Белоснежка

      

Und vielleicht, vielleicht, vielleicht

      

Denkst du auch mal an mich

      

Gib uns Zeit, gib uns Zeit

      

Bevor meine Welt in dir zerbricht ©

                                  Тихо открылась дверь частной палаты элитной медицинской клиники на северо-западе Вегаса.              Киари Мансури неслышной тенью проскользнул в тускло освещенную уютную комнату. В центре стояла огромная медкапсула новейшего образца. Панорамное окно тридцать пятого этажа выходило на далекий залитый огнями центр. Рядом с капсулой стояли две широкие застеленные хрустящим накрахмаленным бельем кровати и огромный стол. Вдоль стен разместились шкафы с бесшумными раздвижными дверцами и множеством полок.              В углу на двухэтажной лежанке свернулся черный комок спрессованной шерсти непонятного происхождения. При ближайшем рассмотрении пятно оказалось померанским шпицем с огромными печальными глазами. Люцифер почти не плакал, просто грустно и одиноко сидел здесь с того момента, когда бессознательного папу привезли сюда на высокой каталке. Страшный мужчина, который вопил на него за сожранный тюль, принес его сюда и оставил малыша одного в тишине огромной вип-палаты на последнем этаже клиники. Люцифер подумывал тоненько взвизгнуть, чтобы папа встал и взял его на ручки. Но папа лежал без движения в большой белой коробке и почему-то не вставал, хотя его сыночку хотелось есть и играться.              Увидев знакомое лицо друга Энтони, Люцифер сначала радостно завилял хвостом, а после трусливо сжался в своей лежанке. Он бы поздоровался с ним, но было слишком страшно. Киари подошел к малышу и взял его на ручки.              Тот жалобно пискнул.              – Потерпи, – прошептал спортивный менеджер Энтони и прижал мелко дрожащее горячее тельце к себе. Щенку было всего два месяца. Ему сильно хотелось плакать. – Скоро он проснется.              В белоснежной медкапсуле лежал полностью обнаженный, перевитый проводами и катетерами бессознательный Энтони. Он выглядел бледнее, чем обычно, под глазами залегли темные тени. От нежных персиковых щек отхлынул румянец. Разорванные губы были аккуратно зашиты саморассасывающимися швами. Гематомы по всему телу налились и горели болезненными ярко-красными отметинами. Медикаменты держали его на грани липкого, мучительного сна. Киари знал, что ему было очень больно. Прямо сейчас машина залечивала страшные травмы, нанесенные Джесом, и легкая седация лишь притупляла ощущения, но не глушила их полностью. Энтони был неженкой, он тяжело переносил любую боль. В дни болезней он пил таблетки сразу же, не видя смысла мучаться от мигрени или растяжения связок. Киари с состраданием смотрел на заострившиеся черты его все еще привлекательного лица. Это было самое тяжелое поражение Энтони за всю его спортивную карьеру. Даже три нокаута в проигранных до этого боях не могли сравниться с тем, через что монстр по имени Джес Рэмси провел его лучшего друга сегодня. У него было сломано запястье, повреждена печень, сотрясение мозга средней степени тяжести и разрыв грудино-ключично-сосцевидной мышцы шеи. Панель указывала на растяжения некоторых мышц и связок, глубокую рваную рану на нижней губе и небольшую трещину в ребре. Позвоночник, к счастью, не пострадал, хотя после страшного накинутого болевого, который Джес намеренно задержал несмотря на агонию сдавшегося Энтони, Киари ждал перелома шеи.              Врожденная гибкость Белоснежки спасла его от реанимации и полугодового простоя. После боя Энтони с огромным трудом поднялся на ноги и в слезах выполз из клетки сам. На последних морально-волевых он дополз до раздевалки, где наконец потерял сознание и изломанной зареванной куклой рухнул на кафельный белоснежный пол, залив его своей кровью. Его команда умоляла своего бойца одуматься и позволить увезти себя на носилках. Капризный Энтони истерично выкрикнул, что лучше сдохнет, и сжав зубы вслепую от боли скрылся с глаз любопытных зрителей на своих ногах.              Он никогда бы не дал Джесу насладиться таким унизительным зрелищем.              Киари Мансури было страшно. Не потому, что машина оценивала уровень повреждений его спортсмена как сорок процентов, где сто были абсолютной смертью.              Он с замиранием сердца ждал, когда Энтони проснется.              Люцифер тихонечко тявкнул. Киари закрыл его маленький рот ладонью. Энтони мучался от боли, он это знал, но та все равно переносилась легче во сне.              Он с игрушечным шпицем на руках подошел к капсуле.              Как же глупо. Как больно. Отлично вел поединок, несколько раз хорошо и чувствительно попал. Джес сам едва держался, он был вымотан и сдох бы через две несчастные минуты. Что это было? Слишком поверил в себя? Расслабился, устал, утратил бдительность? А может, все шло по плану Энтони, но Джес неожиданно для их команды сумел перехватить инициативу и пробить соперника сквозь крохотную брешь в идеально отшлифованной защите?…              Киари тяжело вздохнул.              