Гнездо грифона

Конец солиса 9.04 Века Дракона. Киркволльское Наместничество. Окрестности замка Эн       Истекали последние жаркие деньки соун'вун'исе'ман. Впереди уже маячил Фуналис – праздник шемлен, который знаменовал собой приход осени.       На крохотной полянке посреди чащи леса Планасен стоял крупный рогач. Едва видимый за рогами красного оленя, сидящий на нем Махариэль наблюдал за клановой колонной. Из круглого тоннеля в стене леса выныривали один за другим аравели. В единый миг промелькнув мимо, пересекали полянку и скрывались в таком же тоннеле на другой ее стороне.       Лицо Махариэля озаряла довольная улыбка. За фургонами тянулся ароматный запах вяленой рыбы. Больше месяца клан простоял на берегу Недремлющего моря, занимаясь ловлей идущего на нерест лосося и заготовкой юколы. Улов в нынешнем году оказался на редкость удачным. Все кладовые аравелей были заполнены доверху, поэтому для оставшихся запасов пришлось выделить отдельный фургон.       Клан шел к виммаркским предгорьям. Впереди был месяц алас`мамае`ман, который шемы называют матриналисом. Эльфы недаром дали ему такое название. Именно в это время Алас`мамае – Мать-земля – одаряет всех своими плодами. Грибы, орехи, каштаны, желуди, дикие плодовые – всего этого в предгорьях хватало с избытком. Эльфы даже в эпоху Долов не тревожили Алас`мамае плугом. Кланы всегда жили тем, что она рождала самостоятельно, занимаясь собирательством. Правда, долийцы хотя и отдавались на волю природы в вопросе пропитания, но не отказывались от возможности слегка улучшить ее ради собственной пользы. Едва ли не все дубовые, плодовые и ореховые леса Тедаса выращены именно ими.       Мимо промелькнул аравель Хранителя и его семьи. Адайя сидела на облучке, правила галлами. Махариэль успел поймать улыбку, озарившую лицо жены, когда она его увидела. И сразу же в памяти всплыло то сумасшествие, что охватило их при встрече.       Клан не дождался отряда, возвращающегося из Кендерлена. Маретари увела его к морю. Один летний день путины кормил клан целую зимнюю неделю. Отряд догонял уходящих соклановцев до самого берега Недремлющего моря. Две полные недели они были в разлуке. Многие даже решили, что Хранитель погиб в своей авантюре со снятием проклятия с Белвейнского Дола и уже не вернется.       Уменьшившийся по численности отряд исхудавших, пообтрепавшихся приключенцев, вступив под охранный купол, двигался по стоянке, рождая волны радости. Увидевшие их первыми эльфята, заполошно голося, разбежались сообщать об этом всем. Мужчины спешно гнали пироги к берегу, так и не вытащив расставленные сети, женщины побросали стирку, готовку и разделку лосося. Старухи выносили из аравелей малышей. Клан встречал своего амелана.       Адайя стояла у их аравеля над корытом для стирки, смотрела на мужа, и из ее глаз потоком текли слезы. Махариэль, улыбаясь любимой, зашагал в её сторону. Одним движением руки он сгрёб её в свои объятия, заставляя выронить недостиранные пеленки Терона и раствориться в жарком поцелуе. Одним мигом она заскочила на него, оплетая ногами и, захватив лицо в плен ладоней, осыпала поцелуями. Он еле удержался, чтобы не подхватить ее за бедра, задрать подол и опрокинуть на стол…       Перед глазами все плыло, растворялось – оставив только ее, единственную, желанную до сумасшествия. Хранитель открыл дверь аравеля пинком, занес жену внутрь. Она застонала хрипло и жалобно, вцепилась ему в волосы, провела шершавой от мозолей ладонью по спине. Подхватив Адайю за бедра, Махариэль шагнул к кровати, упал вместе с ней. Пальцы путались в ремнях, завязках, пряжках, хотелось разорвать их, скорее избавиться от одежды.       Заставив себя разжать пальцы, он скользнул ладонями ей под платье, по восхитительно нежной коже, поймал одной рукой грудь, другой помассировал ямочку на пояснице. От запаха Адайи сладко кружилась голова – она пахла терпким соком диких яблок. Вздыхала, прогибалась под его руками и подставляла губам обнаженные плечи, ключицы, запястья.       – Адайя… ма венан… – шептал он, укладывая ее и выпутываясь из мантии. – Ма`арлат… – выдыхал ей в рот, вздрагивая от касания жадных рук к голой коже.       Последние ремешки мантии он разорвал руками и зубами, не в силах больше терпеть, подмял – она стонала, рычала и металась под ним, терлась всем телом, искала ладонью его член… нашла. Махариэль выгнулся, задохнувшись острым наслаждением, одним рывком содрал остатки платья и толкнулся внутрь, еще, и еще, и кровь билась в ушах, сердце заходилось:       – Еще, эмма лат… еще, эмм`аша… еще…       Она вскрикивала в ответ, в такт каждому толчку, вонзилась ногтями в скользкие от пота плечи, запрокидывала голову, подставляя горло его поцелуям.       – Махариэль! Харри… – выкрикнула его имя, сладко до судороги, до потери себя. Сжалась, притягивая его к себе, кусая плечо.       – Адайя! – выдохнул он, растворяясь в ней, в своем свете, в своем венан`ара.       Все дальнейшее перемешалось, как в горячке: руки, губы, стоны, укусы, сладкие судороги… И огонь – жаркий, согревающий до самых костей огонь! Кажется, он стонал и шептал несусветные глупости. Кажется, Адайя кончила несколько раз. На седьмом – или восьмом? – остатки самоконтроля закончились, и Махариэль с криком выплеснулся в нее. Руки подломились… он перекатился на бок и, не отпуская Адайю, в блаженстве зажмурил глаза.       – Харри… Ты не уснул? – тихонько спросила Адайя, согревая дыханием его висок, и, потянув на себя край скомканной простыни, попыталась устроиться на его плече, как на подушке. – Нам нельзя сейчас любиться. Я могу понести, а еще слишком рано после родов.       – Родится девочка, назовем в честь твоего отца – Сураной, – мечтательно произнес Махариэль, так и не открыв глаз. – Сурана Адайя Сабрэ… звучит!       Он очнулся от воспоминаний и снова уставился на проносящиеся мимо аравели. Мда… сумасшествие пришло и растаяло. Адайя не понесла. Может, это и к лучшему…

***

      Обычно, следуя к берегу Недремлющего моря или возвращаясь зимовать на север, клан пересекал горы Виммарк через перевал возле Расколотой горы. К западным отрогам ходили только охотничьи отряды. В этом году, за время, пока клан занимался заготовкой даров Алас`мамае в предгорьях леса Планасен, охотничьи отряды получили задание отыскать удобный перевал именно в западной части гор. Потому что на их северных склонах находились подаренные долийцам виконтом Кедра кайтенские угодья.       Выход из затруднения с налогами придумали на Совете клана. На новых землях решили созвать малый арлатвен, пригласив все кланы, кочующие в ближайших окрестностях. Владеть землями в одиночку клан был не в состоянии. Как и сразу отказываться от привычных мест кочевок. На арлатвене Махариэль планировал решить, как использовать открывшиеся возможности. И частично переложить бремя налогов на другие кланы. Гонцов отослали еще в самом начале путины, хоть и рисковали недобрать юколы. Но, видимо, Туэланен приглянулось дело с кайтенскими землями, и они решили не допустить голода у Сабрэ, загнав в их сети лосося больше обычного.       Удобную для стоянки клана поляну нашли, только подобравшись совсем близко к замку Эн. Крепость с развевающими на башнях флагами была хорошо видна с холма, за которым спрятался долийский лагерь. Расположенная в отдалённых западных отрогах Виммаркских гор, она стояла, врезанная в склон горы. Окружающие ее леса были густы и зелены, реки, текущие в скалистых берегах, быстры и полноводны. Виверны, охраняющие свою территорию, воинственно рычали в вышине красноватых скал. Очевидно, в родных дебрях эти звери считали себя грозными противниками.       Судя по флагам, замок был обитаем. Но вот деревни возле него выглядели заброшенными. Поля заросли ежевикой, сорняками и древесной молодью. Сложенные из камней изгороди вокруг окруженных соснами пастбищ обветшали и местами осыпались. И ни одной струйки дыма или собачьего лая. Лишь небольшой табунок лошадей, по всей видимости, уже одичавших. Хозяин местных земель совсем забросил хозяйство.       