Какие тайны скрывает гостиная Хаффлпаффа

Хосок не сразу понимает, что его разбудило в столь ранний час, когда распахивает глаза, а в комнате едва-едва занимается заря, но томное «Хосок-а-а, быстрее», горячо выдыхаемое ему в ухо, и влажная промежность, упирающаяся в бедро, бодрят лучше кофе или ледяного душа. Хосоку сперва кажется, что Кихён решил так интересно разбудить его под конец зимних каникул, пока не вернулись на учёбу их соседи по комнате, но один взгляд на лицо любимого ставит всё на свои места — Кихён ещё спит. И снится ему что-то очень и очень горячее, видимо, и, мало того, что ускоряющиеся толчки в хосоково бедро и томное бормотание возбуждают, так ещё и рот его слишком зазывающе открыт. Хосок стирает потёкшую слюнку с покрасневших губ и аккуратно поправляет смятую чёлку. Кихён по-особенному прекрасен в такой момент, и тёплые чувства к нему моментально вытесняют другие мысли, только вот одна беда: когда Кихён с громким стоном (честно, вот бы он так не сдерживался и в бодрствующем состоянии) кончает себе в трусы, пачкая и Хосока, становится ясно, что ситуация швах. Он прикрывает глаза и отворачивает голову, притворяясь спящим, ровно в ту же секунду, когда просыпается Кихён и испытывает такое же чувство непонимания, что и Хосок минуту назад: что случилось и почему он так рано проснулся? Оглядывает комнату, мерно дышащего Хосока, и, только надев очки и приподняв одеяло, понимает весь масштаб беды. Истерика подкрадывается так же внезапно, как и мокрое пробуждение, когда он касается бедра Хосока и осознаёт, что только что кончил на него, измарав всё бельё и постель. Хочется тут же исчезнуть, испариться, раствориться в воздухе и рассеяться атомами, лишь бы убежать от этого позора. Осторожно, еле дыша от накатившего ужаса, Кихён пытается трясущимися руками вытереть кожу Хосока с помощью краешка собственной футболки и чуть не плачет от того, что только всё размазывает. Самому очень мокро, и жарко, и неприятно, и тошно от себя, и он молится всем богам лишь бы Хосок не проснулся, но удивляется, что тот ещё этого не сделал. Это уже далеко не первый раз, когда Кихён просыпается от влажных снов в таком виде, но, слава богам, обычно это происходило, когда он находился в кровати один, хотя и за последние пару недель каникул случалось, но Хосок это вроде бы не замечал, либо искусно притворялся, оберегая чувства Кихёна. Кихёна, который сломан. Кихёна, которому снится то, что он бы делал вместе с Хосоком, но никогда не решается признаться. Те мечты, которые он хранит глубоко в себе, не делясь с Хосоком. Потому что боится, хотя сам и не знает толком чего. Воспитание, может, не такое. Или он сам не такой. Кихён вытирает злые слёзы и, дрожа, отползает к изголовью кровати. С отвращением касается рукой своего белья и кромешно ненавидит себя за семя, оказывающееся на ладони. Неприятный. Грязный. Противный. Кихён сам бы себя сторонился на месте Хосока. — Кихён-а? — Хосок сонно бормочет и поворачивается к нему. — Что случилось? Он ведь не спал уже, конечно, но слышать тихую истерику прямо у себя под боком стало совершенно невыносимо — ну не должно быть оно так. Кихён шарахается, как ошпаренный, и наскоро натягивает одеяло на свой пах, надеясь, что так ничего заметно не будет. Лицо горит и слишком очевидно выдаёт его, и остаётся только молиться, что в бледном естественном освещении это не заметно. Тёплая ладонь успокаивающе касается его плеча, и Хосок приподнимается на локте, чтобы получше заглянуть в лицо напротив. Он выглядит сосредоточенно и обеспокоенно. — Милый, ты чего? — он мягко гладит вспотевшее лицо. — У тебя жар, хэй, Кихён-а. Садится и хочет притянуть его к себе, но Кихён отодвигается ещё дальше: — Всё в порядке, хён, — голос предательски садится — сегодня буквально всё против него. — Ложись спать дальше, ещё рано. Он делает вид, будто укладывается обратно, молясь, чтобы Хосок последовал его примеру, и отворачивается к окну, но Хосок мягко обнимает его и касается губами влажной щеки. — Пожалуйста, не переживай. — Что? — сердце опять надрывается, это невыносимо. — Не переживай о том, что только что случилось. Сердце окончательно проваливается вниз — сквозь все каменные пролёты и этажи прямо в котёл чьего-то зелья в подземелье. Вот бы так и произошло — по крайней мере сваренное кихёново сердце так бы не истерило. Он облизывает пересохшие губы и бегает глазами по лицу Хосока, пытаясь прочесть его выражение, но видит только жалость. Он жалеет его. Хосоку стыдно и ж а л ь противного Кихёна. — О ч-чём ты? Ничего не случилось… — Кихён понимает, что его враньё бесполезно — как минимум, его выдают напяленные на нос очки, явно он не мог собираться в них спать дальше. Между ног всё ещё неуютно мокро, и он ёжится от этих ощущений, что замечает Хосок, мимолётно целует опухшие губы и аккуратно сажает Кихёна к себе в объятия. — Всё хорошо, слышишь? Всё хорошо, Кихён-и, — он гладит его по волосам и невесомо роняет поцелуи на губы, — ничего страшного не произошло, я люблю тебя, ты замечательный. Кихён мотает головой и прячется в надплечье Хосока, очки мешаются, да и вообще уже запотели и заляпались, нога Хосока случайно касается позорного кихёнового низа, и у него уже не остаётся сил на бессмысленное притворство, просто вжимается пальцами в оголенную кожу талии Хосока и бормочет извинения: — Прости, мне так стыдно, это ужасно, я всё пойму, если ты… — Что? — Хосок перебивает и тянет лицо Кихёна вверх за подбородок. — Если я что? — Бросишь меня, — шёпотом стыдливо выговаривает Кихён, даже не видя выражения лица Хосока из-за запотевших стёкол. — Ты глупый, что ли? — мягко. Хосок снимает ненужные очки и зачёсывает назад слипшуюся чёлку, целует лоб. — Что вообще за мысли такие? — Я только что… только… я тебя… — Кихён не может выговорить комкающиеся в горле слова и сдаётся, беспомощно опуская уголки губ. Он сдвигает со своих бёдер одеяло, ожидая, что ну вот теперь Хосок посмеется над ним или поморщится, вот прямо сейчас будет та точка, после которой возврата не окажется. Их отношения были слишком идеальными, чтобы оказаться правдой, и вот сейчас Хосок поймёт, какой он извращенец и больной человек. Вот сейчас- Хосок прикрывает глаза и устало качает головой: — Ничего страшного, я же говорю, — он натягивает одеяло обратно, — прикройся пока, а то замёрзнешь, глупый. — Прости… — Да перестань извиняться, я прошу тебя, — Хосок обнимает тёплое лицо ладонями и нежно гладит пальцами скулы. — Какой же ты у меня глупенький. Ничего страшного. То, что с тобой происходит, это абсолютно нормально. Кихён жмурится и льнёт к родным касаниям. Сердце понемногу успокаивается, но ему по-прежнему ужасно стыдно. — Давай ты сходишь пока в душ… — Хосок тянется к изножью кровати и хватает свою футболку. — Надень пока её, а то… Хосок осекается, но Кихён понимает и так, вспоминая, как по-идиотски вытирал Хосока от собственного семени футболкой, не додумавшись даже воспользоваться салфетками. Хосок тянет край его одежды наверх, помогая снять, и, пока Кихён не надел новую, которая ему будет чуть ли не по колено, целует маняще выпирающую ключицу. — Спасибо, — шепчет Кихён и аккуратно выбирается из объятий Хосока, чтобы и правда улизнуть в душ. Под горячими струями воды он чувствует себя ни капельки не лучше, мечтая только утечь в слив вместе с водой и своим позором. Можно, конечно, было бы наложить на Хосока лёгкую версию заклятия забвения или подлить ему в обед подходящее зелье, но это будет ещё более позорно, особенно, если Кихён где-то налажает — а рисковать здоровьем Хосока он не собирается. Пытается отдраить с себя жёсткой мочалкой налипший вместе с потом стыд и проводит в душе, пожалуй, непозволительно много времени, боясь идти обратно. Ведь без продолжения разговора скорее всего не обойдётся. Когда он всё-таки возвращается, то обнаруживает, что Хосок поменял постельное бельё и проветрил комнату, и если ещё минуту назад Кихён как будто уже окончательно успокоился, то теперь тревога накатывает с новой силой, и его значительно потряхивает. — Кихён-и, — Хосок садится на кровати и дует губы, — иди ко мне. Он раскидывает руки для объятий, и Кихён неловко устраивается на хосоковых бёдрах. Сглатывает, ловя тёплый взгляд. — Ты такой красивый. Хосок искренне любуется посвежевшим Кихёном, который выглядит гораздо лучше, чем во время раннеутренней лихорадки. Зачёсывает назад влажные волосы, отмечая, что корни уже отросли и, может быть, их стоит подкрасить. Не может сдержаться, чтобы не поцеловать, и ласково проводит языком по краешку губы, прося разрешения, и получает его, увлекая Кихёна в ленивый поцелуй и крепко прижимая к себе. — Кихён-и… — Давай забудем, пожалуйста, — Кихён отстраняется и смотрит с мольбой, нервно облизывая губы. — Пожалуйста. — Я просто хотел сказать, что это абсолютно естественная реакция организма и тебе не стоит этого стыдиться. Хосок поджимает губы, грустно изучая лицо Кихёна. — Правда? — в груди что-то ёкает, и голос опять дрожит. Кихён ненавидит себя за эту слабость, но когда Хосок так смотрит, он не может ничего с собой поделать. — Конечно! — он восклицает, приправляя свой ответ улыбкой, пытаясь приободрить Кихёна, но не встречает ответной реакции и добавляет, посерьёзнев: — Ты не знал? — Я думал… — Кихён перебирает пальцы Хосока в своих руках и опускает взгляд, — я думал со мной что-то не так, думал, я нездоров. Что я грязный… Хосок даже задыхается от этих слов: — Да нет же! — он легонько встряхивает его за плечи, возвращая внимание к себе. — Ты с чего это вообще взял? — Я не знаю… — Ты мог спросить у меня, Кихён-а. Он лишь прикусывает нижнюю губу и качает головой: нет, не мог. — Милый, — Хосок кладёт руки Кихёну на талию, — мы же подростки. Это всё абсолютно нормально. Знаешь, гормоны, эмоции, новые впечатления, в том числе… — он сглатывает, начиная сам уже волноваться, — романтические и сексуальные. Ты абсолютно здоров. Ты суперски здоров и прекрасен, Кихён, всё замечательно, и ты замечателен. Кихён краснеет и тушуется, стесняясь собственной эмоциональности и реакций, даже если это правда — и они абсолютно естественны. Ему хочется быть сильнее рядом с Хосоком, и он правда старается, но каждый раз это стремление рушится карточным домиком из-за беспричинного волнения на грани паники, что порой хочется просто убежать. И ведь вроде всё нормально, когда они просто рядом и обыденно мило проводят время вместе, но чуть речь заходит о чём-то более интимном, Кихёна будто подменяют, и он ненавидит это. Очевидно, причина в строгости на грани помешательства у родителей — они и так были разочарованы попаданием сына на Хаффлпафф, когда все в семье были чистокровными слизеринцами, но это только начало списка всех косяков Кихёна по жизни, и если однажды он увидит разочарование ещё и в глазах любимого человека, то точно не выдержит. Ведь он и так знает, что он неправильный. Он ошибка. Он как сломанная игрушка, и никакой безукоризненной учёбой и студенческой активностью не удаётся это заглушить. Он правда бы хотел быть с Хосоком наедине таким же, как когда он наедине с учебниками, но так, вероятно, не получится никогда. Он будет только плохой, испуганной, поверженной собственными переживаниями и назойливыми голосами родственников в голове версией Кихёна. Хосок замолкает, замечая, что