протягивает мне руку, я жму ее и задаю вопрос: «а где моя еда?» — Извини, забыл — все с той же улыбкой отвечает он, — Давай мы сначала проблемы решим, а потом ты будешь завтракать. — Потом это будет уже не завтрак. — Значит, завтра позавтракаешь, — улыбаясь, шутит он, — и ведь звучит. И вообще, ты ведь не ради еды сюда приехал, а ради девочки этой. Поэтому сначала о ней поговорим, а потом уже всё остальное.   — Я бы всё же предпочел сначала позавтракать, а потом уже… Официант кладет передо мной мисо суп, рис и чай. Я смотрю на собеседника и разрываюсь между желанием вылить горячий бульон на него или поесть самому. — Как же я это в тебе ненавижу, — с чувством говорю я. — Ага, я знаю, — мужчина не выглядит нисколько удивленным,– Так вот, вернемся к нашей барышне. Ей сделали кесарево, жить и она и ребенок будут, но как хорошо, это уже другой вопрос. У нее сейчас состояние стабильно тяжелое, у ребенка вроде как получше, хотя патологии имеются. Насколько с ним всё плохо будет видно сильно попозже. Родилась, кстати, девочка. Кстати сейчас одну забавную вещь скажу. При кесарево, врач принимающий роды, при рождении ребеночка должен заставить его заплакать, ну чтобы типа все процессы пошли, может дышать и реагировать на внешнюю среду. Её девочка вместо плача улыбалась, врач сказал, что впервые такое видел. Заплакать ее все равно заставили, но сам факт удивил, что девочка так жить хотела. В ожидании, пока я доем, он достает телефон и начинает смотреть на какие-то оранжевые таблицы, неопределенно хмыкая. Под конец моей трапезы он с осуждением смотрит на меня, намекая, что бы я ускорился. —Слушай, я тоже не горю желанием идти туда, но это сделать надо. Все мы еще дети. Ей тоже двадцать с хвостиком, не более. Может, мы даже сталкивались с ней до ее этого превращения, я не знаю. Но надо взрослеть. Ты ведь зачем-то спас ее, хотя мог бы оставить, а значит ответственность на тебе. Возможно, она не так и плоха, а всё, что с ней случилось — это череда неудач, — мой одноклассник произносит явно заранее заготовленную речь, но я обрываю его. — И ты на самом деле так считаешь? Ты ведь просто пытаешься убедить меня, хотя нет, стой, ты пытаешься переубедить самого себя, что всё не так плохо, — я действительно удивлен, — я считал тебя более жёстким человеком? — Извини, что не оправдал твоих ожиданий, — язвительно произносит он, — мне жалко и её и свои старания, которые я уже в неё вложил. Так что мы, а точнее ты, будешь делать? — Без понятия. Абсолютно. В идеальном варианте следовало бы найти ее родителей, а дальше, пусть сами разбираются, но учитывая то состояние, в котором она была, я на родителей не особо надеюсь, — я откидываюсь на спинку стула и начинаю покачивать левой ногой, — Хотя попробовать в любом случае стоит. Надо узнать, хотя бы, кто она такая, а дальше… — Ты будешь помогать ей? — собеседник перебивает меня, — Именно ты, а не родители или кто-то еще. Ты, как человек в этом разбирающийся, ты будешь ей помогать? — Нет. Точно нет. Тебе ли не знать, что если человек сам не хочет бросать, заставить мы его не в силах. Да и зачем мне это? А еще интереснее, зачем это тебе? — что-то странное произошло с моим товарищем. Мы с ним абсолютно противоположны, он человек достаточно практичный; разумеется, не лишенный чувств, но всегда отодвигающий их на второй план. А сейчас он сам уговаривает меня помочь кому-то. — Мне жалко ее. Очень. В бреду она рыдала, что не хотела убивать своих детей и просила у них прощения. И, кроме того, то, как