Какие тайны скрывает гостиная Хаффлпаффа

Всё началось с первого занятия по Изучению Древних Рун на шестом курсе, когда профессор Бабблинг попросила студентов разбиться на пары для выполнения семестрового проекта, и Хосок уж было обрадовался такой новости, подтолкнув Кихёна коленкой под партой, но она тут же добавила: — Пару должны составлять студенты с разных факультетов. Кажется, вздох разочарования Хосока слышали даже в директорском кабинете, но, вполне вероятно, Кихён наоборот в тайне обрадовался возможности делать задание с кем-то пополам, а не целиком за двоих. Так или иначе, Хосоку пришлось прицепиться к своему единственному умному (после Кихёна, конечно) другу с Рейвенкло — Чангюну, ну а Кихёну даже договариваться со слизеринцем Минхёком было необязательно — об их дружбе, скреплённой обязанностями старост и изданием «Хогвартского Вестника», которым заправляют они вдвоём, буквально ходят легенды. И если раньше Хосока это ни капли не напрягало, ну вот ни на миллиметр, да и ревнивым человеком он себя не считал, то теперь, уже второй месяц подряд наблюдая, как Кихён кормит его «Прости, мы хотели с Минхёком встретиться, обсудить новый метод дешифровки» или «Давай мы завтра поговорим, а то Минхёк обещал показать редкое издание «Магических иероглифов и логограмм», так интересно!», а при этом пресловутое завтра никогда не наступает, Хосок уже здорово нервничает. Скучает ведь по Кихёну как-никак. Они и так пол-лета не виделись, даже списываться получалось и то еле-еле — родители Кихёна с большим презрением относятся к Хосоку из-за его «нечистых кровей», но ему хоть и всё равно, в принципе, не с ними Хосоку встречаться, а вот то, что они половину писем просто-напросто отбирают, это уже проблема. И вот теперь, с первых же дней сентября у Кихёна слишком-много-дел-прости-Хосок-давай-позже. И он всё понимает, и, конечно, помнит, что Древние Руны любимый предмет Кихёна, и вообще тот в восторге от возможности собственноручно переводить древний документ и оформлять перевод, а потом ещё старостины дела, и газета, и всё-всё-всё понятно, но- — Хён, да поговори ж ты уже с ним об этом, — не выдерживает однажды Чангюн, — чего ты кота за хвост тянешь. Они сидят на трибунах поля для квиддича и ждут очереди тренировки команды Хаффлпаффа. Вернее сказать, очереди-то ждут Хосок и его команда, занявшая места неподалёку, а Чангюн с ним просто за компанию от скуки. На нём надета форменная мантия и до носа намотан серебристо-синий шарф — холодно ведь нынче, а Хосок дрожит, уже переодевшийся в хаффлпаффскую форму и даже не подумавший прихватить с собой куртку или что потеплее, а то, что на дворе уже середина октября, его не смущало. До сих пор. — Я не знаю, как ему сказать, это же до крайности глупо, — Хосок вздыхает и трёт переносицу, постукивая пятками по деревянной перекладине. — Так и скажи. Прямо. Кихён, такие дела, мне кажется, мы стали очень мало общаться, но ты вроде как мой парень, так что давай решать этот вопрос. — Но у него же дела, как я так могу… я же всё понимаю, он занят. — Если бы ты понимал, то не жаловался мне на это второй месяц подряд, — подмечает Чангюн и закатывает глаза. Он не сердится на Хосока, вовсе нет, он всё понимает, а ещё он понимает, что у Хосока беда с выражением своих переживаний в отношениях. — А ты ревнуешь его конкретно к Минхёку. Ты правда думаешь, что он способен на измену? — Да нет же! — возмущается Хосок. Он доверяет Кихёну безоговорочно. — Просто обидно… что он так вот, не вспоминает совсем обо мне. — Откуда тебе знать, что не вспоминает? Ты спрашивал, хён? Может он так торопится все дела сделать, чтобы потом, ближе к каникулам, у вас было свободное время? — выдвигает другое предположение Чангюн. Хосок поправляет наколенники и ёжится от внезапного потока ветра, скользнувшего под ворот формы. Скорей бы уже сесть на метлу и начать тренировку, а то сидеть без дела действительно слишком холодно. — Не