Они ведь столько раз умоляли его не идти в размен. Отстреляться на дальней дистанции, отсидеться в глухой обороне. Сыграть как контрпанчер, не лезть на рожон. Бернард обещал ему, что в случае стратегически скучного боя и ничейного результата звание лидера сборной вернется к его законному обладателю. Это было выгодно им обоим, выгодно для спонсоров, для фанатов более медийно раскрученного Галлахера. Это был почти идеальный план – беречь силы и отстреливаться от более низкого Джеса без сближений. Их ставка прошла бы, и судьи, придерживаясь политики партии, вынесли бы вердикт в пользу фаворита Бернарда и спортсмена Киари.              Но нет же. Только не в случае Энтони. В ответ на тактичное предложение Киари и всей команды он взвился как укушенная в жопу ящерица. Развопился, закатил им скандал и обвинил их в трусости. Спорить с Энтони было себе дороже. Переубедить его не получалось даже у бывшего лидера сборной Яна, а тот мог ломать таких упрямых баранов, как Джес, Гефест, Андерсен и им подобных. Энтони можно было как следует отлупить, запереть в раздевалке после окончания тренировок, но и тогда это глупое гордое животное не сломалось бы, не поменяло своего драгоценного мнения. Бернард преподнес ему очень дорогой и ценный судейский подарок, а Энтони с фырканьем от него отказался, объявив, что натянет Джеса в равной драке и протрет его вонючей жопой весь октагон.              Натянул. Конечно.              Энтони медленно пошевелился. Задел сломанное запястье, скривился от боли и приоткрыл подернутые мутной светло-зеленой пленкой глаза. Его взгляд не выражал ничего. Он пока не понял. Не проснулся. Не вспомнил, почему оказался здесь и почему так адски болело все его изломанное, выпотрошенное мясником Джесом тело.              Киари нажал кнопку, и верхняя панель капсулы медленно отъехала. Энтони вздрогнул от холода. В комнате было тепло, но все силы его организма были брошены на регенерацию повреждений. Киари положил прохладную ладонь ему на лоб. Друга очень сильно лихорадило.              – Добавь мне седацию, – хрипло попросил Энтони. Его голос звучал надломлено и глухо.              Тот развернулся, чтобы спросить разрешения у лечащего врача. Энтони на удивление быстро перехватил его ладонь здоровой рукой.              – Киари, – прошипел он. – Не надо ни у кого спрашивать.              Его друг покачал головой, с состраданием глядя на пропитавшиеся кровью швы на губе.              – Эни, это может быть опасно.              Энтони посмотрел на него очень выразительным пристальным взглядом.              “Не надо. Никого. Спрашивать”.              – Я знаю, что он скажет, – безнадежно прошептал Галлахер. Все тело выламывало в лютых приступах накатывающей и отступающей боли. Его тошнило, кружилась голова. Хотелось выдрать из вен катетеры, через силу встать, разбежаться и проломить собой окно палаты. Разом оборвать эти невыносимые мучения. Вылететь с тридцать пятого этажа и красиво закончить этот позорный день и всю свою бессмысленную позорную жизнь.              – Что надо потерпеть одну ночь, – продолжил Энтони, с трудом перебарывая тошноту. Из-за швов его речь звучала смазанно, словно он был под дозой очень сильного кайфа. От пульсирующей боли зрачки сузились и всю радужку его воспаленных глаз затопила яркая малахитовая зелень. – Что больше седацию нельзя. Им так сказали по протоколу… А я сейчас сдохну, – со злым беспомощным отчаянием выдохнул Энтони и задержал дыхание, когда машина приступила к введению стволовых клеток в пораженные зоны. Перед глазами заплясали красно-желтые молнии, сердце забилось чаще. Он знал, ему подавали местный наркоз, машина не могла ошибаться, но он просто больше не мог, и горло сдавливало от яростных попыток сдержать крик вместе с рвотой. Киари зажмурился, сдавил холодные пальцы друга. Он словно чувствовал эту боль вместе с ним, он знал, через что проходил сейчас раздавленный физически и морально Энтони.              Но нарушить предписания врача не мог.              Киари мягко стиснул его ладонь и твердо покачал головой.              – Нет, солнце мое. Это и так огромная нагрузка на нервную систему. Я могу попросить врача перевести тебя на старый протокол. Но давать или не давать тебе еще седацию, решит только он.              – Киари… – зло и вместе с тем соблазнительно протянул Энтони. – Будь солнышком… Будь зайкой. Пожалуйста, я же немногого от тебя прошу. Хочешь – я тебе достану любые наркотики. Самые дорогие, самые новые. Которые без вреда и привыкания. Я могу принести тебе любые лекарства, бесплатно. Только умоляю, не говори врачу. Это жестоко...              Зрение понемногу возвращалось, и на руках у друга он увидел маленький черный комочек. Комочек смотрел на него большими испуганными глазками-бусинками и печально похрюкивал. Сердце Энтони неверяще дрогнуло.              Папа…              Неужели выбил разрешение у врачей, чтобы принести ему сюда его недособаку?              – Нет.              – Я подарю тебе Теслу закрытой коллекции. Или Ламборджини. Ты же давно о ней мечтал.              В прекрасных зеленых глазах Энтони горела такая страстная, обреченная мольба, что сердце Киари обливалось кровью. Он чувствовал себя человеком, который посреди ночи выгоняет маленького ребенка на мороз. Который отбирает последние деньги у бабушки. Который…              – Прости меня. Я должен посоветоваться с врачом.              – Я сейчас сдохну. Мне никогда еще не было так плохо, – при очередном наплыве боли Энтони сдавил руку друга сильнее. Тот закусил губу, но ничем не выдал себя.              – Тогда я попрошу врача перевести тебя на старый протокол, – кивнул Мансури, вырвал руку и быстро повернулся, чтобы выйти из палаты. Люцифер сразу же заполз к нему на плечо и оттуда умоляюще воззрился на папу.              – Нет! – яростно выкрикнул Энтони и зажмурился от пронзившей нижнюю губу ослепительной острой вспышки. Киари остановился. – Я не хочу этот дебильный старый протокол, – взвинченно бросил он. – Я не хочу ждать три месяца, твою мать, как ты не понимаешь! Я выдержу эту ночь, если ты, сука, просто увеличишь мне седацию!              – Нет, – ровно повторил его агент. – Я отвечаю за твое здоровье, истеричка.              – Так я и прошу тебя позаботиться о моем здоровье!! – резко заорал Энтони. Черный комочек на руках у Киари вздрогнул всем тельцем и испуганно заскулил. – Если ты на несчастные полчаса добавишь мне эти сраные полкубика, я не сдохну от этого, придурок!              Швы у него на губах разошлись. Из глубокого разрыва снова хлынула горячая ярко-алая кровь.              Киари зажмурился и нажал кнопку экстренного вызова личного лечащего врача Энтони.              – Бесишь меня, сука! – надрывно крикнул тот и зашелся в приступе удушающего кашля. Травмированное ребро дало о себе знать новой порцией режущей боли под сердцем. – Если бы ты знал, что я чувствую, – сквозь кашель задушенно просипел он. – Ненавижу...              В палату вошел врач. Это был полный невысокий человек средних лет с полностью седыми волосами. Несмотря на плотно сжатые губы и сдвинутые к переносице брови, взгляд его был внимательным и открытым. Он подошел к капсуле и укоризненно, но сочувственно посмотрел на измученного пациента.              – Добейте меня уже, – прорычал Энтони. В его ярких зеленых глазах горел яростный вызов.              – Боюсь, в таком случае нам придется объясняться с твоим отцом, – виновато развел руками врач. Киари незаметно отошел к дальней кровати и устроился на мягком матрасе. На часах было без четверти два. Ему очень хотелось спать. Впереди его ждала насыщенная бессонная ночь, и нельзя было ни на секунду сомкнуть глаза.              Они находились на тридцатом пятом этаже. Он, конечно, не сомневался в прочности стекла, но…              Он и в Энтони никогда не сомневался.              – Ты издеваешься, что ли?! – врач включил верхнее освещение в капсуле и начал готовить инструменты для наложения новых швов. Энтони зажмурился. – Или отец специально просил побольше меня мучить?!              – Несомненно, так, Энтони, – с той же невозмутимостью ответил врач. – А как вы думали, за что еще он нам платит?              Он незаметно увеличил концентрацию анестетика.              – Бога ради, перестаньте истерить как в детстве и дайте губе хоть немного зажить. Чем меньше вы будете открывать рот, тем быстрее ткани схватятся и зарастут.              – Идите нахрен!              – Всенепременно. После того, как приведу вашу дражайшую тушку в относительно товарный вид. В который по счету раз? Двадцатый?... Ваш отец беспокоится о том, что вы еще не женаты, – врач ловко ввел местный наркоз и принялся накладывать швы. – Так давайте же не будем добивать его вашей, скажем так… не вполне презентабельной моськой.              Энтони физически не мог ответить, но его пронзительный, пылающий ненавистью взгляд выразил его эмоции лучше любых слов.              Внезапно боль как-то резко и неожиданно ушла, оставив после себя странное чувство опустошенности. В голове сразу прояснилось. Противная тошнота отошла на второй план.                     "Почему?"              “Он увеличил наркоз?”              "Мне теперь не так плохо".              "Я снова могу дышать…"              “Боже, храни его!”              “Он дал мне наркоз!..”                     Врач закончил накладывать швы и выключил свет. Капсула вернулась в прежнее положение. В комнате снова стало темно.              – А теперь, ваше превосходительство, – приветливо произнес доктор, глядя в затуманенные нахлынувшим кайфом глаза Энтони. – Я хотел бы предупредить вас кое о чем.              Тот смотрел на него в упор. Райская сыворотка в венах вызвала прилив сладкой сонливости. Веки отяжелели, сердце перестало колотиться так сильно. Ему было хорошо. Ему наконец-то было очень и очень хорошо.              – Я увеличил вам дозу на десять минут, чтобы вы наконец заткнулись и позволили мне сделать свою работу, – Энтони слышал его слова, но с трудом понимал их смысл. – Через десять минут боль вернется, и если вы будете к этому не готовы, я выключу капсулу и переведу вас в обычную палату. Вы будете проходить лечение по старому протоколу и сможете вернуться к легким тренировкам к Новому году. Выбор за вами, Энтони. Увеличивать наркоз я больше не буду – это создаст ненужную нагрузку на ваш организм, который и так пытается вывести из себя то дерьмо, которое мы в него заливаем литрами. В том же случае, если вы своими кривыми руками попытаетесь сами что-то настроить на панели, я вышвырну вас в таком виде на улицу. Поверьте, закон будет на моей стороне. При оформлении сюда вы подписали договор о невмешательстве в медицинские дела и обещали выполнять врачебные предписания. По-хорошему, стоило бы перевести вас в другую клинику уже после ваших первых попыток заставить вашего товарища, – Энтони вскинул на него недоуменный взгляд. – В палате стоит прослушка, – пояснил врач. – Вы грубейшим образом хотели навредить себе. Вы пытаетесь сделать это уже двадцать лет, и двадцать лет я борюсь с вами с переменным успехом. К моему огромному сожалению, мы учились с вашим отцом на одном потоке. Я слишком уважаю и люблю Даниэля, чтобы не простить его глупого отпрыска в первый раз. Но помяните мое слово – второго раза в этой больнице не повторится. Вы услышали меня?               – Да, – слабо отозвался Энтони.              Врач удовлетворенно кивнул.              – В таком случае, я счастлив, что мы с вами пришли к взаимопониманию. Надеюсь, этой ночью мне более не понадобится зашивать вашу лопнувшую от излишних разговоров наглую хлеборезку. В нее сейчас, кстати, нельзя класть абсолютно ничего, кроме больничной еды. За сим откланиваюсь. Спокойной вам ночи.              Он слегка кивнул Киари и вышел из палаты.              Бесшумно закрылась раздвижная автоматическая дверь.              В палате воцарилась тягостная, гнетущая тишина. На стене не было привычных механических часов Бернарда, и Энтони отсчитывал время по биению собственного сердца. Через десять минут эту блаженную полусонную негу должен был взорвать адский коктейль вернувшихся настоящих ощущений, приглушенных плотной стеной дорогого болеутоляющего. Он почти уснул, но тяжкое предчувствие надвигающегося кошмара не давало провалиться в спасительный сон.              “Почему он просто меня не добил?...”              – Киари.              Он почти научился разговаривать не шевеля губами.              – Что?              – Дай мне собаку.              Тот быстро встал с кровати и подошел к капсуле. Люцифер пах нежным ароматом мангового геля для душа. Перед заселением в палату визжащий собакосодержащий продукт тщательно помыли в отдельной ванне, вытерли одноразовыми полотенцами, просушили и принесли сюда. Шпиц был полностью продезинфицирован и обезврежен.              Энтони здоровой рукой взял бусинку, крепко прижал ее к груди. На глаза навернулись слезы. Люцифер сам не веря своему счастью уткнулся мордочкой в его голую кожу и тихонько завыл, не выдержав стресса сегодняшнего дня. Энтони гладил собаку и ощущал первые отзвуки накатывающего шторма. Он закрыл глаза. Выбора не было.              Ночь в аду или три месяца лечения по старому протоколу. Как было у его предков, живших в отсталом и диком двадцать первом веке.              Боль возвращалась толчками. Люцифер ощущал, что папино тело как-то странно напряглось, но не мог понять, почему.              Энтони открыл осоловелые глаза и посмотрел на сидящего рядом Киари.              – Умоляю, солнце, прости меня. Я... не понимал, что говорю.              Тот усмехнулся, покачал головой и ласково погладил его по чистым, отмытым от слипшейся крови волосам.              – Все хорошо, истеричка ты моя. И не разговаривай, пожалуйста, а то хлеборезка лопнет.              Энтони улыбнулся одними глазами и вернул собаку Киари. Шпиц жалобно тявкнул, но его папе было уже слишком плохо. Машина с хирургической жестокостью приводила в порядок его некогда идеальное, а сейчас разрушенное тело. Одна ночь. Девять бесконечных долгих часов, и в начале ноября он сможет вернуться к тренировкам.              “Ради чего?..”              На его счастье, чудные ощущения в ногах, руке, ребрах, животе, голове и пальцах не давали ему думать о том, что сегодня его жизнь была закончена навсегда.              Он подумал бы об этом завтра. Он обязательно подумал бы об этом завтра, когда снова обрел бы эту немыслимую сейчас способность.              Киари положил собаку на втрое превосходящую ее по размерам подушку, укутал одеялом, погладил по голове и вернулся к другу. Энтони упрямо смотрел в стену, борясь с невидимыми демонами, терзавшими его плоть. Его смазанные регенерирующим бальзамом влажные губы распухли и приоткрылись, глаза казались больше от жутких отеков.              Киари приложил ему ко лбу прохладный компресс и с нежностью вытер с щеки проигравшего друга горячую слезу.                     Он так надеялся, что Эни плакал от боли.              

