Печальное очарование вещей

      Даби выровнял спину и вдохнул. Уши ему лизал горячечный ветер, и веки от него смеживались, наполняясь противной теплотой.       Тот летний зной, затянутый местными запахами, сушил ноздри. Привокзальный рынок — убогие корневища тлетворного плюща, истинное ожившее кошмарище — это единение не самых счастливых людей, вынужденных тут работать. Он состоял из трущобных, жалких совсем построек и лениво развалился своими уродливыми щупальцами на несколько десятков сотен земли. Трудящиеся здесь выглядели неопрятно и подозрительно — ему очень хотелось выдавить их пялящиеся со всех сторон глаза. Издаваемый единым, сплоченным человеческим организмом гомон ватой забивал уши, а воздух, подтравленный тем существом, получился до того горячим и грязным, что дышать удавалось очень трудно. Он застыл густой, грузной массой, настолько плотной, что, кажется, препятствовал пути.       Злодей оглянулся вокруг. Он вскинул голову и тотчас ее подкосил, и на лице его высекся надменный прищур — положительно, свойственный всякому нехорошему человеку. Иногда мы находим некоторые вещи отталкивающими и вселяющими неуютное чувство беспокойства — поджатые же веки Даби щедро угощали всамделишниим ужасом, взгляд его под ними делался ледяным, он прожигал в людях дыры. Молчаливо свирепствовал и в то же время кричал и буйствовал. Выделялся ехидной насмешкой и копящимся в уголках глаз жутким презрением, пустившимся в разлив гомерического хохота где-нибудь на самом дне колодцев-зрачков. Даби часто так щурился нарочно, и выражение его лица — вплоть до глубокого разреза глаз и бликов в них — принимало тогда такой вид, словно бы он рассматривал вселенную свысока, с какой-нибудь совершенно недосягаемой точки, словно вся она была слеплена из нечистот. И с ним потому никто не выдерживал зрительного контакта: каждый под таким взором ежился и отступал. Человеческий дух истлевает под ненавидящим и убийственным, теряется и размывается. Вера угасает, когда мы не встречаем ее в ответ — и с тем рождается страх.       Такой его взгляд заскользил теперь по толпе, вычленяя с нее отдельные куски. Оживляя никому обычно не нужные, отщепленные стаи плешивых тварей, состоящие из челяди и отбросов общества. Даби убедительно и нещадно ненавидел каждого тут: бесполезные вредители очерняли все вокруг, скверной просачивались в здоровые и еще трезвые умы, одним своим голодным видом отравляя в человечестве цель и устойчивость, дискредитируя систему норм, подавляя всякое стремление и волю к идее. Сподобившиеся уничтожению мешки с костями — они загадили и мозги Хоши, его собственный труд, вложение сил, подлинный капитал его будущности. Даби бы размозжил с исключительным зверством черепные коробки каждому, кто встретился теперь с ней взглядом, тем самым дав понять, что знаком с нею. Малолетка сознавала это и нарочно пялилась на носки своей износившейся обуви.       Застежка на левом сандалии сломалась, и шлейка, уже стертая, волочилась по земле. Хоши, обматывая ногу ею, обычно завязывала узел, но теперь он распустился. Раньше это были наверняка очень хорошие чьи-то сандалики, а к малолетке они попали с какой-нибудь барахолки.       Одиннадцать лет назад привокзальная площадь выглядела богаче: тут не существовало еще столько швали, гниющей и сорящей вокруг — сеющей на каждом шагу чувства тревоги, тоски и отвращения, вонь от которых накипью облепляла легкие и проедала в них язвы. В то время сам он не брезговал появляться здесь, будучи совсем еще ни на что не годным щеном, брошенкой, каких вместе с ним сновало сотни. Даби шастал, протирая свои растянутые в коленях штаны и ища себе место.       