Две стороны монеты

Близился вечер, и трактир был забит битком. Посетители галдели, пили, хохотали. Среди разгульного веселья в центре зала заносчивый менестрель играл на лютне. Его тонкие пальцы с ловкостью и изяществом перебирали струны, печальная мелодия струилась подобно ручью, естественно и плавно. Гюнтер сидел один в тёмном углу зала. Его стол, несмотря на толчею, оставался по-прежнему пустым. В последнее время его вообще избегали люди. Скорее всего, их пугали резкие перемены в нём: то он смотрит кровожадно, то мучительно морщится, то на его лице появляется напряжённая сосредоточенность. Безумие всегда отпугивает. Кроме того, многие люди, по-видимому, ощущали его причастность к демонам. Но не напрямую, не разумом, а чутьём, инстинктом, подобно тому, которое помогает травоядному животному безошибочно распознать хищника и гонит прочь. Когда Гюнтер вновь открыл лавку и стал продавать в ней "руны", к нему просто никто не подходил. Он предположил, что дело в ободранной, жалкого вида одежде, и купил себе более приличную, но и тогда подходить к нему остерегались. "Жалкие дураки, — проскользнула у него как-то злобная мысль. — Их бы сжечь... Что же это я?" — одёрнул он себя тут же. В последнее время в его мысли начал вмешиваться неумолкаемый голос, и это немало пугало Гюнтера. Он скитался и не мог найти себе применения. Разум его тускнел день ото дня, и ему стоило огромных трудов не скатиться в безумие окончательно. Сейчас Гюнтер заказал себе обед. Он без аппетита поедал мясную похлёбку, казавшуюся ему безвкусной, и слушал игру барда. Мелодичная песня успокаивала его, от неё отступало безумие и как бальзам на душу ложились умиротворение и давно потерянный покой, как в те добрые времена, когда он ещё не коснулся магии проклятых. "Как здорово, — размышлял Гюнтер, — передавать эмоции с помощью музыки. Может быть, из меня вышел бы первоклассный менестрель, и я был бы богат и известен?" Он вздохнул. Мимолётно возникшая мечта разбилась о гранит суровой действительности. Было слишком поздно. Для всего. Он просто не сможет освоить ничего нового, ведь все его силы уходят на сохранение сознания. Иногда Гюнтер даже готов был сдаться. Прекратить упираться, бороться — просто подчиниться этому страшному зову и, забыв обо всём, идти послушно чужой воле, но потом он вспоминал о родных, о последнем разговоре с братом... да, он должен держаться хотя бы ради них! Он вздохнул, нехотя расковыривая вилкой кусок жареного мяса и бобы. Меж тем кто-то из посетителей метнул звонкую монету барду и попросил "чё-нить весёленького". Бард горделиво задрал вверх острый подбородок, смахнул с лица чёрные волосы и, надменно посмотрев на заказчика, монетку поймал и сменил грустный напев на вульгарную песенку про пьяного бургомистра. Пальцы уже не ходили так изящно, как прежде, они яростно рвали струны, и ранее приятные звуки голоса стали напоминать резкое тявканье. Пьяные завсегдатаи были рады этой перемене, они развеселились и заголосили дурным голосами в попытке подпеть. Гюнтер недовольно зашипел, отставил тарелку и поплёлся к выходу. Эта какофония разом сняла, будто рукой, всё умиротворение, навеянное прошлой песней, и к нему вновь вернулось пожирающее все мысли беспокойство. "Так жить нельзя, — думал он, выходя из таверны. — Надо что-то делать!" В конце концов Гюнтер решил отправиться в Фергал. Неужели в самой столице не найдётся храма, где смогут ему помочь? Да, он рискует; да, там инквизиция может с него живьём шкуру содрать, если обо всём узнает; но разве у него был другой выбор? Рано или поздно он не выдержит, безумие возьмёт вверх, и он потеряет себя, что, по сути, равноценно смерти... а так у него есть хоть и маленький, но шанс на успех. И Гюнтер поспешно покинул городок, временно ставший ему пристанищем, и устремился в Фергал. К сожалению, по пути на него снова нашло помутнение, и он