Tas trompuda o quieres beso?

      Обычная рутина Джоске начиналась в шесть гребанных часов утра. Правда, ещё добрую половину часа он просто лежал, зато вставал уже более морально подготовленным. Сорок минут на укладку и пять — попить остывший кофе, а после — бежать на остановку с гитарой и сумкой на плечах, молясь, что водитель подождет минуту.       А потом гребанная учёба чуть ли не до глубокого вечера, включая дополнительные занятия по гитаре и истории искусств, потому что Джоске интересовало многое, и от многого у него отказаться просто не было возможности. А также дополнительные по математике, которые добродушный преподаватель согласился проводить для тугодума-Джоске три раза в неделю. Хотя, тугодум он только в области математики. Учителя по сольфеджио и гитаре хвалили Джоске за отличный голос, музыкальный слух и усидчивость. И даже на муз. литературе он проявлял определённые успехи, хотя на некоторых студентов мог только смотреть снизу вверх своими голубыми глазками. Но, если честно, не будь Джотаро знаком с директором, его кандидатуру среди сотен вряд ли бы стали даже рассматривать. Спасибо Куджо за то, что он есть!                     Кстати, Джоске и правда бывало видел Рохана по утрам, в основном в четверг или субботу: тот выходил из дома почти одновременно с ним, и всегда с кем-то препирался по телефону. А потом грозно жевал булочку, купленную в круглосуточно открытой пекарне (Джоске тоже любил покупать там еду, когда никуда не спешил). Хигашикате это казалось самым грозным проявлением милоты. Ну, или самым милым проявлением грозности, что для художника было явно предпочтительнее.       Если честно, временами это немного заряжало Джоске морально. Кишибе ему по каким-то причинам казался необычайно выделяющимся среди толпы. И даже не благодаря своей яркой зелёной помаде и одежде, в которой тот однажды обязательно застудит себе что-нибудь.       Просто.. Ну, как минимум сложно не быть объектом внимания, когда ты рисуешь кого-то, пялясь на него в окно.       Хигашиката подумал, что, возможно, так делают и другие художники, но бывалые рисоваки с его потока в таких малахольных делах как минимум не сознавались. Правда, Микитака сказал, что наблюдает за людьми при любой возможности, но этот паренек вообще в принципе странный.       Рохан тоже был странным. Но в другом ключе.                     Хигашиката ждал воскресений ничуть не меньше, чем Рохан. Он знал очень много песен, но они казались ему должным, и за неделю он почти всегда умудрялся выучить хотя бы одну новую композицию, думая почему-то, что Кишибе сможет выделить её новизну для Джоске.       Студент не знает точно почему, но после второго появления художника на его "концерте", он стал играть намного старательнее, желая поразить, смотря прямо в чужие изумрудно-зеленые глаза. Больше всего на свете в них хотелось увидеть восхищение, заинтересованность. Но проявлял Рохан от силы второе. Большую часть времени он сидел с лицом допрашиваемого коммуниста, который не должен проронить ни слова. Сидел и рисовал, изредка отрывая свой взгляд от бумаги.                     Джоске почему-то думал, что визит Рохана состоится уже на следующий день, ибо вычислить, в какой конкретно квартирке проживает Хигашиката, было для того, очевидно, не проблемой. Но Рохан не пришёл ни в четверг, ни в пятницу, ни даже в субботу.       И помимо того, что художник нагло игнорирует необходимость возвращения кожанки (хотя в душе Хигашиката надеется, что он был занят или забыл), тот ещё и задергивал шторы. Иногда Джоске видел, как художник буквально на секунду показывал половину своей моськи, высматривая студента, и, как только замечал, что взгляд парня направлен прямо на него, моментально исчезал, позволяя разглядеть лишь колыхающиеся шторы.              

