Две стороны монеты

Лучи проникали через щели в пещере, заставляя сверкать серебром ровную, как зеркало, гладь озера. Стараясь не касаться воды, Лиэлу осторожно шагала по камням и быстро добралась до другого берега пещерного озера. Озеро было магическим, из него не пили, в нём не купались и даже не касались воды, прибегая к его необыкновенным чарам только по необходимости. В пещерной тишине высокий голос Лиэлу казался оглушительно громким, он звенел, как горный ручей, ему вторило эхо. В одиночестве она искренне молилась Галлеану. Пусть убережёт он их от гнева людского! Совсем недавно по вине дозорных умер человеческий охотник. Нет, они его не собирались убивать, просто так вышло. Охотник пришёл в их лес незванным гостём, ходил по-людски шумно, собирался стрелять дичь. Инора'ак был возмущён, что в лесу эльфов охотится человек, и, когда охотник уже было подстерёг молодую косулю и собирался её подстрелить, стрела эльфа вонзилась животному в глаз и пробила череп насквозь. Если бы незваный гость сразу убрался бы после этого, всё было бы совершенно иначе, и, быть может, он был бы жив до сих пор, но гордого человека оскорбило то, что его добыча досталась какому-то эльфу, и он начал ругаться и грозиться. Инора'ак всегда был вспыльчивого нрава: ответом на дерзкие заявления человека послужила стрела, вонзившаяся в ствол совсем близко от правого глаза неопытного охотника. Человек разозлился и тут же поднял лук, желая пристрелить нахального эльфа, но Фареор, сидевший неподалёку от Инора'ака, выбил лук из рук чужака метким выстрелом. Охотник, решивший, что над ним издеваются, разразился грязной бранью, пожелав дозорным и всем их родственникам много всякой всячины. Не самой приятной, мягко говоря. Инора'ак за такие слова уже был готов расправиться с чужаком точно так же, как с косулей, уже предвкушая то, как острый наконечник вспорет человеческий гладкий мозг, но всё же удержался и придумал для мести кое-что другое. — Танцуй! — хрипло велел дозорный, кривя рот в ехидной насмешке. И вниз полетели несколько стрел. Не отшатнись в этот миг охотник, его сапоги были бы пригвождены к земле. Стрела за стрелой, стрела за стрелой. Человек сначала бранился и угрожал, а потом ему стало совсем уже не до этого: безумная пляска отнимала все его силы. В конце концов чужак бросился прочь, превратившись из охотника в загнанного зверя. Инора'ак следовал за ним, ведомый будоражащим кровь духом охоты и подгоняя свою жертву выстрелами. Окончилось всё тем, что человек упал в овраг и свернул себе шею. — Я не собирался его убивать, он сам упал, — сказал Инора'ак, когда Сирдес стал выяснять, что, собственно, здесь произошло. — Когда люди обнаружат гибель сородича, они во всём разберутся, — мрачно произнёс архонт. — И не дай Галлеан, если они свяжут его смерть с нами: тогда нашему лесу недолго осталось. — Да будет... какой-то охотник. Они его не будут искать, — робко вставила Кирвен. — Да хоть нищий попрошайка, и этого людям может оказаться достаточно, — ответил Сирдес. Судьба леса Отшельников всегда висела на волоске: находясь посреди Империи, он в любой момент мог быть уничтожен. До сих пор люди терпели соседство эльфов или не знали о нём, но что ждёт лесной народ теперь? Лиэлу не знала ответа, хоть и была оракулом. Она просто молилась Галлеану, чтобы он спас их скромную обитель. *** Казалось бы, все луга и поля почти одинаковы, одна и та же зелень, одни и те же колосья пшеницы, один и тот же запах и шелест ветра в траве. Однако нет, родные края узнаются почти сразу и наполняют душу таким блаженством, какое не даст даже самое волшебное и прекрасное место на свете. С каждым шагом приближения к родному дому Гензель испытывал всё большее волнение