Тогда ему соображалось, что все идет по плану. По странному и придуманному кем-то давно, но положительно правильному, раз ему слепо следовали все так, словно бы существовал томик по кастовой инструкции, разделявший и диктовавший как кому жить. Все — те, с кем он раньше воспитывался и с которыми по кусочку делил хлеб и по ложкам — консервы. Все — маленький ограниченный круг, доступный ему на то время — где люди безыдейные, беспринципные и бесполезные. Ему стоило многого, чтобы отказаться от всех их сразу и окончательно осознать, что смысл они влачат жалкий и крайне прискорбный. И что его даже вовсе нет, как и напускного единства шайки нищих, того их липового, скромного братства. Отказываться от людей всегда сложно, а уходить из уже созданной социальной группы, удобной и привычной, где ты как-никак устоялся, — комплексная задача. Заменить ее на продвижение мысли, отречься от старой общности — врасплох заставшее решение, нашедшее и осенившее его внезапно, стоило ему только присмотреться, чем оканчивают люди отсюда. Многие из них не простили его за такой выбор до сих пор, и он отвечал им ненавистью и злобой за упрямство и узколобость. Легко наживать врагов, будучи инакомыслящим, и еще проще потому быть злодеем.       Поэтому Даби сожжет любого, кто сравнит его с обыкновенным бродягой. Он вам не какой-нибудь отчаянный маргинал.       Хотя и тогда, в эти одиннадцать ушедших почти бесследно лет, совершенно нельзя было называть вокзал какой-нибудь достопримечательностью. Слишком гордое, такое слово исключает те редкие скопления несчастных отщепенцев, что они напрасно именовались человеческими существами. Лежа в развалку под колоннами и подле турникетов, эти нелепые, одушевленные отходы воплощали собой жалкое средоточие вони и скорбящей безнадеги. Даби решительно не согласен с тем, что с ними ничего нельзя сделать и что их невозможно прогнать. Он бы всю эту шелуху отправил знакомиться с чертями в аду, если бы тот только действительно существовал. — Поправь.       Хоши остановилась и завязала сандалию снова. Она сделала это тихо и очень покорно. Всем своим существом, пускай и неизмеримо травмированным последними событиями ее жизни, она чувствовала Даби — во всей полноте осязала гнев его, неисчерпаемый и готовый обрушиться на всякого, кто случайно впадет ему в немилость. Подросток не говорил с тех самых пор, когда увидел, на что действительно способен этот человек — тот, кому сама девочка была бесконечно предана.       На ней, помимо сандаликов, висела длинная и бесформенная майка, достающая почти к самым ее коленкам. Хоши в ней выглядела совсем нелепо и, стесняясь этой своей нелепости, она плотно стиснула на груди руки — иначе бы сквозь дырки от рукавов был бы виден ее старый, совсем невзрачный топик-белье.       Наклонившись, она старалась справиться со своей обувью как можно скорее, но хлипкая кожа, вся истрескавшаяся, разваливалась и узел все не вязался. А коченевшие, словно от какого-то странного, необъяснимого предчувствия пальцы не слушались ее. Спину в подтверждение ему схватил жестокий, страшный иней, — не разогнешься — когда вдруг ее окликнули двое ребяческих еще, не прорезавшихся голосов. Ей не нужно было смотреть на Даби, чтобы представить, какой помысел закрепился у него на лице. Как если бы то его выражение на совесть выточил кто-то очень тонко чувствующий. Выточил там, где тянулась навсегда застывшая кривая улыбка — суровая урка, рассекающая щербатое, волнистое буйство, водоем поминутно клокочущих чувств. Они, неаккуратные и грубые, подчас шрапнелью калечили ее душу. Такие раны никогда не заживают окончательно.       