думаю, что ты прав. У него всегда есть чем заняться, ему же всё интересно, везде влезает. Только я… видимо, не особо интересен, — Хосока вдруг прошибает холодный пот, и он резко поворачивается к Чангюну, — как думаешь, может, он хочет меня бросить, поэтому так отдалился? — Он разве избегает контакта с тобой всегда и везде или вы всё-таки находите время уединиться? — Находим… — Хосок краснеет. — А когда вы вместе, он выглядит отстранённым? — Нет… — Он первый к тебе проявляет внимание? — Да, но… — Хосок не успевает договорить, как его тут же окликает Хёну — вратарь их команды — и сообщает, что поле свободно. — Прости, мне надо идти. Спасибо за разговор, Чангюн-а. — Хён, — Чангюн говорит напоследок, хватая его руку, — всё будет хорошо. Не думаю, что ты ему разонравился или типа того. Лучше просто поговори с ним. «Лучше просто поговори с ним» звучит как отличный совет, которому Хосок искренне собирается последовать в тот же вечер, занимаясь с Кихёном, но каждый раз, как он уже готов открыть рот, в горле встаёт ком. В итоге, всё, о чём они говорят, — это задание по трансфигурации на завтра и прошедшая тренировка Хосока («Прости, что не смог прийти сегодня посмотреть, как обычно. Мы с Минхёком готовили новую статью», а Хосок в ответ думает лишь, а когда было это «обычно», если Кихён в этом учебном году ни разу не посещал его тренировки). А потом всё плавно перекатывается в недолгие объятия и разбредание по своим кроватям в комнате — как и всегда в последнее время. Кихён не выглядит чем-то встревоженным, а в его глазах читается «ну ты же понимаешь, да, у нас дела, не сердись и не грусти, пожалуйста, мы ещё выделим время», но Хосоку нужно это время здесь и сейчас, пока он не сошёл с ума. То ли удача ему подворачивается, то ли чёрт на левом плече подталкивает на сомнительные поступки, но однажды, листая книгу по зельеварению, он натыкается на рецепт, который обычно не изучается на уроках, — напиток вражды. Он, в общем-то, довольно прост, Хосок даже припоминает, что все нужные ингредиенты есть и у него самого, да и готовится быстро; единственное, о чём надо побеспокоиться — это частичка ДНК того, с кем надо рассорить пьющего зелье. И мысль об этом эликсире оседает в голове неприятным навязчивым грузом. Он не спрашивает совета у Чангюна — почему-то кажется, что тот будет его отговаривать. И прав будет, конечно: Хосок вроде бы понимает, что нехорошо так поступать, но как-то само собой получается, и во внеклассное время уединяется, чтобы его приготовить. К тому же, кажется, и получается всё, как надо, — и цвет, а вернее, его отсутствие, и запах, и консистенция, что Хосок даже удивляется этому, и в смешанных чувствах переливает жидкость в несколько пузырьков. Он размышляет ещё неделю, а стеклянный пузырёк, безвылазно прячущийся в кармане его мантии, прожигает в чёрной ткани дыру. Хосок умом понимает, что это всё как-то нехорошо, но что ум перед сердцем, когда он ловит сияющий взгляд Кихёна в сторону Минхёка в момент бурного обсуждения чего-то в коридоре перед занятием, а Хосок стоит, как неприкаянный, поодаль. Неужели Кихён не замечает? Неужели он не понимает, как это задевает, как это всё неправильно? Они друзья — только и всего, но Хосок-то — нечто большее, так почему же Кихён смотрит на него вечно утомлённым и тяжёлым взглядом, а Минхёку улыбается своей самой яркой улыбкой — в которую и влюбился когда-то без оглядки Хосок. Он недолго думает на обеде через пару часов, когда обида всё ещё туманит мысли, и быстро достаёт пузырёк, едва Кихён отворачивается что-то объяснить Ёнсон. Уже вот-вот собирается подмешать прозрачное содержимое в кихёнов кубок, но мешкается и всё-таки передумывает за секунду до того, как оборачивается Кихён. Всего одно мгновение — и хрупкий звон неосторожно разбитого о каменный пол стекла привлекает к Хосоку внимание всех сидящих рядом, но страшнее этого только одно: ошарашенный взгляд Кихёна. — Ч-что… — он