и нетерпение. Он подгонял лошадь, стремясь приехать как можно быстрее. И вот наконец показалась крыша дома, его ограда, крыльцо. Совсем как раньше, совсем не изменились! Ликующий Гензель подъехал к воротам и спешился. Пешком он дошёл до дверей и торопливо постучал. — Мы же уже сказали... — начал что-то грозно вещать отец, распахнув дверь, а потом резко смолк и спросил уже куда как мягче и удивленнее: — Гензель? — Да, приехал навестить, — смущённо сказал юноша. В глубине дома раздались быстрые шаги — Гензель легко узнал походку матери. — Неужели они приехали? — голос её немного дрожал от предвкушения. Увидев сына, она радостно заулыбалась и бросилась к нему. Гензель немного нагнулся, после чего мама поцеловала его в обе щёки. — А где Гюнтер? — спросила она удивлённо, оглядываясь в поисках своего старшего сына. — Он не приехал, — буркнул Гензель, с трудом скрывая досаду, а про себя, не произнося вслух, добавил: "Хотя я ему и предлагал! Так и не сказал, почему не поедет! Как будто не знает, как по нему скучают! Неужели ему самому не хотелось навестить родителей?" А мать, по всей видимости, уже предполагая самое худжее, сразу побледнела и слабым голосом спросила: — Ты его не видел? Он жив? С ним всё в порядке? — Да, живой, — вздохнул Гензель. А вот на вопрос, в порядке ли его брат, он ответить откровенно затруднялся. Уж больно усердно братец чего-то замалчивал, да и вид у него был какой-то болезненный. — Теперь он торговлей занялся. Не желая позорить брата, он тактично промолчал, какой имено. — Да что разговаривать через порог? Пойдём, — махнул рукой отец, после чего все трое проследовали в дом. Гензель снял шляпу и плащ, повесил их на вешалку и огляделся. С одной стороны, ему казалось, что он не был здесь если не вечность, то по крайней мере долгие-долгие годы, а с другой — будто бы и не уезжал вовсе. Всё было прежним, родным, меж тем как он сам, его взгляд на вещи сильно изменились. Сейчас Гензель особенно остро почувствовал это и окончательно понял, что вряд ли когда-нибудь сможет вернуться к своей старой жизни. — Торговлей, говоришь? — рассмеялся отец, садясь за стол. — И чем же он торгует? Старая кухарка, тоже обрадованная приездом хозяйского сына, начала спешно накрывать на стол. Вся комната огласилась звоном ставящихся на стол тарелок, бокалов, ложек, вилок и прочего столового серебра. Гензель тоже сел за стол и сложил руки. — Так, — Гензель стал подыскивать нужное слово, — безделушками. И правда, и не выдал брата с его обманом. — М-да, — отец немного отодвинулся, чтобы кухарка могла налить в его тарелку супа. — А чего? Охранять караваны ему оказалось всё-таки не по душе? — Наверное, — несколько недовольно буркнул Гензель и подумал: "Кажется, я понимаю, отчего он отказался со мной ехать! На все эти вопросы ему пришлось бы отвечать самому, и от папиных вопросов он бы так уже не отвертелся, как от моих!" И даже обида какая-то взяла. Приехал он, а расспрашивают о брате! — Отец, мы с ним редко видимся, я не знаю подробностей, — сказал он. Кухарка обошла стол, зачерпнула половником из кастрюли и вылила в тарелку Гензеля. Густой, наваристый суп наполнил её до краёв. Ароматный пар устремился вверх, и от него у голодного Гензеля даже закружилась голова. Рот наполнился слюной в предвкушении. Как Гензель скучал по этому супу! Особенно в походах, где приходилось питаться сухарями и почти пустой похлёбкой. — Гензель, милый, ты, я вижу, поседел, — с волнением в голосе заметила мама, разглядев в его пышной шевелюре седые волосы. Не то чтобы их было много, просто на тёмных каштановых волосах они так явствено выделялись, точно светились. Гензель помешал суп и с некоторой гордостью заявил: — Работа такая. — Что-то