***

      

Пять с половиной лет назад.

                    Ему было двадцать, Энтони – двадцать два.              В тот день группа только что зачисленных в основной состав сборной спортсменов отмечала свою победу в элитном ресторане Vendomе.              Двенадцать отборных, первосортных выкормышей топовых юниорских академий были отфильтрованы среди сотен таких же как они сами злых, голодных до побед и славы мальчишек. Три года общей подготовки, год специальной, сотни тестов, спаррингов, соревнований, медицинских комиссий, тысячи часов в тренировочном зале – и все ради того, чтобы стоять в этот дождливый пасмурный день напротив живой легенды Бернарда Ройса, который зачитывал Устав спортивной федерации, и пытаться не заплакать.              Джес до последнего не верил, что победил. Что из десятков таких же как он закаленных, готовых абсолютно на все ради нормальной еды и крохотного дома мальчишек из гетто выбрали именно его.              Бернард самолично вручил ему удостоверение действующего спортсмена сборной и пожал его дрожащую от волнения руку. Он что-то сказал ему, и Джес вместо внятного ответа промямлил какую-то хрень. Он потом целый вечер убивался над тем, что так и не поблагодарил нормально главного тренера бойцовской сборной за то, что дал ему шанс. На улице было холодно, шел мелкий дождь, но Джес сгорал от внутреннего жара и с трудом дышал через раз.              Рядом с ним стоял высокий – он выигрывал у Рэмси сантиметров пять – парень в стильной брендовой одежде. От него едва уловимо пахло сложным букетом явно недешевых духов. Мать Джеса душилась покупной гадостью из местного сетевика-дискаунтера, от которой у ее несчастного старшего сына начинался приступ жестокого удушья. Духи незнакомца пахли ненавязчиво и очень приятно. Мужественно, но с какой-то тонкой фруктовой ноткой. Когда Бернард ушел и им долго зачитывали расписание тренировок, он пытался незаметно нюхать будущего одногруппника и наслаждался его запахом.              Не видя того, что тот уже несколько минут насмешливо смотрел на него сверху вниз.              – Yves Saint Laurent, Libre Fruit Sauvage.              Джес вздрогнул и отшатнулся. Споткнулся о бордюр, неловко взмахнул руками и упал жопой в бетонную клумбу. Запаниковал, попытался встать и перевернулся вместе с ней, с грохотом опрокинув ее назад. На них уже оборачивались остальные десять мальчишек, а инструкторы внимательно смотрели на новобранца Джеса Рэмси.              Он откатился от клумбы и вскочил на ноги, залившись краской. Вся его одежда была перемазана свежей грязью, удостоверение вылетело из кармана и смачно приземлилось в коричневую жижу.              – Что происходит? – тихо, но очень страшно спросил один из тренеров.              Джес стоял и с ужасом смотрел ему в глаза, открывая рот как рыба и не находя слов. Тот вопросительно выгнул бровь.              – Рэмси. Вам плохо?              От волнения он не смог сказать вообще ничего. Он никогда не умел выпутываться из таких вот идиотских ситуаций. К щекам прилила краска. Ноги резко стали ватными.              – Извините, это я его случайно толкнул, – раздался рядом расслабленный уверенный голос парня с хорошими духами. – Извини, пожалуйста, – обратился он уже к Джесу.              Тот повернулся к нему и посмотрел ему в глаза.              Его соседом оказался высокий, широкоплечий белый парень примерно одного с ним возраста. Он был отлично сложен и очень привлекателен. Несмотря на мощь его атлетичной фигуры и гормональную поддержку, лицом он выглядел на восемнадцать. По-детски пухлые щеки, огромные зеленые глаза, точеные скулы, аккуратный нос и волевой подбородок могли бы помочь ему сделать карьеру в модельном бизнесе. Парень был хорош во всем. Он явно не бедствовал, несмотря на показушную скромность дорогих люксовых вещей. На нем была свободная белоснежная футболка из влагоотводящего материала, спортивные штаны из той же ткани и премиальные кроссовки последней коллекции Nike c усиленной подошвой. На широком загорелом запястье Джес заметил ультратонкий фитнес‑браслет от Apple последней модели. Незнакомец носил едва заметные очки без оправы с встроенной функцией распознавания предметов и выделения цветов для более насыщенной картинки. Он слегка улыбнулся. Очевидно, у него стояли виниры и, кажется, зачем-то были увеличены филлерами губы.              