хмурится, — что это было? Хосок мечется взглядом по лицам, проклиная свою неуклюжесть. От испуга сердце колотится и щёки пылают как шапка на воре. Под ногами хрустят остатки колбочки, и кто-то изумлённо заглядывает под стол посмотреть. — Хосок-а, что ты разбил? — Ёнсон выглядывает из-за плеча Кихёна, контрастируя своим искренним детским любопытством с сосредоточенным выражением лица Кихёна, в глазах которого читается гораздо больше понимания, чем Хосоку хотелось бы. Хосок не отвечает, и напряжение между ними растёт, готовое вот-вот лопнуть чересчур натянутой струной и обжечь острыми краями сердца обоих. — Не ходи за мной, — через время, подумав, произносит Кихён, собирает вещи и быстро выскакивает из-за стола, а Хосок бросается следом. — Погоди! — он ловит тонкое запястье уже в коридоре и разворачивает Кихёна к себе. Чего ты добивался, Ли Хосок? Теперь у Кихёна на лице выражение не только привычной усталости, но и разочарования, смешанного с болью от предательства. — Что это было, Хосок? — он спрашивает твёрдо, стараясь скрыть дрожь в голосе, хотя удаётся отстойно. — Ничего, я просто… я всё объясню. — Скажи честно. — Феликс фелицис, — Хосок пытается ляпнуть наугад, потому что правда уничтожит Кихёна, — у тебя сегодня сдача проекта, вот я и… — Не ври, — он качает головой и перебивает. Смотрит сосредоточенно, а желваки ходят от напряжения. — Кихён… — умоляюще произносит Хосок. Кихён прикрывает глаза и глубоко выдыхает, стискивая зубы. Выдёргивает свою руку из хватки Хосока и отступает. — Ты делаешь себе только хуже. Вряд ли ты меня отравить пытался, но и это точно не удача была. Что ты хотел сделать? — Напиток вражды… — Хосок шепчет, не дыша, растворяясь под взглядом округлившихся от неприятного недоумения лисьих глаз. — Ты слишком много времени проводишь с Минхёком, а обо мне… — Ты серьёзно хотел поссорить меня с Минхёком? Таким гнусным способом? — Кихён злится не на шутку, а Хосок мечтает трансгрессировать отсюда прочь, потому что дрожащий от гнева голос Кихёна — это страшно и больно одновременно. — Я соскучился- — Ты мог просто сказать! — Ты был слишком увлечён, что не замечал ничего вокруг, — Хосок слабо защищается, путаясь в словах, и роет себе могилу ещё глубже. Кихён возмущённо приоткрывает рот, словно хочет чем-то парировать, но обрывает себя и вместо этого произносит ровно и чётко: — Не подходи ко мне больше. — Но Кихён!.. Кихён мотает головой, будто отмахиваясь от Хосока как от назойливой мухи, и уходит, оставляя его наедине со своими оправданиями. Ты здорово облажался, Ли Хосок. Это первое, что произносит Чангюн, выслушав историю Хосока, и, конечно же, он прав. Хосок места себе не находит, выхаживая кругами по коридору перед Чангюном под молчаливым осуждающим взглядом друга. Говорить ничего не требуется: оба знают, что Хосок поступил отстойно и не подумал хотя бы одной клеткой своего мозга, а теперь Кихён растерял наверняка всё доверие к некогда любимому человеку, и это не удивительно. Хосок вдруг обессиленно падает на пол у стены, ударяясь затылком, и прикрывает глаза, сдерживая слёзы. Сердце заходится от паники, когда он думает о произошедшем за обедом, а в горле стоит отвратительно колючий ком, который хочется выцарапать из себя ногтями. Ему страшно. Он слишком любит Кихёна, чтобы вот так по-идиотски его потерять. — А не надо было ему подмешивать всякую дрянь, — замечает Чангюн. Оказывается, Хосок сказал свои мысли вслух. — Я не подмешал же… — он вяло протестует и чешет крыло носа. Отчего-то ощущение, будто под кожей ползают миллионы муравьёв, но это всего лишь отвратительно навязчивая тревога. — Но ты собирался. И тупо спалился. Ты понимаешь, что об этом уже полкурса говорит? — Серьёзно? Хосок приоткрывает глаза и смотрит из-под ресниц: Чангюн выглядит более, чем серьёзно. А ещё он явно раздражён и недоволен поступком друга, хотя и старается его поддержать. — А я буду врать? — И что говорят? — Что