***

      В воскресенье небо ясно давало понять, какую колористику приобрело моральное состояние Джоске — отстойный серый, и остальные сорок девять его оттенков.       Он даже думал не идти сегодня никуда, потому что зарабатывал игрой на гитаре относительно немного, но факт того, что эти деньги все равно нередко выручали внутреннего сладкоежку и любителя дешёвых сигарет с очевидно таким же дешёвым пивом — светлым и на вкус будто разбавленным литром мочи — заставил его пуститься в путешествие к центру мегаполиса, дабы ну как минимум ещё раз увидеть Рохана.       Мысли о Кишибе в последние дни, если честно, связаны были лишь с одиночеством и обидой, которую затаил подросток на художника. А ведь тот был, как Джоске узнал из его водительских прав, на четыре года старше. И Хигашиката не знает, кричать ему "Всего лишь!" или "Целых четыре года!".       Почему Рохан вообще должен быть виноват в том, что не приходит с им, Джоске, оставленной кожанкой и не извиняется за его, Джоске, плохое настроение? Хороший вопрос, на который все ещё юный в некоторых аспектах мозг ответ дать не может.       В любом случае, парень хватает гитару, кошелёк, надевает джинсовку, которую купил в каком-то секонде по акции, потом смотрит на зонт и улыбается, проходя мимо него. Зачем он ему сегодня?              