хотела жить её дочь, подчеркивает это. Я не часто тебя о чем-либо прошу, но сейчас… Я слушаю его в пол уха. Своего товарища в таком, относительно спокойном состоянии, я вижу действительно редко. Обычно оно длится недолго, до того момента, как я выполняю его просьбу, после чего он начинается шутить, издеваться, нести какой-то бред и наше с ним общение прекращается до следующего долга. — Хорошо, но я повторяю, нельзя заставить человека бросить, если он сам этого не хочет. — Я знаю. Просто упомяни, что ты можешь ей помочь, а дальше она на это «клюнет». Веди себя ей назло, будь полным мудаком, но заставь её понять, что ей надо измениться, а ты можешь ей помочь.   — Уже все продумал? А если не клюнет, то как быть? — я вижу, что его чувства искренни, или близки к искренним, но что-то меня коробит. Моя совесть пока на удивление молчит, но я тоже почему-то чувствую, что ей следует помочь. А вот быть мудаком и вести себя кому-то назло будет для меня проблемно. Я не могу расстраивать людей, даже в школе, я не прогуливал уроки, думая о том, как будут огорчены учителя, а тут мне надо идти наперекор человеку, который осознает, что я едва ли не единственный его шанс на спасение. Мда, жестоко. Но если оправдать это благими намерениями, то может и прокатит. — Ну, на нет и суда нет, — прерывает мои размышления товарищ, — но мне кажется, что всё получится. Кстати, помнишь в старшей школе, мы делили одноклассниц на тех, кого мы бы хотели любить защищать, или тех с кем бы просто хотели потрахаться? Её я бы хотел только защищать и не дай бог не дать ей довести себя до такого состояния, в котором она сейчас. — Ты меня пугаешь, — я встаю со стула и тянусь вверх, наш разговор длиться уже более получаса, — У тебя же есть девушка, и ты… — Да, в отличие от тебя, у меня есть девушка. И не пытайся понять меня неправильно, я не собираюсь никому изменять. Я просто хочу, чтобы у всех было всё хорошо. Пошли? Выходя из кафе, мы кланяемся официанту, он улыбается и кивает, и мы покидаем заведение. Поднимаясь по лестнице, я чувствую, как у меня начинает стучать сердце и подходя к палате, она едва не выпрыгивает у меня из груди. Мы накидываем халаты на плечи и заходим. Помещение представляет собой небольшую светлую комнату с кроватью, на которой и лежит больная, тумбочкой, медицинским оборудованием и парой табуретов. Окно занимает почти половины стены, и я подхожу к нему. — Теперь ждем, — шепотом сообщает мне врач, — и закрывает дверь. Я смотрю вниз из окна и считаю проезжающие машины, потом перевожу взгляд на здания в округе и начинаю рассматривать их. Большинство из них — это офисные многоэтажки с экранами, но есть так же и парочка мелких неуклюжих зданий. «Непонятно, как их до сих пор не снесли.» — удивляюсь я. За спиной раздается копошение, и я в отражении стекла смотрю за происходящим. Девушка чуть приподнимается в кровати и смотрит на нас. Я выдыхаю и собираюсь с мыслями — «Быть мудаком. Упомянуть, что могу помочь». Поворачиваюсь, подхожу к кровати и в момент, когда собираюсь начать разговор, девочка перебивает меня. — По-почему я… всё еще жива? — она говорит тихо, слова звучат только на выдохе, — что случилось с моим ребенком? Я молча разглядываю ее. Сейчас, когда она помыта и хоть немного приведена в чувство, она выглядит намного лучше. Я наклоняюсь, и расстёгиваю пуговицы на ее рубашке, оголяя ее загорелую грудь. Это первый раз, когда я вижу и трогаю женскую грудь, но я уже могу с уверенностью сказать, что она превосходна. Однако гяру не