ты редко письма писал, — посетовала мама. Гензель вздохнул. Да что там мало? Чего таить: за всё то время, которое провёл он вне дома, было написано одно-единственное письмо! И, если признаться, Гензель начал понимать брата: ему тоже почему-то не хотелось ничего рассказывать. Вроде бы и помогает Империи, вершит суд над презренными еретиками, а на душе остаётся какое-то гаденькое чувство. Стыд перед родителями за испачканные в крови руки. А мать снова вздохнула, только ещё горше: от Гюнтера в дом не пришло вообще ничего. Старший сын был нем как рыба. А ведь обещал! Разговор не клеился, и Гензель стал есть суп в угрюмом молчании. "И всё-таки до чего же вкусный суп! О Всевышний, как же уютно дома!" — подумал охотник на ведьм, но отчего-то вместо радости эта мысль вызвала тоску. Как будто он попал в сон о давнем детстве, таком прекрасном, однако совершенно недостижимом. Бросить бы всё и остаться, но нельзя: раз ступил на путь инквизитора, надо идти по нему до конца. — Вот, кстати, о работе, — вдруг произнёс отец и замолчал, словно пытался найти слова, чтобы поточнее выразить свою мысль. Гензель посмотрел на отца, заинтересованно изогнув брови. — Вы там с рыцарями не общаетесь? Гензель задумался. — Я, по крайней мере, не пересекался, — пожал плечами он. Если честно, в обществе новобранцев и эсквайров, куда он попал в самом начале своего пути, прежде чем Рихард взял его к себе в отряд, он слышал всякое. Некотрые рьяно утверждали, что в большинстве своём рыцари — упёртые дураки, другие уверяли, что рыцари-то как раз дело делают, а в инквизиции засели кровожадные чудовища, которые готовы даже ангела, если тот заглянет в Невендаар, сжечь на костре. Мнения расходились довольно жёстко, и даже речи о возможном содействии там не шло. Хотя как оно там на самом деле, кто его знает? Мало ли что говорят новички. — Насчёт Ридаховского пепелища к нам с вопросами постояно заезжали то рыцари, то инквизиция, уже сил нет повторять одно и то же, — проговорил отец с некоторым раздражением. — Насчёт чего? — переспросил Гензель, начиная догадываться, и эта догадка испугала его. Ридахом звали их соседа, другого дворянина. Когда-то давно он с отцом был в хороших, можно сказать, дружеских отношениях, и в своё время они даже договаривались, чтобы в будущем, когда тогда ещё маленькие дети вырастут, выдать замуж дочку Ридаха за Гензеля или за Гюнтера. Но судьба сложилась так, что деревни в имении отца затронул мор Мортис, и большинство крестьян умерло от ужасных болезней, а имение Ридаха, находившееся через лес, осталось невредимым. И Ридах тут же охладел к разорившемуся другу, практически сразу же забыв о его существовании, а свою дочь через несколько лет выдал замуж за одного знатного рыцаря. По правде говоря, она была не особо красивая внешне, вдобавок — капризная и с трудным характером, так что Гензель и Гюнтер нисколько не жалели об упущенной невесте, а то и вовсе шептались украдкой: "И слава Всевышнему!". Но имело ли всё это значение сейчас? — Так ты не в курсе? Я думал, у вас там быстро вести разлетаются, — удивился отец. — В имение Ридаха вторгся отряд проклятых вместе с баронессой. Сгорели деревни, умер и Ридах, и его жена, и даже зять, прибывший с отрядом имперских воинов. Да упокоит их души Всевышний! Гензель молчал, осмысливая ужасную весть. Да, отношения с Ридахом испортились; да, мало общались, но теперь его нет. Просто нет. Гензелю даже не верилось. Армия Бетрезеновых отродий лишила жизни его и множество крестьян. И ведь как близко от родных мест! Могло случится так, что на месте родного дома Гензель обнаружил бы только обгорелые руины. Слава Всевышнему, что тех проклятых смогли победить раньше, чем они добрались