сбился с дороги. Хорошо хоть не сжёг ничего в порыве послужить Бетрезену. Гюнтер злился на себя и был готов выть от бессилия. Он тщетно попытался вновь выйти на тракт, но лишь больше заблудился. Вокруг были кусты да деревья, крона которых шелестела на ветру. Галки кричали и били крыльями, примостившись на ветках. Безлюдная глушь, в которой не было даже намёка на тропу. — Кости Мортис, — в который раз выругался Гюнтер и поплёлся вперёд. Ветер усиливался. Небо затянули свинцовые тучи, в маленьком просвете между ними ярким зигзагом сверкнула молния. Гюнтер ускорил шаг. Ему не хотелось попасть под дождь, и он спешил поскорее найти какое-нибудь укрытие. Дождь хлынул вместе с оглушительным раскатом грома. Да как хлынул! Казалось, Всевышний опрокинул целое море на землю, как иной выплескивает ведро из окна. Вода была повсюду, и ничего не было видно за сплошной стеной дождя. Вся одежда Гюнтера мгновенно промокла до нитки и липла к телу, мокрые волосы слиплись и обвисли, как пакля. Вода затекала в сапоги, за ворот, попадала в глаза. "Так я простужусь, заболею и помру раньше, чем доберусь до Фергала", — подумалось Гюнтеру, и он перешёл на бег. Внезапно он остановился, и очень вовремя: прямо перед ним, в пустоте, висели капли воды, которые время от времени росли и стекали вниз. Гюнтер протянул руку, и та коснулась чего-то липкого и почти невидимого. "Паутина!" — осознал он и вздрогнул. Оглядевшись, он ужаснулся ещё больше: повсюду между деревьев были протянуты паучьи сети, такие огромные, что в них мог запутаться человек. Где-то здесь жил гигантский паук! Гюнтер нервно сглотнул и стал куда осторожнее продвигаться вперёд. Подумать только: ещё немного, и он мог с размаху влететь в эту паутину! На размокшей земле под ногами, под дождем быстро превратившейся в сплошную грязь, легко было поскользнуться. Время от времени грохотал гром. Впереди мелькнул вход в пещеру среди скал. "Укрытие", — мелькнуло в голове у Гюнтера, и он поспешил туда. В пещере и правда оказалось сухо, но очень темно: он даже не сразу заметил коконы, свисавшие там с потолка, а как увидел — тут же отшатнулся. Какое-то время Гюнтер тяжело дышал, осмысляя увиденное, а затем принялся яростно рвать паутину, надеясь, что несчастных ещё можно спасти. Тугие и липкие нити поддавались с трудом. Отыскав в углу ржавый кинжал, Гюнтер начал остервенело резать стенки кокона. Наконец тот поддался, и из бреши вывалился скелет в лохмотьях одежды и с налипшими ошмётками кожи. Его кости раскатились по всей пещере, а пожелтелый череп скалился у самых ног Гюнтера. С трудом преодолевая отвращение, он перешагнул череп и принялся резать другой кокон, все ещё надеясь, что кто-то остался жив. В детстве Гюнтер начитался страшных историй о гигантских пауках. Тогда ему казалось, что нет участи ужасней, чем зависнуть в сетях парализованным, без шансов на спасение, и смиренно ожидать своей смерти, не имея возможности ни шевельнуть пальцем, ни даже закричать. Такой участи и врагу не пожелаешь! До паники боясь такой же смерти, он принялся рвать и резать следующий кокон. В нём оказался иссохший олень со сломанным позвоночником. Кровь его давно высохла, шкура повисла рваным мешком, пустые глазницы-бездны смотрели в никуда. Гюнтер с трудом справился с рвотным рефлексом. Голова начала кружиться, желудок скрутило. Под ногами по-прежнему ухмылялся череп в пустоту. Поборов дурноту, он разрезал третий кокон. На этот раз итог был лучше, но не намного: внутри оказался свежий труп, с синевато-бледной кожей и широко распахнутыми от страха глазами. Возможно, несколькими часами раньше его ещё можно было спасти. От этой мысли Гюнтеру стало тоскливо. Невольно он представил себя на месте этого несчастного, который мог бы спастись, если бы ему хоть чуть-чуть повезло — но чуда так и не свершилось. А меж тем дождь всё шёл и шёл, вода стеной падала на