на месте Кихёна они бы тебя нахер послали, и прочат вам конец отношений. — Какое им вообще дело? Хосок зло выдергивает полу мантии из-под ноги и хмурится. — Всем есть дело до всего, Хосок-а. А тебе бы позаботиться о своих делах, а не о других людях, — меланхолично замечает Чангюн и отклеивается от подоконника напротив, — я пойду заниматься, а ты лучше подумай, как всё исправить. Это не похоже на случай, когда Хосок по глупости забыл отправить кихёнову сову его родителям, а того потом на весь обеденный зал отчитал громовещатель, и они поссорились. Или когда ругались на почве учёбы или других недопониманий. Тогда всё было по-другому. Кихён всё равно к нему тянулся, даже если гордо играл в молчанку, но внимание к Хосоку не переставал проявлять. Казалось, они были не разлей вода и могли пережить любые неприятности. Но теперь Хосок не находит в своих учебниках подброшенные записки, место за партой рядом с ним пустует, а на обеде Кихён всегда подсаживается к Хёну, неожиданно сдружившись с ним. Обида гложет всё нутро, но хуже того — практически физически ощутимая неприязнь Кихёна к тому, кого он любил и на которого он теперь даже смотреть не может, и от этого хочется выть и лезть на стенку, ну или биться головой о дубовый стол. Как будто это поможет. Хосок пытается поговорить в библиотеке через неделю. Редкий случай, когда удаётся выхватить Кихёна из суеты, окружающей его. Он занимается один, сосредоточенно покусывая кончик пера и то и дело поправляя сползающие на блестящий кончик носа очки. Хосоку хочется умыть его уставшее лицо, поцеловать искусанные губы и попросить больше не совать в рот перо, которое не отличается стерильностью, но продраться через возникшую между ними бетонную стену едва ли возможно. Руки неуёмно дрожат, что приходится их пихнуть в карманы, когда Хосок выходит из-за стеллажа и приближается к Кихёну. — Привет, — он роняет, останавливаясь перед столом, и встречается со взглядом удивлённых глаз, в которых сразу же рисуется что-то недоброе. Кихён молчит. — Я хотел поговорить с тобой. Можно?.. Пожалуйста. — А нам есть о чём говорить? — у Кихёна в голосе сталь, и Хосоку становится неуютно. Он ёжится как от холода, хотя в помещении довольно тепло, и не узнаёт своего скромного и неловкого хаффлпаффца Кихёна за этими слоями обиды. — Я должен объяснить… — Ну, попробуй, — Кихён вопросительно вскидывает брови и откладывает перо в чернильницу, — я слушаю. Хосоку чудится, будто он сдаёт экзамен лично директору, а не извиняется перед своим парнем (?). — Я… — Хосок облизывает пересохшие губы и нервно сглатывает под серьёзным взглядом, собираясь с мыслями. — Я очень виноват перед тобой. Я не буду оправдываться, это глупо, и мне стыдно, в том числе за то, что я сначала соврал тебе о том, что было в том пузырьке. Просто… ты так много проводил времени с Минхёком, и совершенно забыл про меня, я не знал, что делать и как вернуть тебя, я… это было так тупо. — Ты что, думал, что я с Минхёком на стороне встречаюсь? — перебивает Кихён, недоверчиво хмурясь. — Ты так мне не доверяешь? — Нет, нет, Кихён, это неправда, я доверяю тебе. — И именно поэтому ты решил подлить мне самодельное зелье сомнительного качества, чтобы поссорить меня с Минхёком, — заключает Кихён. — От большого доверия. Понятно. Он захлопывает учебник и начинает собираться, чтобы уйти, показывая, что дальше общаться не намерен. — Кихён, я просто не подумал, я- — Ты мог меня отравить. — Я не собирался этого делать! — Но ты, — Кихён встаёт и закидывает собранную сумку на плечо, — потратил время и ресурсы, чтобы приготовить это варево, не зная, какой эффект оно произведёт. То, что ты хотя бы подумал об этом вместо того, чтобы прийти ко мне и сказать «Кихён, так и так, мне кажется, мы отдалились, давай решать эту проблему», уже говорит само за себя, Хосок, — произносит Кихён, подходя вплотную. У Хосока дух захватывает: он уже так давно не видел его лицо