сюда! Подумать только, пока он упивался своим малым успехом, вообразив, будто зло в Империи сокращено его трудами, его родителям угрожала смертельная опасность! Наверное, Гюнтер был прав: он недооценивает угрозу, а сектантов в Империи ещё полным-полно. — Я не знал, — в конце концов пробормотал Гензель, опустив глаза. В душе его уже не было прежнего спокойствия, и даже суп, совсем недавно казавшийся сказочно вкусным, превратился в пресную похлёбку, которую охотник на ведьм съел безо всякого аппетита. Теперь, глядя на стены дома, родные и уютные, он всякий раз невольно думал: "А ведь чудо, что они не превратились в пепел!". И эта навязчивая мысль отравляла ему всю радость. — Я схожу, отдохну с дороги, — вяло сказал Гензель и отправился в свою комнату. Там он задёрнул шторы и, утомлённый, рухнул на кровать. Мысли спутались беспокойной мешаниной. То Гензель с опаской заглядывал в будущее, думая о том, что его ожидает, то с горечью вспоминал Ридаха, то жалел его дочь, оставшуюся вдовой и сиротой, то его мысли внезапно переключались на брата. Знал ли Гюнтер, насколько в самом деле серьёзна опасность? А если знал, то какого Бетрезена, как ни в чём не бывало, занимался рыночным мошенничеством?! "Ладно, всё прошло. Попробуй за эти несколько отпущенных тебе дней просто отдохнуть!" — властно велел он сам себе, поворачиваясь лицом к стене. И пообещал себе, как только отгуляет данные ему свободные дни и восстановии силы, куда более рьяно и усердно взяться за дело, чтобы кара настигла всякую безбожную тварь и родные ему люди могли жить в спокойствии. *** Поселение было совсем крохотным, и оттого жители всех чётко делили на своих и чужих. Своих все знали, притом знали до малейших подробностей, , а вот к чужим, напротив, не проявляли ни малейшего интереса. Чужаки в придорожной деревеньке — обычное дело, что на них внимание обращать. По тракту постоянно ездили обозы, караваны, проходили одинокие путники, они часто останавливались в местной таверне, чтобы на следующий день вновь пуститься в путь. Жители привыкли к этому, и оттого приезда Гюнтера и нанятого им в охранники Курта никто не заметил. — Кости Мортис, — выругался Гюнтер, останавливаясь посреди дороги. Рот его по-рыбьи скривился от досады, на переносице собрались напряжённые морщины. Курт тоже перестал идти вперёд и попытался отследить по взгляду приятеля, что же того так напрягло. — Бетрезен подери! — продолжал ругаться Гюнтер, нервно вцепляясь пальцами в сумку так сильно, что побелели костяшки. — Да в чём дело? — не выдержал наёмник, уже начиная нервничать. — Опять гномы! — прошипел Гюнтер. И правда, где-то среди людей виднелся приземистый гном с длинной густой бородой. Он неторопливо ковылял по дороге, а следом за ним семенила лохматая серая бродячая собака. Псина то и дело нюхала тяжёлые гномские сапоги, то тыкалась влажным носом в грубые руки, тонко поскуливая и так усердно виляя хвостом, что казалось, что хвост виляет ею. Сначала гном ворчал и отмахивался от приставучего животного, но в конце концов не выдержал, достал из-за пазухи румяную буханку хлеба и отломил от неё кусок для собаки. Угощение мгновенно исчезло в бездонной глотке животного. Чавк — и как и не было вовсе. — Ну и чего? Хороший гном, добрый, — пожал плечами Курт. — К вшивой собаке-то он добрый, — проворчал Гюнтер, — а как увидит мои "гномские руны", небось, сразу мне фингал под глазом посадит. Гномы, насколько я знаю, народ вспыльчивый, с прошлым мне просто повезло. Я не буду рисковать! — Понял, — Курт, как обычно, пожал плечами. — Что ж, тогда не будем здесь останавливаться? Гюнтер вздохнул. Как только он подумал о продолжении утомительного пути, проделанного на своих двоих, так тут же им овладела