Рядом с ним остальные спортсмены казались недозрелыми, блеклыми, обычными. Джес ощутил противный укол стыда за свои поношенные тряпки. Он пришел сюда прямо с тренировки. У них с другом был один комплект осенней одежды на двоих, они занимались в нем по очереди и постоянно ругались, выясняя, кто должен был надеть его сегодня.              Джес наконец оторвался от разглядывания парня и запоздало перевел взгляд на инструктора.              – Только пришли и уже драки, что ли? – рявкнул тот.              – Никак нет, сэр, – по-военному отрапортовал Энтони. Несмотря на серьезность, в глубине его светлых глаз светилась насмешка. – Правда, случайно получилось. Докажи ведь?              Он посмотрел на Джеса, и тот наконец смог выдавить из себя полноценную фразу.              – Да, случайно. Он не специально толкнул, – подтвердил Рэмси, сгорая со стыда. Черт же дернул его нюхать незнакомых людей. – Извините, пожалуйста.              Тренер еще какое-то время подозрительно на них смотрел, но не нашел других подтверждений личиночного бунта. Для него они все были сырым, слабым, полудохлым материалом. Из которых тренеры должны были вылепить не имеющих никаких слабых мест убийц.              – Ладно. Два круга по полю легким бегом, и в четвертую мужскую. Ты, Рэмси, вместо бега поставишь на место клумбу. И только попробуй разнеси ее снова. Вперед.              Джес вспыхнул и тремя слитными движениями вернул клумбу в прежнее положение. Тренер выгнул бровь, наблюдая за тем, как вчерашний юниор играючи управляется со стокилограммовым куском бетона.              Рэмси отряхнул мокрые ладони и бросился вдогонку за другими ребятами. Он поравнялся с ними за минуту, – поле было очень большим, – а после стиснул зубы и вырвался вперед, провожаемый презрительными взглядами одногруппников.              “Легким бегом”.              Сзади послышался шорох по гравию. Его без особого напряжения догнал тот красавец с дорогими духами.              – Меня Энтони зовут, – вместо приветствия объявил он. – А тебя как?              Джес кинул на него смущенно-недоверчивый взгляд. Энтони напугал его, но он же взял вину на себя и извинился перед тренером. Было очень неловко, что тот понял его вынюхивания.              – Меня Джес.              – Очень приятно, Джес, – улыбнулся Энтони. Он бежал без намека на одышку, хотя их темп с трудом можно было назвать легким. Остальные держались в пяти-шести метрах от них.              – Ты так смешно меня нюхал, – с иронией продолжил Энтони. Как ни странно, его насмешка не задела Джеса.              – Извини.              – Да ладно тебе! Мне было приятно, что мои духи кому-то понравились. Кстати! На, возьми если хочешь.              Энтони порылся в глубоком кармане спортивных штанов и вытащил оттуда маленький сверкающий флакон. Джес не думая протянул руку и взял бутылек в форме причудливо ветвящегося дерева.              – Ты серьезно?              – Да, – просто ответил тот. – Я брал на пробу. Ив Сен Лоран делали тестовый выпуск. Отец заказал себе пару штучек. Мне не понравились, слишком брутально для меня. Я люблю более сладкие ароматы. А здесь много древесных ноток.              Джес не понял ровным счетом ничего из сказанного кроме того, что теперь духи принадлежали ему.              – Но они ведь очень дорогие, – против воли вырвалось у него.              – Ну и что, – пожал плечами Энтони. – Что теперь, травиться ими что ли. У меня есть мои любимые Версаче. А это мой подарок тебе. За знакомство.              Джес хмыкнул. Ну да, он же обожал получать в подарок начатые дорогие духи, не понравившиеся избалованному сыночку богатого белого отца.              Он крепко сжал флакон в ладони. В раздевалке надо было спрятать получше.              – Ладно, в ресторане поговорим побольше, – бросил через плечо Энтони. – А пока… КТО ПОСЛЕДНИЙ – ТОТ ВОНЮЧАЯ НЕБРИТАЯ ВАГИНА!!! – во весь голос завопил он и испуганный Джес едва не упал в траву опять. Энтони бросился изо всех сил вперед, а оскорбленная столь возмутительным вызовом толпа парней рванула на всех парах вслед за ним, матом высказывая свое отношение к этому нежданному соревнованию.              – ЛЕГКИМ бегом, я сказал!!! – завопил инструктор, но было поздно: одурманенные свежим воздухом, собственным успехом и наглым вызовом мальчишки как полоумные ломанулись к финишной черте.              