вблизи, и пальцы сами тянутся к знакомым родинкам, хоть им и не суждено достичь цели. — Я понимаю, если бы это была просто безвредная ревность. Но ты… Хотел в тайне что-то мне подлить. Даже если бы и правда этого не сделал в конечном итоге, изначально ты собирался. Скажи только честно на этот раз: ты правда допускал мысль, что у меня какие-то романтические чувства к Минхёку? Хосок вытирает вспотевшие ладони о ткань мантии, понимая, что сам себя загнал в тупик. — Я бы не так сказал… — Ты даже теперь увиливаешь? — Ладно, признаю! — Хосок выпаливает и резко поднимает глаза. — Да, это так, я думал, что я уже тебе разонравился, и в Минхёке ты нашёл что-то большее, а теперь просто не знаешь, как со мной расстаться, поэтому и отдаляешься постепенно. Но это не значит, что я тебе не доверяю, я просто тревожился за наше будущее. Кихён смотрит с секунду непроницаемым взглядом и отворачивается. Когда он уходит, Хосок уже не пробует его догнать, зная, что будет только хуже. Но хуже становится в любом случае: когда свой отсчёт начинает вторая неделя без Кихёна, становится до тошноты одиноко. Это всё? Конец? Они только недавно разобрались в своих чувствах, а уже так скоро подошли к краю? Или это Хосок их подвёл туда? Сон теперь не идёт, и Хосок всё чаще начинает засиживаться у камина гостиной, занимаясь вдвойне усерднее, потому что без помощи Кихёна всё вдруг стало гораздо сложнее. Он задумывается о том, что, возможно, воспринимал присутствие Кихёна как должное. Как будто так и должно быть всегда, что тот будет исправлять его ошибки и находить нужные страницы в учебниках до скончания времён, ведь он делал это с первого курса, и Хосоку даже в голову не приходило, что может быть иначе, и может случиться так, что нельзя будет дёрнуть за рукав сидящего рядом Кихёна и спросить, а что требуется от него в этом задании. Но всё это ерунда по сравнению с тем, что Хосок не может поцеловать Кихёна в аккуратно выпирающую челюстную косточку под ухом, а потом заговорщицки хихикнуть от того, как покраснеет и заворчит Кихён. Не может вынуть из его задеревеневших от неизмененного положения и холода пальцев перо и поцеловать каждую костяшку, мягко разминая уставшие суставы. Не может забраться к нему в кровать, пока все спят, чтобы прогнать навязчивые кошмары, которые иногда преследуют Кихёна. За эти дни он несколько раз слышал, как Кихён во сне тихо стонал, а это явно были не эротические сны, и слезливо шептал что-то. Хосоку так хотелось забраться к нему под одеяло, убрать с лица влажные волосы и поцеловать в лоб, поглаживая по спине и расслабляя, пока Кихён не успокоится. Но теперь, опять засидевшись почти до рассветных лучей, Хосок зло комкает очередной листок с неудавшимся извинением и бросает его в огонь. Прошло уже больше двух недель, и он ужасно устал от постоянно сжатого в тревоге и чувстве вины сердца, он устал от не покидающего его тошнотворного чувства страха: что Кихён подойдёт к нему первый, не позволив нормально извиниться и загладить вину, и прекратит эти отношения, ставшие недо. Как будто его кошмар решает стать явью, и на лестнице, ведущей в спальни, внезапно слышатся тихие шаги. Он оборачивается: это и правда Кихён. Уставший, невыспавшийся, волосы торчком, пижамная рубашка съехала с плеча, а штанины волочатся по полу — на полпути Кихён немного подтягивает резинку штанов и, подойдя к дивану, на котором сидит Хосок, спрашивает: — Можно присесть? Хосок завороженно кивает и наблюдает, как Кихён забирается с ногами в противоположный угол и кладёт подбородок на острые коленки. Хосоку неясно его выражение лица: он о чём-то думает, и больше смерти страшно, что думает он о (не)логичном завершении их больше чем просто дружбы. — Ты совсем плохо спишь, — Кихён бормочет, нарушая хрустящую углями в камине тишину. — Угу. — Как учёба? — он косится на сваленные в кучу учебники и куски пергамента, перепачканные кляксами. — Не очень… — Хосок отвечает