тоска, ноги заныли и захотелось спать. — Будем, — решил он. — Можно же, в конце концов, не торговать один день. Тут вроде есть какая-то таверна — должна быть, по крайней мере... Там и остановимся! Курт молча кивнул, жуя во рту травинку. Вид у него при этом был такой крестьянский, что у Гюнтера невольно проскочила мысль: "Ох, ну и деревенщина! Совсем свой в таких местах, наверное". — Найдёшь? — спросил он. — А ты куда? — наёмник почесал небритую щёку. Он давно не брился, и обычная его аккуратная бородка почти терялась в растущей щетине. Гюнтер, в отличие от него, старался бриться ежедневно и по-прежнему собирал свои длинные волосы в хвост и перевязывал их всё той же, некогда осмеянной охранниками злополучного каравана, шёлковой ленточкой. — Я? — юноша приподнял правую бровь. — Попробую найти какой-нибудь другой способ добывания денег. Нужно ещё за ночлег платить: я не собираюсь проводить ночь под открытым небом! Гюнтер сощурил глаза, оглядывая жителей, что неустанно ходили туда-сюда с озабоченными лицами, говорили о чём-то своём и занимались только им понятными делами. "И какую работу здесь мне можно найти?" — рассуждал юноша, всюду заглядывая. Уж очень непривычно здесь всё было. Нужен он тут был, пожалуй, не больше, чем в проклятых землях — навес от дождя. Остановился он возле гончара. Тот, сидя на улице, лепил из глины горшки. Под сильными и ловкими руками ремесленника мягкая бесформенная куча глины, похожая на ком грязи, на вид легко обретала знакомые и изящные очертания сосуда. На мгновение Гюньера даже зависть взяла, но потом он напомнил себе о том, что, по сути, куда выше происхождением, чем какой-то захолустный гончар, и зависть отступила. — Можно у вас приобрести какие-нибудь стаканы, чашечки? — осведомился Гюнтер, наклоняясь к мастеру. Гончар поднял на него лицо, смуглое от загара, с небольшими, глубоко посаженными глазами и крупным прямым носом. — Подождёте, пока я доделаю горшок? — спросил он. Гюнтер согласился. Торопиться ему было некуда, и он, прислонившись спиной к стене, по которой гирляндой спускался плющ и кружевной нитью обвивавался вокруг наличников окна, стал наблюдать за работой гончара. Опять послышался голос Бетрезена, пускай тихо-тихо, на границе сознания. Стараясь не вслушиваться, юноша не отрывал взгляд от умелых рук гончара. "Ну, и что за цена этому умению по сравнению с тем, чем владею я?!" — мелькнула в голове странная мысль. "О чём это я?" — он тут же одёрнул себя, вспомнив, что добровольно отказался от проклятой магии. Не иначе как этот Бетрезенов шепоток мутит все мысли! Когда же он наконец устанет и заткнётся? Наконец гончар доделал свой горшок, Гюнтер купил у него три дешёвых глиняных чашки и, прижимая их к груди, вернулся на центральную площадь. Промысел, придуманный Гюнтером, конечно, был вовсе не благородным и совсем не честным, и где-то в глубине души и совесть грызла его, но жадность была сильнее, и он не отступил. Окружённый любопытными зеваками, он демонстрировал, как кладёт под одну из чашечек сухую горошину (на самом деле он ловко прятал её в рукаве) и начинал бойко вертеть их. Время от времени кто-то пытался угадать, под которой из чашек таится горошина, неизменно проигрывал, и его деньги немедля перекочёвывали к Гюнтеру. С одной стороны, Гюнтер был доволен: кошель стал поднабирать вес и обретать приятную тяжесть, а с другой, мошеничество — это не то занятие, о котором он мечтал. Ему хотелось быть знаменитым и вдобавок богатым, а уж никак не дурить простаков и с алчным восторгом приветствовать каждую новую монету. — Эта! — рослый детина с лицом, удивительно похожим на кирпич, ткнул пальцем в одну из чашечек. — Пусто! — Гюнтер поднял её и показал дно. Дылда