землю, сбивая её в грязевое месиво. Гром сотрясал твердь под ногами. Немного подумав, Гюнтер решил, что оказаться в грозу под дождём всё-таки лучше, чем сидеть вместе с мертвецами в логове огромного паука-убийцы, который может вернуться в любой момент. Но стоило ему шагнуть к выходу, как сверкнула молния, и на мгновение всё утонуло в белом свете, отчетливо выделив чёрный силуэт хозяина пещеры, стоящего на пороге. Закричав, Гюнтер попятился назад. Позади была стена и коконы, впереди — огромный паук. Куда бежать?! Он не мог отвести от чудовища взгляда, полного ужаса. На лбу выступил холодный пот, и его заколотила крупная дрожь. Закрыв весь проход, паук двинулся к жертве, часто перебирая всеми восемью лапами с твёрдыми шипами. Множество глаз на маленькой голове смотрели, не мигая, на загнанного в угол человека, и угрожающе щёлкали жвала. Брюшко, толстое и похожее на переполненный пузырь, подрагивало в такт движениям паука. Гюнтер пожалел, что бросил кинжал. Назад отступать было некуда. "Нет, оббежать не удастся: пауки быстрые и ловкие", — думал он, стараясь не поддаваться панике, но получалось плохо. Он с детства боялся огромных пауков, и вот перед ним воплощение всех кошмаров — уже протягивает лапы и опускает брюшко, чтобы опутать добычу паутиной и запеленать её в кокон. Страшная и бесславная смерть: его тело даже не найдут здесь, в лесу, не предадут погребальному костру и не помянут — да что там, близкие даже не узнают о его кончине. Время точно замедлилось, давая осмыслить весь ужас происходящего. — Нет, не хочу! — отчаянно закричал Гюнтер, вжимаясь спиной в стену. "Сожги здесь всё", — подсказал голос. А что, если это выход? Он и в прошлый раз не чаял сохранить разум, но ведь смог! Может, и в этот раз сила его воли победит голос Бетрезена? Если он сейчас умрет, то уже все равно не спасется, а так... главное, удержать сознание! Может, когда-нибудь он ещё сможет нормально поговорить с родителями! И желание жить вспыхнуло в нем с новой силой. Паук уже почти вцепился в него, когда Гюнтер прочёл заклинание. Пламя охватило и чудовище, из-за чего оно отшатнулось и судорожно задергалось в предсмертных муках, и паутину, спалив коконы вместе с его содержимым. Гюнтер почувствовал огненный жар и внутри себя — тот одновременно ласкал, так что хотелось испытывать это чувство снова и снова, и жёг: хотелось выпустить его наружу. Огонь выжигал все чувства, воспоминая, желания и мысли, и голос Падшего тут же заменял их. Что воля смертного перед самой бездной?.. * * * Всегда немного радостно, когда после долгой грозы наконец расходятся тучи и выглядывает солнце. И всё же мельник был хмур: неистовый грозовой ветер повредил лопасти мельницы. Ещё немного — и их бы вообще оборвало. "Прибавилось заботы", — подумал он с досадой. Но день клонился к вечеру, и уже было слишком темно и поздно, чтоб что-то делать. А дети как ни в чём не бывало играли и бегали неподалёку, бегая по лужам и беззаботно хохоча. Младшенький поскользнулся на мокрой траве, шлёпнулся в грязь, но тут же вскочил, отряхнул штанишки и тут же побежал дальше. "Завтра их тоже припрягу к работе", — подумал мельник, а вслух сказал: — Ну, сорванцы, хватит тут носиться, спать пора! Дети сразу приуныли, но перечить отцу не стали. Толкнув друг друга раз-другой локтями, они в конце концов успокоились и собрались идти домой. — Ой, а кто это? — сказала дочь, указав на горизонт, уже багровый от закатного солнца. Силуэт приближающегося путника отчетливо виднелся на фоне ярко-алого неба. Мельник напрягся: мельница и их дом стояли на отшибе, где редко ходят люди, а гостей он не ожидал. Тем более — к ночи, когда все нормальные люди должны быть дома и ложиться спать. Незнакомец приближался все быстрее, и его уже можно было рассмотреть: одежду с чёрными следами гари, лицо с впалыми щеками, пустые, ничего не выражающие глаза. От ощущения