выказывает никаких эмоций, и я начинаю действовать иначе. — М-м-м, ребенок? Несмотря на то, что ты пыталась его убить, жить, наверное, будет. Хоть и не вполне здоровым. Как и ты в принципе, но я не уверен. Точнее, я не знаю. Я знаю, что ты бесхребетная мразь, которая даже не пыталась бороться, которая предпочла убить своего ребенка и себя. Ты не имеешь права называть это дитя своим, и даже если вы оба каким-то чудом выживете, ты точно его никогда больше не увидишь. Я обещаю, что… Она прерывает мою заготовленную речь, и я начинаю ощущать себя ещё менее уверенно. — Кто ты? — у нее из глас текут слезы, а голос срывается. Дубль три. Сейчас я не могу снова облажаться. — Я не хочу, чтобы наркоманка, вроде тебя, называла меня по имени, поэтому не стану его называть. Однако, чем я занимаюсь я рассказать могу. До недавнего времени я работал в реабилитационном центре для таких как ты. Точнее, назвать его реабилитационным, будет слишком сильно — мы держали людей взаперти, изредка выпуская их на прогулку, чтобы сделать фотографии и отослать их родственникам, оповещая о том, что пациенты здоровы. Но, если человек сам не хотел бросить, то заставит его мы были не в силах. Поэтому, большая часть вышедших от нас «чистых», срывалась в первые же дни, после чего их родные снова отправляли их нам. И даже у тех людей, которые сами хотели бросить тоже зачастую происходили срывы. Могу уверенно сказать по своему опыту, что если после первого затишья сорваться, то второй раз бросить уже не сможешь. Когда я только начал там работать, я верил, что все мы там делали благое дело, сочувствовал всем, пытался всем помочь. Но чем дольше я там находился, тем более жёсткой шкурой обрастал и тем сильнее понимал, что почти никому, включая самих наркоманов, это не надо. Как итог — организаторы этого «дома отдыха» сейчас арестованы за хранение и распространение запрещенных веществ, коими пытались успокаивать особо буйных. Большая часть волонтеров, вроде меня разбежалась, как только запахло жаренным. А родственники требуют вернуть деньги и долечить членов их семей, в то время как эти же наркоманы снова разбежались заниматься тем, что они любят больше всего. Под конец монолога я действительно не играю, а чувствую то, что говорю. Воспоминания об этом еще не угасли. — Ты, ты можешь… — осторожно спрашивает она. — Нет, — резко перебиваю я ее. Отлично, наконец, все идет как мы и хотели, — Я не буду помогать тебе. — Пожалуйста! Пожалуйста! Помоги мне! Я дам тебе все, что смогу! Я-я … Ты сможешь трахать меня, сколько захочешь, делать со мной что угодно, только, пожалуйста, помоги мне! Я обещаю, что ты не пожалеешь, ты… — она уже бьется в истерике, в то время, как моя задача почти выполнена. — Нет, я уже сказал, что не буду делать этого. Для нас сейчас главное вовремя остановиться, ведь неизвестно, как она может повести себя, если мы и дальше продолжим отказываться. — Подожди, если тебе нужны деньги, то я смогу заработать их! Тебе надо будет лишь немного подождать! — Успокойся, — товарищ понимает, что спектакль пора прекращать, — Тебе сейчас вообще нельзя нервничать, ложись и отдыхай, иначе на этот раз действительно можешь умереть. — Но… — выдыхая, пытается возразить она. — Лучше действительно заткнись. Я, может быть, зайду попозже. Кстати, как там тебя зовут? — уже стоя у двери, спрашиваю я. — Саки. Саки Йошида, — на секунду задумавшись, отвечает она. — Очень неприятно познакомиться, — теперь я знаю ее имя. Очень надеюсь, это поможет выяснить, кто она такая.