Сюда, в предгорья клан пришел не только с заботами о хлебе насущном. В начале осени началась, пожалуй, самая важная страда клана – сбор веридиума…       Разведчики донесли, что виммарский орех уже поспел и сыплется на землю, а виверны отъедаются перед тем, как впасть в спячку на зиму. Тут, в западном Виммарке эти недодраконы являлись главной опасностью. На них любили устраивать охоту лорды шемлен. Виверны могли пощекотать нервы охочим до подобных забав людям. От драконов они отличались полным отсутствием интеллекта, двумя парами конечностей против трех пар у драконов.       Сами по себе виверны были бесполезны – вонючее мясо и труднообрабатываемая кожа, запах которой даже после тщательной обработки ничем нельзя было перебить. Но в начале осени виверны охотились на панголин – некрупных звероящеров, живущих в предгорьях Виммаркских гор небольшими стайками.       Панголин – покрытый крепчайшей роговой чешуей зверь – большую часть года был практически неубиваем. Роговые пластины мало того, что ничем нельзя было пробить, так они еще и обладали эффектом хамелеона – приобретали окраску окружающей местности, маскируя зверьков от хищников. И только ранней осенью у панголин наступал сезон линьки. Старые роговые пластины отваливались, обнажая почти белую, хорошо видимую издалека кожу, а на их месте вырастали новые. Именно в это время на них и охотились виверны.       У элвен с незапамятных времен с панголинами сложилось что-то вроде симбиоза. Эльфы вставали на защиту беззащитных зверушек в сезон их линьки, а те позволяли собирать их чешую прямо с тела. Ибо именно собранная до того, как она отвалилась, чешуя представляла наибольшую ценность. Это и был один из самых охраняемых секретов долийцев.       Из мелких, необработанных чешуек изготавливались доспехи для долийских легковооруженных воинов – следопытов, лучников, охотников. Необработанная чешуя сохраняла эффект хамелеона, но ее было так мало, что в год удавалось изготовить всего комплектов пять доспехов и доставалась она, естественно, самым лучшим из долийцев, которых выявляли во время специально устраиваемых для этого состязаний.       Все крупные пластины подвергались специальной обработке – непродолжительное время вываривались, отчего они становились пластичными, как глина, и из них можно было лепить фигуры любой формы. В дальнейшем их вымачивали в простом солевом растворе, и они приобретали зеленый цвет, теряли маскировочные свойства и возвращали несокрушимость первоначальной чешуи панголин. Эти пластины шли на изготовление пластинчатой брони для воинов. В Долах именно цвет этой брони дал название знаменитому ордену – Изумрудные рыцари.       Кроме этих двух первосортных видов чешуи, эльфы собирали еще некоторое количество чешуек, которые отваливались и терялись во время линьки панголин. Они считались ресурсом второго сорта – из них эльфы варили клей для изготовления боевых составных луков или продавали другим народам под названием веридиум.

***

      Сабрэ недолго занимались обустройством стоянки, аравели вскоре опустели. В лагере остались лишь старики со старухами под командой Пайвела и Сарел с одной звездой охотников для охраны. Пайвел пересчитывал мешки с желудями и орехами, прикидывая, хватит ли собранного до нового урожая. Сарел же с престарелыми помощниками вели постоянную борьбу с мышами и белками, стремящимися ухватить кусочек на дармовщинку из разложенного богатства. По всему лагерю было растянуто полотно, на котором сохли порезанными на дольки яблоки, дикая хурма, курага и другие плоды, которым предстояло стать сухофруктами. Весь остальной клан ушел к скалам собирать веридиум.       Яркое утреннее солнце заливало все вокруг ослепительным светом. Адайя ушла на работу вместе со всеми, положив сына в длинный короб, сплетенный из липового лыка, и подвесив его себе на спину. Из короба торчала голова Терона, который с любопытством таращил огромные синие глазенки. Работы было много, и к ней все относились с большой ответственностью, так как знали, что ввиду отсутствия у клана металла чешуя панголина – почти единственный материал для изготовления надежных доспехов.       