***

             В ресторане Vendomе было мало людей – Бернард арендовал огромный зал только под них.              – Поздравляю, Джес, – Рэмси вздрогнул. Он стоял посреди зала с приветственным бокалом вина и не знал, куда его незаметно вылить. Он не пил. Подкравшийся сзади Энтони едва не решил эту проблему: Джес пролил половину напитка себе на кроссовки.              – Ты не вонючая вагина, – громогласно известил Энтони и положил руку ему на плечо. – А вот ты – вонючая! И небритая! – обратился он к парню, прибежавшему последним. Толпа снесла его, протопталась по нему сверху и устремилась вперед, а потрясенный мальчишка с трудом пришел в себя и не успел их догнать. Джес смутно помнил, кажется, его звали Сид Голден. Он был мексиканцем из семьи фермера и хуже всех сдал итоговый экзамен, но все равно прошел в золотую дюжину. Сид с ненавистью стряхнул с себя руку Энтони и сквозь зубы процедил:              – Пошел ты нахер.              – О, – язвительно вздохнул тот, провожая взглядом уходящего одногруппника. – Кажется, у кого-то проблемы.              Джес пожал плечами. Он бы тоже не обрадовался, если бы его так назвали.              – Но если подумать, – философски вопросил Энтони. – Что плохого в том, чтобы быть вагиной?              Рэмси перевел взгляд с Сида на его лицо. Он уже сомневался в адекватности нового знакомого.              – Подумай сам, – предупредил Энтони его вопрос. – Вагину можно помыть и побрить. И вуаля! Ты – самое желанное и востребованное место на Земле.              Он мечтательно улыбнулся.              – И совокупляют тебя все, кому не лень, – мрачно добавил Джес. Он, конечно, хотел найти Энтони и запоздало поблагодарить его за духи, но разговор как-то не клеился.              Энтони посмотрел на него с осуждением.              – Ты очень плохо относишься к своей внутренней вагине, если позволяешь с ней так обращаться. Даже мысленно.              Джес посмотрел ему прямо в глаза.              – Ты адекватный?              – Вполне, – на лице Энтони не было ни намека на улыбку. – Я увлекаюсь психологией. У каждого мужчины есть своя внутренняя Анима. Баба, если говорить проще. Чтобы иметь успех у женщин, надо сначала понравиться ей. У девчонок это так же работает. Если ты не уважаешь свою Аниму вместе с ее вагиной, ты не сможешь сделать так, чтобы в тебя влюблялись.              – Я обязательно подумаю над этим в свободное время.              – Подумай. По тебе ведь видно, что ты девственник.              Джес вскинул голову.              – Я давно не девственник! – рявкнул он, но поздно осекся, заметив лукавую улыбку Энтони. Остальные одногруппники обернулись к ним с немым вопросом в глазах. Информация неловко повисла в воздухе. Сид смотрел на обоих с отвращением.              – Прошу всех к столу, – спасла ситуацию ведущая, знойная брюнетка в обтягивающем синем платье с полной молочной грудью. Новоявленные бойцы сборной вереницей потянулись за ней. У окна им уже был накрыт роскошный стол на двенадцать персон. Вечером планировались танцы.              “Слава богу”, – подумал про себя Джес. “Слава богу”.              