честно. Разговор получается какой-то глупый, будто они ходят вокруг да около чего-то более важного и существенного, но не знают, как к этому подступиться. — Понятно… А мы с Минхёком доделали наш проект. Хосок смотрит на него вопросительно: и что это значит. Кихён покусывает внутреннюю сторону нижней губы, но взгляд не отводит. Глаза как-то странно поблёскивают в тёплом освещении. — Теперь мы сможем больше времени проводить вместе, — наконец он решается сказать. — Что? — Хосок не понимает и машинально подаётся в сторону Кихёна, но тут же одёргивает себя: не так быстро. — Ты так удивлён… — шепчет Кихён и склоняет голову на бок, опираясь щекой на коленку. Очки немного перекашиваются, и это выглядит мило. — Я думал, ты… — Расстанусь с тобой? Хосок сглатывает неприятно вставший в горле ком и кивает. — Но я же люблю тебя… — Кихён вздыхает, отталкивается руками и пересаживается ближе к Хосоку, так, что почти касается теперь ступнями его бедра и заглядывает в лицо. — Кихён… — Хосок не выдерживает этого напряжения и всхлипывает, вытирая увлажнившиеся глаза кулаком, готовый вот-вот разрыдаться. Голос предательски дрожит, когда он заговаривает дальше, и Хосоку хочется то ли ударить себя по лицу, успокойся, тряпка, то ли спрятаться в объятия Кихёна и выреветь все накопившиеся от невыносимого ожидания слёзы. — Прости меня, пожалуйста, Кихён-а… Всё, что я делал до этого — это находил себе оправдания, своему поступку, своим мыслям, я должен был просто поговорить, но каждый раз трусил и выбрал наиболее глупый путь. Но я правда не могу без тебя, Кихён, я как будто физически задыхаюсь, прости меня, пожалуйста, я тебя прошу, я никогда больше не причиню тебе такую боль, пожалуйста, дай мне ещё один шанс. Но если… Если ты не чувствуешь себя в безопасности рядом со мной… если… Хосок захлёбывается словами и замолкает, в панике пряча лицо в ладонях. Сначала он ненавидит себя за то, что не смог договорить, если ты на самом деле не чувствуешь себя в безопасности рядом со мной, то я беспрекословно отпущу тебя и больше никогда не заговорю с тобой, тебе будет лучше без меня. Потом ему страшно, что Кихён ничего не отвечает, и вдруг он передумал, а сейчас поднимется и уйдёт. Но когда рук Хосока осторожно касаются прохладные пальцы, он вздрагивает. — Посмотри на меня, пожалуйста, — совсем рядом, около уха. Он послушно отнимает лицо от ладоней и смотрит воспалёнными глазами на встревоженное лицо напротив. Причудливые тени бегают по коже Кихёна, оттеняя её естественную текстуру, и пускают блики на очках. Кихён обнимает ладонями разгорячённое лицо и успокаивающе гладит скулы большими пальцами, как бы шепча чшшш, всё будет хорошо. — Я был очень обижен, что ты так сделал, — Кихён начинает осторожно, — хотя в глубине души я всё равно знал, что ты это не со зла. Но тебе не было нужды ревновать к Минхёку, правда, он не более, чем друг, и никогда не интересовал меня в этом плане. Я просто слишком увлёкся нашими проектами и позабыл о времени для нас… Я тоже виноват, и я не должен был скидывать на тебя всю вину. Мы оба виноваты, Хосок-а. Я на тебя зла не держу… Я очень сильно скучал, на самом деле, — Кихён пропускает короткую улыбку и вновь делается серьёзным. — Ты можешь меня простить? Что я- Хосок не даёт Кихёну договорить и просто сгребает его в свои объятия, прижимая к сердцу как нечто самое дорогое, что у него есть в жизни. Шепчет миллионы глупостей вроде «я так сильно по тебе скучал», и «без тебя невыносим даже час времени», и «я думал это конец, но я бы не выдержал», а Кихён мягко смеётся и обнимает влажную от волнения шею, садится поудобнее на бёдра, будто бы слепленные специально для него. Целует висок, ухо, шею и трётся о кожу кончиком носа, отправляя Хосока на седьмое небо от счастье. Хосок только молится, чтобы Кихён не увидел сейчас, как предательски потекли по его лицу слёзы. Ну не мог он по своей дурости так потерять Кихена. Просто не мог.