Придя на место, Адайя подвесила короб с ребенком на дерево и отправилась работать. Впрочем, Терон был не один. На соседних деревьях висели такие же короба с грудничками. Кто спал, а кто с интересом поглядывал по сторонам. Никто из малышей не кричал. Спокойно сидели они в твердых лубочных коробах, устланных внутри мягким мхом, и только поворачивали головенки из стороны в сторону.       В этих детях слишком силен был инстинкт, заставлявший их вести себя тихо даже в этом неудобном положении. Долгие века вырабатывался этот инстинкт. Постоянные кочевки, перемещения с места на место повышали вероятность встречи с враждебными шемленами или просто с хищниками. И малейший шум мог выдать врагам их присутствие. Надо было таиться, надо было скрываться, и нельзя было позволить детям кричать. Враг мог обнаружить их присутствие, мог напасть. И грудные дети приучились молчать. Они молчали так же, как дети куропатки или лисицы, которые при приближении опасности привыкают затаиваться под листиком или за кустом и не шевелиться, даже если бы на них наступили.       Конечно, младенцев не бросили в лесу одних. За всем этим детсадом приглядывала старшая сестра Махариэля Халевун*. Устроившись между корнями дерева, она крутила колесо самопрялки, вытягивая из кудели тонкую хлопковую нить. Рядом с матерью, сосредоточенно насупив брови, сучила нить пятилетняя Варанья. Правда, прялка у нее была простая, и нить выходила не совсем ровная.       Голоса занятых работой женщин отдалялись, звучали все глуше в глубине леса. Все дальше и дальше от детей. Постепенно в осеннем лесу воцарилась тишина, нарушаемая лишь жужжанием самопрялки да шуршанием мышей в опавших листьях.       Горные виммаркские медведи, отъевшие осенью жирные бока на орехах и дикорастущих фруктах, довольно ленивы. Но все же не лишены свойственного косолапым любопытства. Развешенные по нижним ветвям деревьев короба привлекли внимание медвежонка-трехлетки, всего лето назад прогнанного матерью-медведицей, когда у нее появились новые детки – пара маленьких медвежат. Поднявшись на задние лапы и разинув пасть, он принялся рассматривать необычные предметы. Зверь почуял привлекательный запах молока и решился подобраться ближе. Вот он приблизился вплотную к ребятам и жадно поглядывает на то, что так лакомо пахнет. А из коробов сверкают не меньшим любопытством чьи-то глазенки. Зеленые, карие, а у одного даже синие.       Медведь обхватил лапами короб синеглазки и с любопытством сунул в него нос. Когда что-то большое, холодное и мокрое ткнулось Терону прямо в лицо, он очень испугался. И тут же расплакался во весь голос, зовя на помощь мать с отцом. От неожиданности медведь выпустил короб и уселся на задницу, не понимая, что там так орет. Короб упал на землю. К счастью, опавшая листва смягчила удар, но тональность крика изменилась, приобретя визгливые нотки. Это медведю не понравилось. Он даже попытался прикрыть уши лапами, что не особенно помогло. Происходящее уже начало злить косолапого. Он недовольно взрыкнул, но это только ухудшило дело – к воплям Терона сразу же присоединился целый хор из других развешанных по деревьям коробов.       Халевун чуть не подпрыгнула от неожиданности. Ей уже третий день нездоровилось, и она сама вызвалась присматривать за младенцами. Минувшие три дня все было спокойно, а тут вдруг такой рев.       – Мае, йорво! Йорво! – испуганно закричала Варанья, выронив прялку.       Халевун уже и сама увидела непрошенного мохнатого гостя. Она подхватила дочь и подсадила ее на нижние ветви дерева:       – Забирайся повыше и не вздумай слазить вниз!       Схватив лук, эльфийка принялась кричать и размахивать руками, чтобы отвлечь на себя медведя и заставить его отойти от коробов с детьми. Стрелять она опасалась. С одной стрелы ей его не убить – не такой уж хороший она стрелок, чтобы попасть в глаз. А раненый зверь мог разъяриться и натворить дел.       – Варанья, зови отца! Он где-то рядом должен лозу резать!       