***

      Рохана терзают мысли. Ну, не то чтобы сильно, но он метается между двух комнат, двери которых медленно закрываются, но успеть решить он никак не может: отдавать Хигашикате куртку самому, или пусть гаденыш сам идёт забирать кожанку, раз так безалаберно оставил её у него.       В итоге всё-таки Рохан склоняется ко второму варианту, однако каждый раз, смотря на неё, невольно вспоминает и нерадивого подростка, и свой стыдный момент слабины, после чего желание мангаки отдать эту чертову куртку и, желательно, больше никогда не вступать с Хигашикатой в непосредственный контакт, усиливается.       В вечер субботы это желание достигает апогея, и Рохан уже почти бросается к выходу, мысленно вычисляя квартиру Джоске, чтобы отдать глупому и, по его мнению, забывчивому подростку его глупую куртку, а после — никогда не пересекаться. Но у самого выхода останавливается, отсчитывает от одного до десяти и глубоко выдыхает: пытается придумать себе оправдание типа "Он наверняка уже лег спать!" или "Если он играет на гитаре, беспокоить его будет нетактично", и с этими мыслями смотрит на кожанку ещё раз. Его запах. Теперь Рохану кажется, что он чувствует этот чертов запах даже не поднося вонючую вещь к лицу, не вдыхая этот отвратительный аромат, от которого на самом деле подкашиваются ноги.       Если честно, Рохан лет до восемнадцати думал, что он абсолютно асексуален. Ну а как могло быть иначе? Подросток смотрел на мужские и женские тела, которые должен был вожделеть, желать оказаться над или под ними. Но вместо того, чтобы возбудить Рохана, они могли максимум возбудить в нем желание нарисовать пару-тройку стадиков с натуры.       Как-то на последнем году средней школы подросткам решили устроить незабываемую поездку в Киото. Рохан был в Киото не в первый раз и изначально путешествие воспринял как самую настоящую пустую трату денег своей семьи. Однако отдаленный, будто райский уголок около Кацуры заставил художника почти плакать от красоты гор, местной реки и лесов.       И, вместе с красотой природной, Рохана впервые привлекла к себе красота мужская. Парень совсем не отрицал того, что он возможно гей. Юному мозгу пришлось столкнуться с отрицанием на пару ступеней выше — с отрицанием того, что он вообще мог влюбиться. Мужчина лет двадцати семи (как позже узнал от него Кишибе — двадцати шести) завладел чужим вниманием, и отрицание сменилось гневом.       Какого черта он, Кишибе Рохан, человек, который вот-вот станет чуть ли не лучшим мангакой в Японии, мог влюбиться в него, в этого непонятного мужчину, который стоял на рецепшене их отеля и улыбался всем так глупо?! Улыбался всем, но ему по-особенному.       Какого черта?! Двухнедельная поездка уже на третий день стала невозможным испытанием. Мужчина заставлял чужое юношеское тело реагировать мгновенно, потому что единственный девственник в его классе — это, чёрт возьми, он! А тот.. Был так прекрасен.       "Ну, может стоит попробовать просто познакомиться? Ничего такого серьёзного! Просто... Я бы мог попросить его попозировать мне." И так, уже тогда открыто одевающийся Рохан впервые посмотрел на себя, как на сексуального мужчину, осознал красоту своего тела и стал носить помимо стильно заправленных в штаны рубашек с подтяжками еще и кроп-топы. — Вау, а тебе идёт! — как-то сказал он на пятый день, подсев к нему, одиноко обедающему вообще в отдельном от остальных зале. И положил свою чертову руку ему на колено. И мозг Кишибе вдруг решил, что стоит перескочить через депрессию и приступить к принятию. Рохан и так не умел разговаривать с людьми. Всегда был слишком прямолинеен. Поэтому для него удержаться от фразы "я тебя хочу" в тот же самый момент было сравнимо почти с подвигом в его широком мире, в котором, однако, из людей бродил только он.       А потом их стало двое. Первая неделя только кончалась, а в туалет второго этажа отеля в тот день нельзя было попасть почти сорок минут.       Рохану было стыдно за его первый секс. Первый секс с ебаным мужчиной, что на десяток лет старше самого него. Он делал все быстро, но так нежно, что художнику казалось, будто он — самый важный и хрупкий цветок на свете. Неуверенный в себе школьник в тот день потерял девственность и расцвёл, решив, что неуверенность сменит на чрезмерное самолюбие, чтобы кто попало точно не смел проникать в его окружение.       Этот роман казался ему идеальным. Прекрасные ощущения бродивших по его телу рук, низкого голоса у уха, шепчущего о том, какой "он грязный мальчик" и чужих губ, которые касались всего, кроме губ его собственных.       Казался идеальным ровно до пятницы, когда оставалось два дня до его отъезда, и Рохан понял, что его первая и самая-самая крепкая любовь потеряется навсегда. — Я буду приезжать раз в полгода, я могу себе такое позволить! А пока я хочу дать тебе свои контак... — Что? Боже, Рохан, о чем ты говоришь?— его голос звучал раздраженно, будто он не мог объяснить ребёнку элементарную задачку. — Все в порядке, просто забудь обо мне, вот и все.       Парень так и не узнал, что был первым у Рохана. И так ни разу и не поцеловал его в губы. Теперь по уже более чем понятной причине.       Стадия депрессии, мимо которой проскользнуло недельное принятие Кишибе, дала о себе знать с запозданием.       "Какой же я дурак". Асоциальность подростка сыграла на нем жесткую как никогда раньше шутку. Ударила под самый дых его совсем маленькому, только зарождавшемуся доверию. А у маленьких травма остаётся на всю жизнь.                     С тех пор Рохан спал со всеми подряд, пытаясь однажды в толпе незнакомых найти глаза, которые бы смотрели с любовью, а не с вожделением. Пытался найти музу, которая вела бы за собой, даже если бы Кишибе закрыл глаза, ослеп навсегда.       