засомневался. Он подозрительно сощурился, сжал пальцы на руках до хруста в суставах и грозно пробасил: — Подними остальные! Гюнтер напрягся. — Зачем? — спросил он как можно более невозмутимо, но, увы, голос всё же дрогнул. — Ты согласился играть на моих условиях и проиграл. Возле громилы собрались зеваки и прошлые проигравшие игроки. Обстановка накалялась. — Знаю я такие лисьи морды, — громила сплюнул, — переворачивай! Гюнтер нервно сглотнул, закашлялся и попытался незаметно подложить горошину под левую чашечку, но та предательски выкатилась из рукава. Все ахнули. Дылда с почти звериным рыком сам перевернул все чашки и продемонстрировал всем. — Лжец! — Обманщик! — Верни нам наши деньги! Гневные крики летели со всех сторон, лица в толпе исказились злобой, множество рук потянулось к Гюнтеру. И тогда, позабыв о всей своей дворянской гордости, он закинул сумку на плечо и бросился наутёк. Глиняные чашки упали на землю и разбились на мелкие осколки. — Держи его, держи! — слышал Гюнтер за своей спиной и нёсся вперёд, боясь оглянуться. Мчась со всех ног, он смог отбиться от преследователей, завернул за подворотню и там спрятался за ящиками. В этом укрытии он прождал какое-то время, показавшиееся ему долгими тягостными часами, а затем вылез и стал искать таверну. "Лёгкие деньги! Как же! — думал Гюнтер, брезгливо отряхивая с рубашки грязь и сор, налипшие на неё, пока он сидел за старыми ящиками. — Кабы ноги не унёс, вряд ли бы цел остался!" Да ещё и небо затянулось серыми тучами, того и гляди, разразится дождём. Дул ветер, холодными струйками затекая в широкий ворот рубашки. Гюнтер встряхнулся и поспешил скорее к таверне, яркую вывеску которой он заметил вдали. Там он застал мирно обедающего Курта. С умиротворенной, довольной улыбкой наёмник уплетал какую-то серую густую похлёбку, похожую на безликую жижу и, по мнению Гюнтера, совершенно неаппетную. — Курт!— растрёпанный Гюнтер подскочил к столу. — О, привет, Гюнтер, — Курт утёр рукавом мокрый подбородок и продолжил есть, как ни в чём не бывало. В этот момент для него весь Невендаар сузился до размеров одной тарелки, и ничего больше его пока не интересовало. Гюнтер сердито зашипел. — Ты сказал найти таверну, я и нашёл, — пожал плечами Курт, заметив, что приятель отчего-то негодует. — А ты куда запропастился, неужели так долго искал? — Я рассчитывал на то, что, как только ты найдёшь её, ты мне сообщишь, — сказал Гюнтер, устраиваясь за столом. — Так бы и сказал, — хмыкнул Курт, усердно соскребая деревянной, чуть надтреснутой ложкой остатки варева со дна плошки, отчего раздавался неприятный звук "шварк-шварк-шварк". Гюнтер вздохнул: спорить с Куртом не имело смысла. В таверне было шумно. Галдели гномы, стуча кружками с элем, мучил лютню менестрель (сказать "играл" было бы просто кощунством). Все разговаривали, какой-то пьянчуга даже сам с собой. Только один угол, с обедающим мужчиной, был подозрительно тих, и люди обходили его стороной. Было в том незнакомце что-то неуловимо жуткое, отталкивающее, а что именно — сразу и не скажешь. Гюнтер, пребывавший в мрачном настроении, не стал забивать этим голову, а просто заказал большую кружку эля. Кружку вскоре принесли. Она была не только, как и требовалось по заказу, большой, но ещё и наполненной доверху, так что пена свешивалась у неё с краёв и ползла вниз по стенкам. Гюнтер приподнял кружку и начал неторопливо пить. — Смотри, разве он выпьет всю эту кружку? — услышал он со стороны гномов и чуть не поперхнулся, поняв, что говорят о нём. — Нет, конечно: люди совсем не умеют пить, — отозвался другой гном. Вновь раздался стук кружек. Гюнтер был не в духе, а это замечание почему-то рассердило его и даже как-то раззадорило. — Спорим, я