Хоши однозначно можно было назвать человеком со странностью: чем больнее делал ей Даби, тем милее для нее он вскоре становился. Спросите у нее, что такое Стокгольмский синдром — и она набросится на вас и докажет, что он лучший человек в мире. Ошибочно винить и осуждать таких людей. Неправильный, непонятный человек — это, в первую очередь, человек однажды непонятый. — Наша точка переехала, ты в курсе? — заскрипел чей-то несуразный диалект, словно на зло обличая то, что ей бы кровно хотелось утаить. Едва разберешь, что хозяин того гнусавого голоса бормотал там себе под сопливый нос — он стоял хилым, согбленным существом и шатался как последний кретин. — Ты в порядке, подруга? Кто это тут с тобой приплелся? Мы тут как раз взяли немного муки-и. Ну ты поняла, да? — залепетавшая гораздо четче своего дружка расхлябанная девица смешно возвышалась над ним.       Эти двое разительно отличались друг от друга. Пацаненок был росту с Хоши, едва выше, затянутый в серый гольф и ветровку не по плечам и наверняка превосходил малолетку в весе только посредством своей костной массы. Капюшон смешно облепливал мальчишеское, совсем юное его лицо — ни намека на какую-нибудь растительность. Он справедливо напоминал Даби старую рептилию в этой своей помятой, серой одежке. Его ввалившиеся глаза ничего совершенно не выражали — они только конвульсивно бегали в разные стороны, словно бы пытались разогнать стучившиеся на нижних веках тени. Мнится, еще чуть-чуть, и он преобразится в хамелеона, способного выкрутить их на все сто восемьдесят удивительных, сумасшедших градусов. Мальчишка держал свою маленькую челюсть плотно поджатой, так что губ не было видно — розовые и мокрые от слюны, те прорезались на его лице только когда он скрипел стучавшими друг о друга зубами. Видимо, ему бесконечно трудно удавалось разговаривать по причине своего дефектного произношения. Потому, стесняясь, он произносил слова совсем тихо — и от того еще более непонятно. И этому молодому, ущемленному уму срочно требовалось вмазаться.       Его спутница же была гораздо крупнее и развязнее. Чем-то она напоминала овцу — мелко завитой прической и жидким взглядом, пялящимся в пространство так, словно везде росла вдохновляющая трава. Те завитки на ее голове были нелепо обкорнаны, вероятно, ею самой. Круглые бедра — так себе, если честно, на любителя (и злодею сложно было такого представить) — словно вторая кожа облепила черная юбка. Задернутая повыше как бы совершенно невзначай. Лицо ее казалось более вразумительным и способным к разговору — еще не настолько рассредоточенным и плывущим. С этого ее, впрочем, совсем глупого лица не сошла еще неспелая детскость — тем не менее, все равно пожелтевшая.       Возможно, если бы на этих детей нацепили более приличные шмотки и лишили очевидных симптомов угашенных в конец наркоманов, то они получились бы вполне обычными среднестатистическими школьниками. Но сейчас Даби не мог дать им какого-нибудь четкого возрастного описания. Он только искал теперь отличия меж Хоши и этим отребьем. Очевидных сходств — они странно принимались им, словно бы всякое из них подмораживало понемногу душу, — оказалось куда больше. — Тебя будто пожевали и выплюнули. — резюмировала Овца, все еще обращаясь к онемевшей малолетке, рассматривая ее, как мартышку в цирке и, видимо, вознамерившись получить ответ своим неосмысленным репликам. — Куда переехала? — Даби шагнул вперед, заслонив собою потерявшуюся Хоши, что она пыталась что-нибудь промычать и изобразить кистями — счесанными, словно она каждодневно гладила их наждачной бумагой. Взмахи тощих ее рук рассекали пространство угловато и смешно. Видимо, ей очень хотелось предупредить своих друзей о том, чтобы те поскорее отсюда убрались. Он отчетливо заметил, как угасли ее глаза вместе с теми потугами, когда он спрятал ее за своею спиной.       