Но их не было. Не было глаз, не было музы. Были коктейли, двадцатишестилетние парни, были несущиеся перед глазами одна за другой ночи. И были беспорядочные половые связи и даже попытки изнасилования, куда же без них. Но выросшая за эти годы гордость давала ублюдкам, посмевшим попытаться такое сотворить, знать о себе. Рохан мог и член откусить, если бы захотел. Но обходилось все фотографической памятью и привычкой не пить протянутые чужой рукой коктейли.       О да, Кишибе теперь был прекрасно осведомлен о своей сексуальности. И он пользовался ей. Смотрел свысока на тех, кто подгибал его под себя, заставлял чувствовать дискомфорт, хотя внутри жаждал лишь чужой любви.       К двадцати рохановским годам безумная карусель мужиков и иногда даже женщин прекратилась. Кишибе выпустился из колледжа искусств повзрослевшим и с навсегда холодным взглядом, стервозным характером и потерянным сексуальным желанием. "Хочу быть любимым" сменилось на "Не хочу быть ни с кем". Остались только "Я" и "Моя абсолютно прекрасная манга", за которыми Рохан ухаживал так кропотливо, как только мог. И все эти три года он жил только своей мангой. Одиноко, в своей небольшой квартире, забегая каждое утро за очень вкусными сэндвичами и булочками, рисуя день и ночь, повторяя все это сутками.       Иногда Кишибе кажется, что у него все ещё депрессия, все ещё на душе тяжёлым камнем лежит потеря какого-то мудака, мысли о котором и выеденного яйца не стоят. Однако этот аспект своего мозга он никак не мог взять под контроль, подавить болепричиняющее воспоминание, перестать думать о чем-то настолько глупом и давнишнем.       Вдохновение, что в чистом виде не приходило уже какой месяц, вдруг заставило его рисовать ночами, когда в окне зажёгся свет дешёвой лампы, когда он услышал прекрасный голос и когда почувствовал чужую руку на своём плече, а после — губы на холодной щеке. Оно не покидало уже второй месяц, заставляя приходить после очередной еженедельной встречи с редактором и рисовать "Розово-черного мальчика" под натиском чувства прекрасного, с ощущением пришедшего нового опыта, с мыслью о том, что в манге теперь гораздо больше смысла.       Не то чтобы Джоске влиял на него положительно. Но он влиял.                     И в воскресенье, схватив альбом и пенал и накинув вонючую куртку Хигашикаты, Рохан поплелся ловить такси, собирался приехать в город даже раньше обычного. Сегодня он выглядел, пожалуй, очень даже хорошо: зелёные волосы идеально зачёсаны вбок (он так не делал уже года два, так непривычно), глаза еле видно подведены лёгкими стрелками, на губах — любимая зелёная помада, которая своим ядерным цветом привлекала внимание. И белый кроп-топ, с такими же белыми штанами, образ завершали тёмные подтяжки, что контрастировали не только с белой одеждой, но ещё и с бледной, можно даже сказать нездоровой кожей.       Над машиной сгущались потихоньку серо-синие каменные тучи, но Рохан игнорировал их присутствие так хорошо, как только мог игнорировать. А брезговать другими Кишибе был спец. Он смотрел в окно, наблюдая за копошащими офисными работягами, ощущая явное превосходство над ними. Ну, хотя бы наполовину он не такой. Возможно, эти взрослые даже читают его мангу, а в лицо его совсем не знают. Им же хуже.                     Чем ближе к центру, тем выше становились здания, превращаясь из невысоких домиков в мегаполисные многоэтажки развлечений, а по оживлённым улицам бегало все больше людей. Рохану такие места мало чем нравились, разве что тем, что можно было понаблюдать за редкими людьми в красивой одежде или с интересными манерами, сфотографировать их и остаться довольным свои кадром.       Хигашикату Рохан не фотографировал, только рисовал. Его хотелось рисовать.       Такси подъехало к торговому центру, Кишибе расплатился с водителем и вышел, сразу же ощущая холодный ветер, прошедший по оголенному торсу. Он сильнее сжал в руке папку на ремешке, перекинутую через плечо, и отправился за торговый центр, проходя узкие улочки с раменными и другими небольшими магазинчиками.       Спустя пять минут ходьбы он, наконец, вышел к более крупной улице, сквозь которую проходили свободные от уроков подростки, идущие в очередной компьютерный клуб, кафешку или молодёжный магазин одежды. Все на улице было сделано под молодежь. Понятно, почему тут выступал Джоске — он был среди своих.       Кишибе взглядом нашёл ту же кафешку, в которой обычно заказывал что-нибудь попить ради приличия, а после сидел, рисуя гитариста с глупым помпадуром. Подростка на месте еще не было, и Рохан уже начал сомневаться, стоило ли приезжать так рано, и придет ли сам Хигашиката вообще.       Долго ждать он себя не заставил, однако к его приходу согревающий кофе был заказан уже в третий раз. На этот раз студент был в джинсовой куртке, обшитой разными нашивками и кое-где потертой. За спиной — неизменная гитара, а на голове — как всегда непонятный тихий ужас, к которому Кишибе уже на самом деле привык и даже считал, что прическа достаточно приемлемая.       Как только Хигашиката дошел до места, где он обычно выступал, сразу же взглянул в сторону Рохана, приветственно помахал и, кажется, засветился, когда заметил лениво поднятую в ответ руку. Джоске вытащил гитару, сел на выступ небольшой статуи, около которой стоял, и бегло начал на слух настраивать инструмент, хотя особой нужды в этих действиях не было.       Хигашиката быстро проиграл пару аккордов, походил длинными пальцами по струнам и, судя по всему, был в себе не особо уверен. Его взгляд бегал от Рохана к толпе и от толпы к Рохану, а грудь вздымалась чуть чаще, чем от стабильного дыхания. Кишибе причины нервов не знал, но, когда взгляд студента снова упал на него, он позволил себе приободряюще улыбнуться. И Джоске закрыл глаза, делая несколько вдохов и хватаясь за гитару, словно за спасательный круг.       Хигашиката в последний раз осмотрелся и встал, перекидывая через плечо ремень гитары. Люди заинтересованно поворачивали на него головы, а парочки, сидящие в кафешках или на лавочках, готовили потихоньку телефоны.       Джоске прокашлялся и начал медленно первую песню.