вас перепью! — выкрикнул он и ударил кулаком по столу. — Не перепьёшь, — тихо пробормотал Курт, отодвигая от себя пустую тарелку. Он хорошо помнил: Гюнтер легко пьянеет. Но Гюнтер, к сожалению, не то не услышал этого замечания, не то не придал ему значения. — Спорим! — пробасил косматый рыжебородый гном, чем-то напоминающий гномского метателя огня. Гюнтер усмехнулся, встал с кружкой эля в руках и направился к гномскому столу. Курт покачал головой. Добром это не кончится. Хуже пьяного Гюнтера бывает только пьяный Кенир. — Гюнтер, я снял комнату, я пойду, — сказал Курт, пока Гюнтер был ещё трезв. — Иди-иди, — кивнул юноша. — И занеси в комнату мои вещи. Гюнтер передал приятелю свою сумку. Курт взял её и поднялся по лестнице туда, где по обе стороны длинного коридора располагались съёмные комнаты. А Гюнтер остался внизу, пить с гномами на спор. Преисполненный упрямства, он почти залпом проглотил первую кружку. Хмель ударил в голову сразу. В глазах поплыло, голова стала кружиться, и всё же он заказал вторую кружку. Гномы тоже взяли ещё пива, но пили неторопливо и с большим интересом наблюдали за пьянеющим незадачливым спорщиком. Выжидали и перешёптывались насчёт того, сколько этот хиляк ещё продержится. Гюнтер отхлебнул своего эля и скривился. С каждым новым глотком напиток казался ему всё противнее и противнее. — Да-да, я согласен, только не сейчас! — внезапно произнёс заплетающимся языком раскрасневшийся с выпивки Гюнтер и закивал. — Ты это вообще кому? — спросил рыжий гном, посмеиваясь в усы. — Могучему владыке, создателю нашэ-й-ему... ик... ха-ха, вы-то его и не слышите, неудачн... ики! — глаза юноши лихорадочно блестели, рот изогнулся в безумной улыбке. Тот гном, что подкармливал собаку на улице, сразу насторожился, даже поставил обратно на стол свою кружку. — У него что, уже пьяный бред? — спросил третий гном, отодвигаясь подальше от странного человека, разговаривающего не то с самим с собой, не то с пустотой. — Ты там того, пей, — рыжий гном беспечно толкнул Гюнтера в бок. — Или ты уже сдаёшься? Гюнтер сделал ещё один глоток и брезгливо сморщился. — Пристали... ик с этим пойлом, — Гюнтер встал из-за стола, держа кружку в руке. — Дрянь! Замахнулся и швырнул кружку на пол. Раздался звон. Разлетелись в разные стороны осколки, брызги. На полу разлилась желтоватая лужа, в воздухе повис горьковатый хмельной запах. — Крепко его пробрало, — охнул рыжебородый гном, посмотрев на Гюнтера. Вид у него был, как у бешеного пса, хорошо, что без пены изо рта. Нетвёрдой походкой он направился к барду, по пути наступив ногой в лужу и ещё больше расплескав её, и что-то тихо тому сказал. Менестрель удивлённо гулькнул и тут же перестал бренчать, во все глаза уставившись на напившегося юношу. Гюнтер повернулся к едящим посетителям и разразился еретической речью. Он и раньше слышал голос Бетрезена, но если в трезвом состоянии тщательно игнорировал его, то теперь, когда его воля была затуманена хмелем, слова падшего ангела затмили всё его сознание. Слово в слово повторял он призывы повелителя демонов, и весь зал наполнился тишиной. Все были возмущены кощунственной речью, однако она была так внезапна, что никому не пришло в голову прервать излияния Гюнтера. Впрочем, добром бы это, конечно, не кончилось. Но прежде чем все окончательно разозлились, из тёмного угла встал угрюмый незнакомец, торопливо подошёл к Гюнтеру, прошептал что-то ему на ухо и, ухватив под руку, уволок из таверны. На какое-то время в зале воцарилась тишина. — И мы позволим этому богохульнику просто так уйти?! — сердито закричал высокий с седыми усами мужчина, подбежал к дверям и выглянул на улицу. Но тех двоих и след простыл. Как будто испарились.