опасности и скорой беды у мельника сводило зубы. Хотелось развернуться и побежать прочь. Глаза незнакомца теперь смотрели хищно и зло, с какой-то безумной искоркой. Он оценивающе рассматривал мельника, и губы его скривились в жутчайшей, дьявольской улыбке. Мельника осенила страшная догадка, и в панике он бросился бежать. — Герда, уводи детей! — громко закричал он своей жене, стоящей в дверях. Странный человек заговорил что-то на неизвестном и пугающем языке. Жена мельника выскочила из дома и вместе с детьми побежала за мужем. Она не понимала, что происходит; не знала, зачем им надо убегать, бросая свой дом, но испуганный голос мужа не оставлял сомнений в том, что происходит что-то ужасное. Позади раздался треск, донесся запах дыма, стало жарче. Мельник с женой обернулись на бегу. Их дом и мельница полыхали. Посреди огня темнел силуэт незнакомца: он ловил руками языки пламени, не обжигаясь, и, кажется, даже смеялся. — Наш дом! Мы разорены, — Герда зарыдала, пряча лицо в ладонях. Глядя на плачущую мать, младшие дети тоже заплакали. — Мы живы, и это главное, — муж взял её за нервно вздрагивающие плечи и тут же сурово напомнил: — Нам надо уходить, пока этот демон не вспомнил о нас! И вся семья торопливо двинулась прочь, стараясь не оглядываться на пепелище, где торжествовал одержимый. * * * Вот чего Гензель не ожидал, так это того, что застрянет в Дрейдене: Рихард целыми днями решал какие-то вопросы, разговаривал с графом, слал письма, а Гензель остался не у дел. Притом у Рихарда что-то не ладилось: после одного из разговоров с графом он ходил явно не в духе и даже написал письмо самому Великому инквизитору. Он был таким хмурым и раздражённым, что Гензель старался не пересекаться с ним лишний раз. Ему было нечем заняться, и потому практически все его мысли были о сходящем с ума брате и нависшей над Империей угрозой. Гензель не мог найти себе покоя, и оттого постепенно терял сон и аппетит. В конце концов Рихард всё же заметил, что он томится от собственной бесполезности, и поручил разобраться с жалобами и доносами местных жителей. Гензель с охотой взялся за это дело: и людям благо, и не надо никого убивать, — но со временем его энтузиазм приутих, а потом и вовсе сменился раздражением. — У меня соседка ведьма! — скороговоркой говорила очередная посетительница, простоватая девица в цветастом платке и широким, почти безгубым ртом. — Она приворожила моего милого, замутила ему глаза, бесовское отродье! Бесстыжая баба! Ходят голубками теперь! В другой раз приходил бородатый, косматый, нетрезвого вида мужик большим и красным с носом, как будто его в кончик ужалила большая пчела. — Я ихнию бочку взял и тудыть в погреб, а потом глянул... мутит тот дыть. Вот вроде и исть, а тут опа — и нетуть! Сбитень жалко, словов даж не хватает! Хрень така, ино и не скажешь — бесовщина! Гензель порой даже не понимал, что вещают ему эти суеверные люди. Раздражение накапливалось, и приходилось всё чаще считать про себя до десяти, чтобы немного успокоиться перед ответом. Говорил он неизменно спокойно, вежливо и порой даже снисходительно, как говорят с детьми, стараясь как можно яснее и тактичнее объяснить, что, например, если в доме теряются вещи, то наверняка это не бесы виноваты, а разгильдяйство хозяев и, как следствие, беспорядок. Эта работа не принесла Гензелю покоя: он по-прежнему нервничал, и особенно — от понимания, что пока он сидит здесь и выслушивает бредни про привороты, отвороты и соседских ведьм, демоны пересекают границу. Но тут, когда к нему явился очередной посетитель и он уже приготовился выслушать новую жалобу на соседей или суеверный бред, рассказанное неожиданно потрясло его. — Внешне он был как обычный человек, только в одежде, испачканной гарью, с длинными волосами и безумным лицом. Он сказал что-то на нечестивом языке, а потом сжёг мой дом. Это мог быть кто