Хоши, впрочем, всегда принимала все его свершения, ни минуты не сомневаясь в их правильности. Гав — как настоящий щеночек. — А тебе-то можно доверять? Соичи надо отлучиться, мы немного спешим, понимаешь? — никчемное парнокопытное кинуло на стоявшего рядом обдолбыша взгляд, который, положительно, можно было назвать выражающим и что-то значащим.       Даби сузил веки, внимательно посмотрел на говорившую. Его тут легко могли принять за своего с такой неизбывной усмешкой — тем обнаженным рядом верхних зубов, выглядывающим как-то обманчиво весело и свирепо. Стоявшая напротив потупилась под таким пристальным разглядыванием, ей чувствовалось в нем что-то убедительно жутковатое, и так стало не по себе — словно мороз по коже. — Габи — это ты, верно? — и тон его получился почти мурлычащим и словно бы прикусывающим что-то глубоко внутри.       Затучилось внезапно, спрятало палящее солнце. — Ага. — она сделалась сразу очень услужливой, стоило назвать ее имя вот так «по-особенному». Естественно не подлинное, написанное Хоши на бумажке и что-то подразумевающее. Наверняка как и ее подогнутая в коленке нога. — Соичи, давай с Хошей, мне тут надо. — Хоши пойдет с нами. — как-то уклончиво сказал злодей и вцепился в скуластое лицо взглядом. Он едва не сморщинился весь, когда это мелкое ничтожество ничуть не удивилось такому его сообщению и даже не взглянуло на стоящую подле него малолетку. Вместо мозгов у нее наверняка давно уже разлагалась попользованная резина. — Это двойной тариф. — только и сказала она и втиснула белую молоко-руку в грудь Соичи, передавая пакетик. Он остался сиротливо стоять и пялиться им вслед, придерживая у самого сердца дурь — как самый преданный своему делу энтузиаст.

```

      Хочешь — нет. Будешь — да. Так все они оправдывали свое поведение. У каждой такой маленькой дряни за плечами — как погоны — обязательно существовала своя личная, сугубо драматичная история, которую вещали всякий раз, когда появлялась нужда объяснить сделанный выбор. Их росказням не обязательно быть правдивыми, но им обязательно быть. Странно, если таковых не имеется. Честные куртизанки, прямолинейные — это бессовестные нимфоманки. И считается дурным тоном расспрашивать о том, почему кого-нибудь настигла такая участь: сами непременно поведают, если будет нужно. И если оказалось, что не рассказали, — значит вы им не понравились или они еще не придумали, что станет их жизненной драмой.       Даби смотрел на маленькую, повидавшую Габи не осуждающе, он не взывал к ее рассудку и чувству стыда. Но в его глазах не виделось ничего из того, что подразумевают по-обыкновению под одобрением или пониманием. Он, можно сказать, и не разглядывал ее вовсе, взор его был направлен словно бы сквозь ее некрасивое тело — настолько ничтожной она ему казалась. Невзрачная и бестолковая, в своем неправильно подчеркивающим ее наряде девица эта хорошо вписывалась в атмосферу того квартала, где они втроем остановились — она сливалась с его серым, нищенским совсем фоном. Сточные подтеки на панельных стенах тут были блеском ее глаз, горбатые латки в асфальте или вмятины — трухой детских легких, а собравшаясь вонь — скорбными остатками от души и чести этой совершенно потерявшейся девочки.       От нее пахло очень просто — так пахнут все они. Еще малолетние, но тонущие в этом дерьме уже по самое горло. Посредством своей перезревшей юности все еще не смекнувшие, как правильно привлекать внимание хотя бы для того, чтобы найти клиента. Кудрявившиеся волосы, подметил Даби, были склеены для прочности лаком — в основном ее запах состоял именно из него и каких-нибудь копеечных духов, приобретенных, скорее, на гумке. Он размышлял, сколько это будет героическим поступком — лишить маленькую бедняжку всех оставшихся страданий, присечь их на корню и сжечь ее. Но потом нашел, что с него хватит пока смертей этих тщедушных обездоленных детишек: они точно не несли ни выгоды, ни отдушины. Убивать их было почти совестно, раз они не могли дать ему хотя бы какой-нибудь отпор и даже, так сказать, для чистой формальности оказать сопротивление.       