Но девчонке не надо было подсказывать. Она итак уже верещала от страха за мать на пол-леса.       Терат обрезал тонкие ветви орешника, чтобы наплести корзин. Скоро начнет спадать жара, и после дождей в лесах пойдут грибы. Слух уловил тихий треск кустов, и на полянку вышла широкорогая красавица лань. Раздувая ноздри, она настороженно покачивала тонкими ушами взад-вперед, продолжая жевать, но готовая рвануть в лес при малейшем подозрительном звуке.       «А вот и ужин пришел…» – подумал Терат, осторожно потянувшись к луку за спиной.       Лань, в конце концов, успокоилась и опустила голову к земле, продолжая пастись. Терат наложил стрелу. Его босые ноги чувствовали опавшие листья, прохладные после утреннего дождя. Слабый ветерок шумел вокруг, маскируя звук натягиваемой тетивы. Он глубоко вздохнул, прицеливаясь за лопатку, чтобы свалить лань одной стрелой.       И тут кто-то закричал. Лань, оттолкнувшись всеми четырьмя ногами, одним прыжком скрылась между стволов деревьев. Терат несколько мгновений разочарованно смотрел ей вслед, а потом, прислушавшись, узнал голос дочери. И побежал на звук со всей возможной скоростью.       Увидев косолапого, Терат сориентировался мгновенно. Он запрыгнул на дерево и принялся быстро перепрыгивать с ветки на ветку, пока не оказался позади зверя.       – Хали, лезь на дерево и перевешивай короба с детьми выше, а я буду отвлекать, – крикнул он жене.       А потом спустил легины и помочился прямо на морду медведя. Эта выходка возмутила зверя до глубины медвежьей души. Взревев, он встал на дыбы и попытался достать обидчика когтями, но они рассекли лишь воздух.       – Эй, увалень… достань меня! – кричал Терат, вертя перед носом зверя голыми пятками, пока тот ревел и рассекал своими огромными когтями воздух прямо под его ногами.       Халевун, ловко подхватив с земли короб с верещащим Тероном, полезла на дерево и повесила его так высоко, чтоб не достал медведь. А потом, приглядывая за зверем, спустилась за другими коробами с детьми.       Хоть Терат и пытался увести медведя дальше в лес, но тот зорко следил за тылами и увидел спустившуюся на землю за очередным ребенком Халевун. И развернулся, чтобы ее атаковать. За что тут же получил стрелу в задницу от Терата. Этого уже косолапый стерпеть не смог и в ярости бросился за охотником. Он попытался забраться на дерево, на котором тот находился, но Терат ловко перескочил на другое. Медведь охватил тонкий ствол лапами и захотел стряхнуть с него обидчика, раскачав дерево. Терат успел зацепиться за ветки и удержаться от падения.       Наконец, с высоты своего расположения он смог разглядеть, что Халевун подняла всех детей в безопасное место.       – Хали, стреляем вместе! – крикнул Терат жене. – Да благословит Андруил наши стрелы!       Оба лука тренькнули почти разом. Стрела Терата влетела прямо в распахнутую пасть медведя и, пробив нижнюю челюсть, застряла в ней. Стрела Халевун попала зверю за ухо. А вот это уже очень не понравилось лохматому визитеру, и он попытался сбежать. Но Терат не хотел оставлять раненое и очень опасное животное умирать от ран неизвестно где. Вытащив кинжал, он упал на широкую спину зверя прямо за его лопатки. И когда медведь повернул голову, чтобы стряхнуть с себя охотника, он изо всех сил вонзил клинок в шею зверя и, соскочив со спины, откатился в сторону.       Терат встретился взглядом с лесным хозяином, наблюдая за тем, как глаза зверя стремительно блекнут. Из последних сил медведь попытался выдавить из себя грозный рык, но из горла раздалось лишь бульканье, а из пасти потоком хлынула кровь. Он сделал шаг к своему врагу, потом еще один. Терат попятился, собирая ногами лесную подстилку. Но наступление длилось недолго – раненый зверь споткнулся о припорошенный палой листвой корень, рухнул наземь и с последним кровавым хрипом затих.       Терат облегченно вздохнул. Он неуверенно поднялся на ноги и вытащил кинжал из горла медведя, осторожно вытирая его о комок мягкого мха. Он устало вложил лезвие в ножны и повернулся к жене:       – Сегодня на ужин у клана дил`йорво.