***

Я жду приятеля на лестнице. Сейчас у меня есть к нему разговор, и я не собираюсь откладывать его на потом. Спускаясь по лестнице, товарищ замечает меня и улыбается. — Отлично сыграно. За нее не волнуйся, мы дали ей двойную дозу успокоительного, сейчас спит как убитая. Спасибо, действительно помог, — он протягивает мне руку, но я не спешу жать ее. — Нет. Сейчас ты мне расскажешь все как есть. Все. В твой альтруизм я после увиденного не особо верю. И после, я уже решу — помогать или нет. — Хорошо, — неожиданно легко соглашается он, — ты бы всё равно узнал об этом позже. Когда она была в бреду, она кричала что у нее куча денег, и что она готов все их отдать, лишь бы спастись самой и спасти ребенка. Если мы ей поможем — и она здорова будет, и мы разбогатеем. — У нее? Денег? Скорее уж деньги появятся у меня, чем будут у нее. — Поверь мне, деньги у нее есть, я в этом не ошибусь — с уверенностью заявляет собеседник. — Я принес тебе пирожных, — с этими словами парень достает из пакета, стоящую у его ног упаковку, перевязанную красной ленточкой. Внутри коробки находится множество маленьких разноцветных пирожных, каждое буквально на один укус. Я принес тебе пирожных, — с этими словами парень достает из пакета, стоящую у его ног упаковку, перевязанную красной ленточкой. Внутри коробки находится множество маленьких разноцветных пирожных, каждое буквально на один укус.Верю. В то, что ты деньги сможешь найти даже там, где их нет, я верю. Хорошо я помогу, но я буду делать то, что сам посчитаю нужным, по возможности без твоих указаний. — Хорошо, я тогда позвоню через пару дней, чтобы ты зашел еще раз. Идёт? — Да, — я, наконец, жму его руку — все, я побежал.

***

Сообщение я получаю через два дня, оно гласит — «Зайди к ней, пожалуйста, завтра, она вся уже извелась. Просто проведай, покажи, что не забыл». На следующий день я отпрашиваюсь с работы. Владелец магазина недовольно смотрит на меня, и просит предупреждать в следующий раз сильно заранее, но отпускает. Через пару часов я уже в больнице, друг ждет меня на первом этаже, возле автоматов с напитками. — Просто проведай её, — повторяет товарищ, пока мы поднимаемся, — напомни о себе. — Она про меня что-либо спрашивала? Вы ей рассказали? — задаю вопрос я. — Конечно, спрашивала, но мы ничего не сказали, разве что про ребенка сообщили, что он жив. — Угу, — хмыкаю я. Я снова стою перед кабинетом, и жду, пока хоть немного успокоиться сердце. Мы входим, девушка поворачивается на шум и на её лице возникает радостное выражение. Она раздвигает ноги и начинает мастурбировать, из приоткрытого рта у нее начинает сочиться слюна, а глаза закрываются в наслаждении. Я рывком преодолеваю расстояние до неё толкает, на кровать. И когда она уже лежу, даю пощечину.   — И после этого, ты хочешь, чтобы я помог тебе? Да ты же просто похотливое животное! В тебе уже не осталось ничего человеческого! — с этими словами я разворачиваюсь и иду к двери. — Стой! Стой! — девушка спрыгивает с кровати и вцепляется в меня, — Прошу, молю тебя, помоги мне! Я хочу быть со своей дочкой, хочу жить с ней! Я сделаю все, вообще все, что ты только захочешь, только, пожалуйста, пусть я буду со своей дочкой! Я не хочу жить без нее, ради нее я пыталась жить. Я умру, я правда умру без нее! Врачи силой отцепляют ее и удерживают у спинки кровати. Я смотрю на все это и мое сердце колотиться сильнее, чем когда заходил сюда. — Я подумаю, — отвечаю я и быстро выхожу. Уже за дверью я пытаюсь прийти в себя. Я не знаю, что произошло с ней, и что происходит со мной, но я чувствую, что я должен ей помочь, я ощущаю себя последним лучом света в ее разрушенной жизни. — Ладно, посмотрим, что я смогу сделать, — отвечаю я скорее себе, чем ей, и иду к выходу.