Спать бы с ней он решительно побрезговал. Ее тело, пускай и молодое, не обладало ничем исключительным, что бы смогло заставить на нее посмотреть иначе, чем на уродливую, испаскудившуюся девчонку. Она выглядела совершенно пресной и несвежей, лишенной всякого изящества и чувства. Как обертка от конфеты, брак от какого-нибудь стеклянного украшения — кривой и мутный.       Даби тогда нашел, что Хоши с ее коленками и лодыжками — совсем другое. И следует заметить, что такое умозаключение нисколько не выделилось в голове его — не забрезжило никак, не загудело, пролетело совсем мимо, что его и не рассмотришь как следует. На него не обратилось внимания, словно это — самая обычная и нормальная мысль. Оно появилось очень легко и также легко усвоилось — как сбегавшее кофе или как плоская подушка перед сном, спать на которой даже менее удобно, чем без нее. Никак не смутило и не принудило подумать чуть тщательнее над тем, что под собою в действительности несут подобные измышления.       В будущности, осмыслив много вещей, он часто станет возводить в памяти именно нынешний день, когда впервые ему пришлось сравнивать Хоши с другими. Потому что он будет делать это вновь и вновь и всегда будет приходить к тому, что никого лучше маленького приемыша быть не может. И дело окажется вовсе не в удобстве и привычке. Но сейчас его ничего совершенно не взволновало и ничто не принудило его встрепенуться. Он всего лишь дальше словно не разглядывал гадкую Габи. Под ногами валялись все те же окурки и скомканные пропускные талончики (одноразовые, для прохода в туалет), а воздух по-прежнему не прочистился. Ничего не переменилось. — Я только наличными, если что. Можно сразу порошком, конечно, но я сомневаюсь, что у Хоши есть кто-то с этим на руках. Что с тобой случилось, кстати, ты почему молчишь всю дорогу? — видимо, мысли в ее ссохшем мозге столько неразборчиво роились, что она не могла даже полностью осознать, что перед нею стоят два разных человека и что то, что они пришли к ней вместе, вовсе не значит, что они — одно существо.       Она будто обращалась к ним двоим сразу, и стало совсем очевидно, что скоро перед ними окажется вместо человека овощное какое-нибудь рагу. Как в этих центрах социальной адаптации — тыквенная отвратная мешанина, настоящая блевота. Ни одна каша на свете не выглядит менее аппетитно, чем эта оранжевая пережеванная помесь.       Даби скривился, вспомнив, как он приносил целую неделю подряд домой эту кашу и как малолетка уплетала ее за обе щеки. А Габи сразу почувствовала себя неуютно, тотчас сообразив что-то молча и опустив голову. Она аккурат отодвинула ногу в туфле от набиравшейся непонятной лужи. Смешно было сейчас заметить у нее такую осторожность. — Хоши работала с тобой? — он решил рубить с плеча и ухватил ее за запястие, как бы стараясь оживить ее, пока она еще хотя бы могла складывать слова в предложения. Личное пространство — это миф.       