***

      Махариэль поглядывал в небо с опаской – он ожидал нападения виверн. Их враждебно окрашенные ауры ощущались вверху, на скалах, возвышающихся над лесом. Решив найти жену, он вышел на полянку и увидел Адайю в обществе своей сестры – Маретари. Женщины обирали чешую с небольшого по размеру панголина. Зверек спал под чарами сна, наложенными Маретари, и во сне щурился от удовольствия, подставляя под руки эльфиек то один, то другой бок…       Прислушавшись, Махариэль услышал тихий разговор, который они вели между собой.       – Сестренка, тебя что-то беспокоит? Я же вижу, что ты уже давно ходишь сама не своя. Расскажи, что тебя мучает. Мы ведь всегда делились друг с другом самым сокровенным.       – Знаешь, Маретари… – неуверенно начала Адайя, сомневаясь в том, нужно ли озвучивать свои переживания. – Махариэль в сыне души не чает. Все время проводит с ним… Нет, не это меня беспокоит, – она вздохнула, а затем, понизив голос, продолжила: – Мне кажется, что его мечта о том, что Терон будет магом, постепенно превращается в манию… Я хорошо помню, что ты сказала, когда Терон родился. «В клан пришел сильный охотник», – вот твои слова, Маретари. Скажи, это твое предположение или ты точно знаешь?       – Я хорошо вижу ауру твоего сына, сестренка. В нем очень сильны нити Восприятия и Эмпатии. Это значит, что твой сын будет отличным следопытом и разведчиком. Хорошим охотником или торговцем. А еще его очень трудно будет обмануть. Но вот нитей Силы в его ауре я не вижу, – Маретари покачала головой. – Я могу ошибаться, ведь когда родился наш младший брат Ванель, у него в ауре тоже не было нитей Силы. Они проявились, когда ему исполнилось три года, а его Дар проснулся в семь лет. Тут прямая зависимость – чем позже проявляются нити Силы в ауре, тем позднее просыпается Дар, и тем слабее будет маг. Давай дождемся, когда Терону исполнится хотя бы пять. Тогда станет понятно – будет ли он магом…       – Значит, надежда еще есть… – произнесла Адайя, чуть расслабив напрягшиеся плечи.       – Все в руках Туэланен, сестренка, – не стала сильно ее обнадеживать Маретари. – Меня другое беспокоит: твой сын начал свой путь в этом мире с приключения. Очень опасного приключения – родиться почти под стенами замка шемленского виконта. А потом сразу же второе приключение… да еще и это имя – Терон.       – Наша жизнь полна опасностей, что тут удивительного? И что не так с именем?       – Знаешь, тут, в Виммарских горах, есть скалы, которые притягивают железные предметы. Те просто прилипают к камню и висят на них, не падая на землю. И гилан`дассан* возле этих скал всегда сбивается с верного направления на север. Знаешь, как называют эти скалы?       – Ты начинаешь меня пугать…       – Тер`оймун, вот как. А «Терон» это сокращенное от «Тероймунин». Обычно это переводят как «Тот, у кого золотая душа». Но тебе не кажется странным схожесть этого имени с названием скал?       – Не совсем тебя поняла… – вновь напряглась Адайя. – К чему это ты клонишь?       – Я боюсь, что имя определило судьбу твоего сына. Он, как сбившаяся стрелка гилан`дассан, будет вести окружающих к неприятностям и приключениям, которые будут притягиваться к нему, как те магнитные скалы притягивают железо. Приключениям на свою голову или… задницу.       По лицу Адайи пронеслась тень страха, которую сразу же сменили нотки гнева. Приблизившись вплотную к сестре, она прошипела ей в ухо:       – Послушай, сестренка… Какой бы Терон ни был – это мой сын. Это сын Махариэля. И если я узнаю, что ты распространяешь свои вздорные вымыслы о нем, то я за себя не отвечаю…       – ВОЗДУХ!!! Даур`натхаан! – крик часового отвлек Махариэля от разговора эльфиек. – Бейте резанами* по крыльям!       С верхушки скалы, широко расставив крылья, падала виверна. Женщины метнулись в укрытие под деревья, а в нападающую бестию полетели стрелы часовых. Летающий ящер, набравший скорость в падении на цель, с размаху врезался в выставленный Махариэлем щит и продавил его. Но на землю рядом со все еще спящим панголином упала уже только его тушка, изрядно сдобренная стрелами.       – Нападать в одиночку на такую толпу. У этих тварей совсем нет чувства самосохранения что ли?.. – удивленно пробормотал Махариэль, пнув труп виверны.       – Ну вот, что я говорила… – прошептала себе под нос Маретари, – нападение виверны впервые за то время, как я у Сабрэ стала саамелан. И кто после этого скажет, что в клане не появился притягиватель неприятностей?       Адайя опять нахмурилась. Она не особо поверила старшей сестре, хотя всегда доверяла ей во всем остальном. Но после нападения виверны мысли снова вернулись к ее неприятным домыслам.       «Даже если это и так, мы справимся! Туэланен не допустят ничего плохого».       Возбуждение скоротечного боя схлынуло, но из леса продолжали доноситься тревожные крики.       – Даэлин, Нариэль, что там еще происходит? Еще один даур`натхаан? – крикнул дозорным Махариэль.       Из-под елки, где пряталась Адайя с сестрой, раздался обеспокоенный возглас:       – Терон!..       И мимо Махариэля промелькнула сжимающая лук жена. Маретари явно достаточно накрутила сегодня сестру своими речами, чтобы та всерьез испугалась за сына.