"Just a cast away, an island lost at sea, oh Another lonely day, no one here but me, oh More loneliness than any man could bear Rescue me before I fall into despair, oh"

      Парень будто потерял всю неуверенность, медленно начиная пропевать первые строчки. На его лице засияла прежняя нежная улыбка, заставляющая не сомневаться, что он, Джоске, — самый настоящий самец и красавец. Ну чем не Элвис?       Рохан не заметил, как к нему подошёл официант, спрашивая, нужен ли ему ещё один кофе. Мангака бросил взгляд на стол. Уже четыре чашки. — Да, пожалуй, можно ещё один. Такой же,— в его голосе звучали усталость и желание свалить, но тем не менее Кишибе почему-то сидел на месте, словно брат, которому вместо родителей надо забрать ребёнка с утренника.

"I'll send an S.O.S to the world I'll send an S.O.S to the world"

      Рисовать совсем не хотелось. Кишибе держал обеими руками кружку горячего кофе и понимал, что если отпустит последний источник тепла, то точно загнется от холода.

"I hope that someone gets my I hope that someone gets my I hope that someone gets my message in a bottle, yeah Message in a bottle yeah"

      Он бы мог зайти внутрь кафе, но пренебрегал, как последний глупец, своим состоянием ради того, чтобы бояться поднять взгляд от чашки, ради того, чтобы слышать мелодичный, но слегка хрипловатый голос, чтобы чувствовать, как чужие пальцы безошибочно выводят из-под себя чистые звуки, и наслаждаться ими, ради того, чтобы думать, что это все Джоске поёт лишь для него одного.       Художник хмыкнул. Он с презрением относился к сентиментальности, к себе прошлому, который по уши влюбился в эгоиста, потому что купился на эти самые сантименты. А в итоге он вернулся к прошлому. Снова стал таким, каким был семь лет назад — в свои глухие и богом забытые шестнадцать лет. Вот же идиот.       Где-то внутри росло семя его дилеммы, которое посеял Джоске еще два гребаных месяца назад, появившись с этой тупой прической и...       Хлынул дождь. Кишибе только сейчас понял, что он моросил, но совсем незаметно, будто осыпалась пыль. А ливень взялся из ниоткуда. Мелодичное пение, естественно, сразу прервалось, а внутри Рохана сработал врожденный рефлекс самого настоящего дикого животного — рефлекс художника. Он мгновенно схватил свой альбом, прижимая его к себе обеими руками так, будто если отпустит — умрёт (что частично, вообще, было правдой).       Хигашиката, не сомневаясь в своих действиях вообще ни на секунду, собрал немногочисленные свои вещи и ринулся через дождь к кафешке Рохана. — Сенсей! Вы чего сидите? Идите быстрее внутрь! — и тем не менее Джоске сам никуда не спешил. Держал в одной руке чехол с наспех засунутой туда гитарой, а другой прикрывал прическу от дождя снятой джинсовой курткой. Его футболка медленно промокала, чехол из надежного материала тоже потихоньку сдавался напору дождя. Но он стоял. Стоял и совершенно спокойно смотрел на Рохана, который просто пялился. Хигашиката даже не уверен, что он пялился на него. Художник застыл, держа в обеих руках альбом и, кажется, о чем-то конкретно задумался. Его волосы прилипли ко лбу, дождь испортил его впервые за несколько лет действительно отменную прическу, а по кожанке скатывались вниз аккуратными капельками дождинки. Хотя, Джоске бы сказал, что по нему лились ручьи из этих дождинок. Больше он ждать не хотел — сам уже промок донельзя. — Рохан-сан! — гитарист кидает себе на голову пиджак, чтобы освободить руку и, между прочим, рискуя прической только лишь ради того, чтобы схватить абстрагировавшегося взрослого за руку и завести в кафе, куда забежали все посетители и некоторые те, кто был поблизости.       