Глаза ее, и без того круглые как блюдца, изобразили то возмущенное удивление, которое обыкновенно отражается на лице человека, уже сумевшего однажды предугадать исход событий (который при этом совсем ему был не по нраву) и старавшегося его напрасно предотвратить или хотя бы как-нибудь отстрочить его. Габи была, возможно, и недалекой, но, как и любой человек приспособленный и набравшийся уже опыта, имела уверенное понятие того, что хорошо и что плохо там, где она обитает и чем занимается. Так, например, вопрос Даби — решительно плохой знак. Она злобно вперилась в Хоши взглядом, а затем дрогнула, как если бы была вдруг заупрямившейся лошадью в повозке. Задергала своей припухлой рукой и все пыталась заглянуть ему под капюшон. — Ты кого с собой притащила, сука? Сдать нас решила, да? Делай после этого людям добро. — заверещала панельная девица на Хоши. — Дармоедка противная, жалкое убожество!       Малолетка говорила, только они начинали вместе жить, что отец страшно ее ругал. Это заставило напрячься, он крепче сдавил руку — вон там у нее тоже синяки от уколов, гадкие черные точечки. — Хоши не разговаривает. И если ты не угомонишься, то скоро разделишь участь вместе с нею. — пришлось присадить ее, выкрутив кисть. Габи еще тогда взбрыкнулась, но после утихла.       Она вся и вовсе съежилась — от испуга и от других внутренних своих чувств, очень, видимо, смутивших ее. Тотчас поубавилось той вычурной уверенности, что так нелепо подчеркивала ее бесформенную глупость. Теперь она выглядела обиженной школьницей — словно бы ей дали роль в спектакле, что совсем не пришлась девочке по душе. Скошенный подбородок дрогнул, как если бы она прямо сейчас расплакалась. Но Габи тут же вспомнила, как слезы смазывают тушь, и поэтому скрепилась. — Да твоей Хоше все даром доставалось, она совсем не пачкалась, когда мы тут всю грязную работу делали. Может быть она только пару раз дрочила, чтобы ее отсюда не выгнали. Ты еще большая проститука, чем я! — негодование, распиравшее теперь все ее нутро, наконец вырвалось наружу в невеселой, обвинительной интонации звонкого голоса. — Она только лазила вокруг да около и все пыталась с нами задружить, чтобы мы отдавали ей то, что остается. А когда мы не давали, то на шла к своим другим друзьям на точку. Ширево на шару не дают, так что мы гоняли ее везде — за едой, за шприцами гоняли. За шприцы и дрочила, я уверена. Все тут схвачено. Как будто в аптеке не ясно, зачем дряни шприцы. Теперь из себя потерпевшую строишь, бедняжка? Что с тобой за тип, отвечай! — Габи совсем отчаялась и кричала настолько громко, что Хоши невольно отшатнулась и вся точно так же ощерилась, готовя руки с острыми ногтями для чужого лица. — Я же сказал, что она не разговаривает. — Даби разгневался и снова скрутил девичью руку — так, словно то обтянутая кожей вещь, а не живая, чувствующая плоть. — Кто подтвердит твои слова? — Да кто угодно. Ее тут все знают, потому что ненавидят. Еще бы чуть — и сдали бы ее какому-нибудь мужику, ясно тебе?!       Эхо скромно повторило ее слова, отбившись совсем высоко в длинном и узком проулке. Из стены капало и текло, сверху противно гудело. Одинокий голубь вспорхнул, улетел прочь от противного отгула, затопившего волнистым зудом пространство — и остался вторящийся шум его крыльев.       Даби вдруг ощутил, что снова он напрасно теряет время. Странное чувство внутреннего разорения вновь настигло его. И тут же небо откликнулось, прекратило молчать, восшумело — и стальная, угрюмая стена дождя укрыла вход в их голое укрытие — мутным непроницаемым стеклом размывая три их жалких силуэтика. Он снял капюшон и задер вверх голову, сглотнул. Ему ничего не было видно — ни Хоши, ни Габи, ни какой-либо надежды. Ему ничего не было ясно. Все глухо — только шипение стихии, тяжесть устремившихся вниз капель — миллионов ничего не значущих самоубийств.       Взмоченная пыль заползала в пальцы ног, под вьетнамки. Шлейка от сандалия Хоши вновь болталась. А сырость вдруг превратилась в искрометную досаду — все крепче, горячее с каждой каплей. И чьи это льются слезы?