угодно, но почему-то у Гензеля сразу щёлкнуло в мозгу: "Гюнтер!" Позже он сам старался себя переубедить, доказать, что это может быть какой-нибудь сектант или забредший в Империю колдун, но та, первая догадка все время к нему возвращалась. "Да не мог он! — говорил сам себе Гензель. — Он будет держаться!" И как-то сразу вспомнилась последняя просьба Гюнтера; та горечь, то отчаянье. "Неужели он не справился? Нет! Надо верить в него!" — мучился сомнениями Гензель. А тем временем новости становились всё хуже: люди встречали демонов на границе, кто-то видел в окрестностях баронессу, а в самом Дрейдене даже объявился лазутчик, собиравшийся бросить в колодец отраву. Мерзавца тут же поймали, и он, к счастью, не успел исполнить свой злой замысел, но выбить из него инквизиции ничего не удалось: то ли отмалчивался, то ли его сознание было сожжено подчистую. Лазутчика казнили, но в городе нарастала тревога. Из уст в уста ходили пугающие слухи, и люди все больше верили в нависшую над Дрейденом угрозу. — Похоже, один только граф не понимает опасности. Он не хочет принимать условия инквизиции, следовательно, отказывается от помощи, — заявил однажды Рихард с гневом, и снова отправился писать какое-то письмо. А спустя три недели в Дрейден прибыл Юрген. Вот уж кого Гензель никак не ожидал и тем более не хотел видеть. — Юрген?! — Гензель сразу узнал его. Он, как всегда, был неопрятен и небрит, волосы его торчали бешеным ёжиком, а у шляпы почему-то был вырван солидный кусок полей. Выглядел Юрген не то проснувшимся час назад после бурной ночи, не то пережившим нападение маленьких зелёных чертят. Он шёл по зданию инквизиции, как случайно забредший посетитель, озираясь по сторонам и по возможности заглядывая во все двери. — И ты здесь? — Юрген остановился. — А, чего я спрашиваю: куда Рихард — туда и ты! — Ты для чего приехал? — спросил Гензель, тщетно пытаясь скрыть неприязнь. — Да из-за Рихарда. Он же теперь дослужился до инквизитора, — Юрген усмехнулся. Похоже, он не испытывал к Рихарду никакой симпатии. — Я тут с посланием от Иосифа. — Что в послании? — насторожился Гензель. — А я почём знаю? Оно запечатано, — мрачно отозвался тот и показал письмо с толстой печатью из тёмно-красного воска. — Где же этот... Рихард? — Когда я его видел в последний раз, он шёл куда-то туда, — Гензель махнул рукой в сторону длинного коридора. — Угу, просто охрененное объяснение, — проворчал Юрген, скривившись, но всё же свернул в коридор. Гензель с подозрением посмотрел ему в спину, а затем, немного подумав, отправился за ним следом. Вдруг этот тип задумал убить господина Рихарда? — Ты чего там, а? — услышав шаги позади себя, Юрген обернулся. — Если уж решил проводить, то иди впереди, что ли! Гензель посмотрел исподлобья и уже открыл было рот, но ответить не успел: им навстречу вышел сам Рихард. Юрген поздоровался с ним (по сути — пробубнил что-то под нос), достал послание и передал Рихарду в руки. — А это вам от инквизитора Иосифа! — сказал он, что прозвучало как "На, подавись! Теперь я могу идти?" Лицо его выражало приблизительно то же самое. Рихард внимательно посмотрел сначала на Юргена, затем на письмо, нахмурился и забрал послание. Быстро взломав печать, он тут же принялся за чтение. Дочитав, инквизитор хмыкнул, приподнял брови в лёгком удивлении, а затем решительно заявил: — Сегодня вечером выезжаем, — и повернулся к собравшемуся было уходить Юргену. — И да, ты с нами. Тот весь передёрнулся, но вышестоящий чин Рихарда не оставлял места для возражений. "Отлично! Если верить словам Иосифа, найден возможный компромат на барона Лоскотского, — размышлял Рихард. — И если нам всё удастся, можно будет объявить его еретиком и казнить. Жаль, напрямик обвинить графа Дрейденского не в чем, но, может, казнь другого врага инквизиции заставит его стать более благоразумным?" В тот же день они тронулись в путь.