Хигашиката быстро завёл художника внутрь, выискивая глазами столик и приземляясь после за найденный свободный. — Ох, я испортил себе прическу! — Джоске глянул наспех в висевшее около стойки баристы зеркало на всю стену, пытаясь отчаянно поправить распавшиеся локоны.       Он был невероятно красив. Особенно вот так, с растрепанными мокрыми волосами, да и вообще весь промокший до нитки, обнимающий гитару и облизывающий искусанные губы от волнения.       Кишибе невольно тронул щеку, к которой эти самые губы прикасались пару дней назад. Ему ужасно хотелось нарисовать его сейчас, но он знал — не поймёт его Джоске, не в такой близи, не в такой ситуации. — Вот это удача, да, Рохан-сан? — студент глупо улыбался, параллельно осматривая себя, вымокшего и уставшего.— Хоть выжимай!— хихикает он, а Кишибе наконец-то расслабляется, потихоньку привыкая к атмосфере вокруг Джоске — теплой и уютной.— Боже, сенсей! Да вы весь мокрый! Сегодня же предупреждали о дожде, так почему вы так легко оделись!? — дурацкий Хигашиката Джоске перегнулся в общественном месте через стол, проводя своей чертовски холодной рукой по его торсу!       Да как он, чёрт возьми, посмел его коснуться?!       Но Кишибе обмяк, чувствуя, как мурашки бегут по телу и если что придумывая себе оправдание, что это ему холодно. — Убери руку, ты в приличном месте, а ведешь себя как невоспитанное животное,— Рохан хлопнул гитариста по руке, злобно смотря на него, но щеки совсем немного пылали, выдавая глупому Джоске неловкость и смущение. — Ох, простите!— студент пристыженно чешет шею.— О, хотите, я вам кофе в извинение закажу? — Не стоит, — прерывает Рохан уже загоревшегося своей идеей парня.— сам говорил, что с деньгами напряг. Не траться на такие глупости. Да и я не хочу. Могу сам тебе заказать чего-нибудь, если хочешь, — Рохан небрежно бросает последнюю фразу, судорожно ища оправдание такому действию, если спросят. — Вы еле знакомому человеку еду купить готовы? — Хигашиката игриво, словно кот, смотрит на художника и щурится довольно, будто сморозил что-то больно умное. Рохан лишь глаза закатывает. — Считай это благодарностью за кошелёк, — слегка с опозданием отвечает старший и подзывает официанта, заказывая сэндвич и цитрусовый раф.       Еду приносят через несколько минут, которые Джоске проводит в неловком молчании, а Рохан этой неловкости совсем не замечает, да и всего Джоске вообще тоже — он занят раскладыванием карандашей и кистей по пеналам. По крайней мере, он хочет таковым казаться, за автоматическим убиранием скрывая (чисто художественный!) интерес к чужому телу. Его всего облепила футболка, а из-под неё виднеется очень даже атлетичное тело, и Рохан бы, наверное, в жизни не подумал, что паренек увлекается музыкой, а не ежедневными спортивными тренировками.       Его тело, как бы ни претило признавать, будоражило. Оно вызывало нечто большее, чем желание рисовать. Но Рохан себе думать об этом запретил ещё давно — ему не к чему портить себе жизнь, нарушать идиллию в своём безопасном прекрасном мире, куда он уже однажды впускал человека, и ничем хорошим это в итоге не кончилось. — Как хорошо, наверное, быть богатым,— вырывает из раздумий Джоске, а Кишибе понимает, что перед ним стоят тарелка с сэндвичем и стаканчик кофе. — А? — переспрашивает он скорее на автомате. — Круто, наверное, иметь много денег, говорю,— беззлобно повторяет Хигашиката. — спасибо вам большое за еду, Рохан-сан! — паренек уважительно, хоть и с иронией, кланяется ему за столом, а после поднимает взгляд к его глазам и улыбается широко-широко, разрушая так давно устоявшиеся принципы. — Джоске,— парень уже уплетает сэндвич. — Да?— с набитым ртом. — Тебе ведь нужна подработка, так? — его взгляд бегает по предметам, он водит пальцем по краю салфетницы. Все, лишь бы не смотреть ему в глаза. — Ну, типа того. — Хочешь стать моей моделью?