***

      Терат достал стрелы из туши медведя прежде, чем приступить к свежеванию и снятию шкуры. Это была утомительная и грязная работа. Но в четыре руки она продвигалась довольно быстро. Варанья крутилась рядом, помогая-мешая родителям. Трогала своими маленькими пальчиками длинные медвежьи когти, залезла даже в пасть, схватив зверя за острый клык. Родители не препятствовали малышке в этом деле, ведь теперь медведь был совершенно не опасен.       – Сшить тебе из шкуры спальник, ашален? – спросил Терат дочь.       – Тепую? – спросила Варанья, – Не… жако спать будет…       – Ну, так зимой же холодно, снег кругом. А ты в тепле сны о лете смотреть будешь, – попытался убедить ее отец.       – Лето зимой? Тода ладно… Только шейте бофую, чтобы вдвоем спать, – пролепетала малышка.       – Решила жениха привести? Не рановато ли? – усмехнулся Терат.       – Не… вот одите мне батика, с ним лето смотеть буду во сне.       Халевун внезапно прекратила снимать шкуру и встала, выронив разделочный нож.       – Хали? – озабоченно спросил Терат жену. – Что случилось? Ты бледная очень.       Она не ответила, но зажала рот окровавленной рукой и, резко отвернувшись, скрылась в кустах. А на поляне как-то вдруг значительно прибавилось народу. С озабоченным взглядом выскочила Адайя. Настороженно высматривая возможные опасности, меж деревьев скользили тенями клановые охотники. Степенно переставляя посохи, пришли Махариэль и Маретари.       – Что тут произошло?.. Йорво напал?.. Дети не пострадали?.. Терон?!.. А где Халевун? – посыпались вопросы от пришедших.       И в этот момент сквозь рой голосов прорвались звуки рвоты. Халевун вышла из кустов, вытирая рот, и, подняв нож, продолжила разделку туши.       – Ара серанна-ма… Не знаю, что на меня нашло.       Махариэль понимающе переглянулся с Маретари.       – Может, тебе стоит отдохнуть? Посиди немного, – предложил Терат жене. – Тебя беспокоят эта кровь и кишки?       – Нет, все нормально. – Халевун казалась смущенной. – Я в порядке. Меня просто мутит немного, вот и все…       – Возможно, я не все понимаю, – заметил Махариэль, поглядывая в сторону хлопотавшей над сыном жены, – но я видел, как ты, асамалин, свежевала множество туш добычи. И тебя никогда раньше не тошнило при этом. Полагаю, что вас с Тератом уместно поздравить.       – Хм… как давно у тебя не было кровей, Халевун? – встряла в разговор Маретари, мгновением ранее закончившая осматривать младенцев.       – Она сказала, что с ней все в порядке, – нахмурился Терат. – Перестаньте ее пытать.       – Конечно, конечно… – ухмыляясь, ответил Махариэль. – Если мы можем что-то для вас сделать, дай нам знать.       – Уже вторую луну… – пробормотала смущенно молчавшая до этого Халевун.       – О чем вы все тут говорите? – Терат в замешательстве переводил взгляд с одного на другого.       Руки Маретари засветились, и по телу Халевун пробежала волна магии диагностического заклинания.       – Да, действительно стоит поздравить. Если я не ошибаюсь, у вас мальчик, – прокомментировала Маретари то, что увидела.       – Ишален? – растерянно пробормотал Терат, наконец-то все поняв.       – Лето! Лето! – радостно запрыгала вокруг матери Варанья.**

***

**Примечание от автора: О Фенрисе и Варанье       Из игры нам ничего неизвестно о происхождении и родителях Фенриса-Лето и его сестры Вараньи. Так почему бы им не быть долийцами и близкими родственниками Терону Сабрэ?