мыслями Кихён уже где-то далеко, и крепко прижимает его к себе, одаривая поцелуями влажные волосы и нежную кожу. — Не нервничай, пожалуйста, — он шепчет на ухо, — ты всегда можешь проговорить со мной все переживания, которые тебя гложут, какими бы стыдными, неловкими и тяжёлыми они тебе бы ни казались, ладно? — Кихён едва заметно кивает. — Если хочешь, мы можем сегодня сходить в библиотеку и покопаться в медицинских справочниках, например. Если, конечно, тебе будет комфортно. Может, найдём какую-нибудь информацию, и ты убедишься, что ты абсолютно нормален, если не веришь мне. — Я верю… — глухо, в шею, — А у тебя тоже? Ну, бывает… вот так… — Кихён спрашивает с надеждой, и весь его заново выстроенный мир мгновенно рушится, когда Хосок отрицательно мычит. Хосок целует напоследок висок Кихёна и отстраняется, заглядывая ему в глаза. — Послушай, — нервно облизывается и сглатывает, очевидно волнуется и краснеет не меньше Кихёна. — Я как бы… Чтобы такого не случалось, а оно случалось бы, потому что ты мне чертовски часто снишься, я часто сам себе помогаю руками. Это правда может снизить риск возникновения подобного... Поэтому… Хэй, ну ты чего опять? Хосок обеспокоенно касается кихёнового лица, когда оно снова оказывается залитым краской, и теперь Кихёна самого начинает мелко потряхивать, будто он вот-вот разревётся. — Боже, я не хотел тебя расстроить, что я сказал не так? — Всё хорошо, я просто… Кихён жмурится, стараясь не заплакать. Истерика, умело отброшенная с утра Хосоком, снова нагоняет, и теперь с двойной силой, потому что очередной позор меньше, чем за два часа, он просто не переживёт. Он даже не решается двигаться, боясь обнаружить себя, но хосоково «боже», произнесённое с придыханием, говорит само за себя. — Прости, пожалуйста, это выходит случайно, я не знаю, что со мной такое, мне так жаль, — тараторит Кихён, что Хосок уже сам не выдерживает и утихомиривает его единственным действенным способом — целует. Аккуратно укладывает Кихёна на подушку, не прекращая ласкать своим языком его, и нависает над ним: растрепанным, в неглаженной жёлто-чёрной рубашке в клетку, возбуждённым и слишком сегодня чувствительным. Кихён опять не сдерживает слёзы, будь они прокляты, и хочется только умереть на месте. — Чш-ш, Кихён-а, — Хосок сцеловывает влагу с лица Кихёна и тесно прижимается, касаясь его возбуждения своим, показывая, что всё правда нормально, — не плачь, пожалуйста, всё замечательно, и лучше некуда. — Нет-нет-нет-нет. — Да, Кихён-и, да, — Хосок упирается и опускается поцелуями ниже, расстёгивает ворот рубашки и зализывает кусочек кожи, — ты так возбуждаешь, ты сносишь мне крышу. Он не расстёгивает рубашку до конца, но задирает её снизу и целует плоский живот, потихоньку покусывая и аккуратно стягивая фланелевые штаны с бельём: Кихён очень и очень возбуждён, и Хосок в восторге от этого. Он оттягивает крайнюю плоть и касается головки языком, а Кихён теряется. Ничего не понимает под градом тёплых касаний Хосока и нежных слов, но по привычке подаётся вперёд, к родным ласкам, плывёт под его руками и плавится жаром его шершавого языка, впитывает в себя касания пальцев в интимных зонах и ёрзает бёдрами. — Кихён-а. Кихён приподнимается на локтях, чтобы заглянуть в лицо Хосоку, только оторвавшегося от его члена с потёкшей слюной и его, кихёновым, предэякулятом. Он готов кончить уже от одного этого вида. — Попроси меня. — О чём? — Как во сне. Кихёну понадобилось несколько секунд, чтобы осознать просьбу, а потом волна жара снова сшибает его. А Хосок смотрит так уверенно, так обезоруживающе… Он всё слышал. Он знает, что Кихёну снилось. — Хосок-а-а, — Кихён тихо стонет и запрокидывает голову, когда губы снова обхватывают головку и язык щекочет устьице, — быстрее.