***

             Энтони оказался настоящим заводилой и душой компании.              Он больше всех говорил, смешно шутил, сам смеялся со своих шуток и мастерски провоцировал остальных. В конце вечера ведущая очень недвусмысленно посматривала на смазливого шута и чаще, чем другим клала ему руку на плечо. Как и думал Джес, Энтони оказался чуть старше остальных. Ему было двадцать два, остальным от восемнадцати до двадцати. Бернард пригласил его годом раньше, но Энтони проходил через личностный кризис и решил взять себе год передышки, чтобы услышать свои вибрации. Он шлялся по клубам, спал с красивыми девушками, путешествовал по всему миру и всячески ублажал внутреннее “я”. Правда, чем оно отличалось от внешнего “я”, он и сам не знал, но килограммы съеденных заморских яств и дорогие сорта каннабиса попадали прямо в сердце, минуя другие органы. Джес с раздражением слушал, как он купался в Адриатическом море, участвовал в лодочных гонках в Джакарте, пек блинчики в России и ходил с экспедицией к берегам Антарктиды. Джес не знал, что бесило его больше – зависть к безбедной жизни этой мажорной суки или предательское желание продолжать слушать о его похождениях дальше. Под конец вечера, когда все вино было выпито, а эксклюзивные закуски съедены, началась развлекательная программа. Бернард не страдал моральными ограничениями и заказал свежим бойцам полный пакет всех развлечений. Джес лишился дара речи, когда на колени к нему неожиданно села юная развратная нимфа с тонкой талией и пышными бедрами. Девушка обвила его мощную шею и придвинулась к нему теснее, раскинув ноги. Он ощутил ее сладкий ванильный запах и горячую пульсацию там, внизу.              – Отойдем?              “Охренеть”, – было единственной мыслью, успевшей пронестись в голове. Там, где он жил, за секс платили часами работы на грязных вонючих складах и возможностью получить зарядом соли в задницу из ружья разъяренного отца своей пассии. Здесь же секс сам пришел по его душу и не спрашивая уселся ему на колени.              Это было так странно.              Это было… разочаровывающе? Слишком быстро? Слишком просто?              Голова шла кругом.              Господи боже. Для кого он пытался обмануть себя?..              “Нет, дорогая моя”, – подумал Джес, глядя в неестественно синие глаза его нимфы. “Я же обкончаюсь от вида одной твоей сиськи, как только сниму штаны”.              Такого позора и удара по самооценке ему было не надо.              “Охолони, любовь моя. Ты слишком для меня хороша”.              Через неделю им всем предстояло выяснить, кто будет резервистом, а кто войдет в сборную по-настоящему. Если бы он сейчас позволил себе отвлечься и войти во вкус, ему бы сорвало предохранители. Он бы жил и бредил самым желанным местом на Земле и не мог бы думать ни о чем другом. Нет. Слишком долго и тяжело он шел к своей цели, чтобы сейчас затолкать ее туда и окончательно похерить.              “Отборочные этапы определят всю мою будущую карьеру”.              – Извини, – мягко сказал Джес. – Я… эээ… не могу.              Нимфа опустила взгляд на его каменный стояк и молча посмотрела ему в глаза.              Джес разозлился. Сказано “нет”, значит, “нет”!              – Да иди ты к черту! – вспылил он. – У меня отборочные через неделю! Ты же как героин, я на тебя подсяду и помру! Все, слазь!              Краем глаза он заметил, как стоящий в сторонке Энтони внимательно наблюдает за ними и загибается от смеха. Это выбесило его еще больше. Он спихнул потрясенную нимфу и разъяренный пошел в туалет. Ему надо было срочно сбросить пар.              В мужском туалете Джес приник лицом к холодному зеркалу. Было приятно. Он побрызгал водой на пылающие щеки. Мысли путались. Он разрывался между сожалением, возбуждением, злостью и волнением перед отборочными. Это была очередная проверка Бернарда? Те, кто пропал бы сегодня в самом желанном месте, не попали бы в основной состав сборной?              В зале заиграла легендарная ретро-классика. Сердце Джеса забилось еще сильнее. В первый раз он услышал ее, подглядывая за голой парочкой в хостеле, куда их выселили с матерью за неуплату аренды. С тех пор эта песня плотно ассоциировалась у него с обнаженной женщиной, плотно оседлавшей своего мужчину и целующей его взасос.              Тихо открылась и закрылась дверь туалета. К нему подошел все еще смеющийся с его представления Энтони.              – Не говори мне ничего, – прорычал Джес. – Ты не понимаешь.              – Конечно, – плача от смеха, отозвался Энтони. – Конечно, не понимаю. Как можно было ей отказать? Джес, тебя бы в орден монахов, которые практикуют обет целомудрия, отправить. Они бы сделали тебя своим лидером!              Рэмси кинул в него скомканной салфеткой. Энтони мастерски от нее увернулся.              – Нет, я правда не понимаю, – от смеха он по-настоящему задыхался. По щекам текли слезы. Было видно, что он чем-то основательно закинулся. Его глаза оживленно, влажно блестели. – У тебя же стояк был мощный! Или ты боялся обкончаться прямо там? Я угадал, да? – ликующе спросил он, заметив, как потемнел взгляд Джеса. – Я угадал! Ты все-таки девственник!              – Пойдем выйдем на улицу, – процедил задетый за живое Джес. – Там поговорим. Как мужик с мужиком.              Энтони усилием воли заставил себя успокоиться и примирительно вскинул ладони. Этот мальчишка, кажется, был настроен решительно.              – Ладно, ладно, прости. Я не хотел, – он улыбнулся ему простой, открытой улыбкой без намека на издевку. – Просто я бы так не смог… А какие у нее глаза офигевшие были, – он снова фыркнул и прикрыл лицо ладонью, чтобы не злить Джеса. Музыка в зале стала громче. Энтони с наслаждением прикрыл глаза.              – О да... Филяй. Моя любимая.              Не обращая внимания на замершего Джеса, он начал повторять движения старого, давно забытого танца. Рэмси всегда удивлялся этим белым мажористым сучкам, которые могли не стесняясь начать танцевать на улице при других. Просто так. Энтони, кажется, было плевать на его присутствие. Заиграла любимая песня и остальное уже не имело для него значения. В зале было душно и многолюдно, а здесь находились только они двое и кондиционер приятно охлаждал его разгоряченное тело. Джес стоял скрестив руки на груди и ожидая, когда проход к двери освободится. Энтони наслаждался вниманием целого одного зрителя и закрыл глаза от удовольствия. Выход был блокирован.              Ладно, нельзя было не признать. Танцевал он неплохо. Очень неплохо.              И сначала у него получалось почти прилично, со скидкой на поздний вечер, триумф от успешного отбора и принятые стимуляторы.              А потом начался припев.              – Und vielleicht, vielleicht, vielleicht Denkst du auch mal an mich // И может, может, может быть, Ты тоже иногда думаешь обо мне, – начал петь Энтони на удивление приятным голосом на весьма приличном немецком. Джес вскинул непонимающие глаза.              – Gib uns Zeit, gib uns Zeit Bevor meine Welt in dir zerbricht // Дай нам время, дай нам время, Прежде, чем мой мир исчезнет в тебе, – его новый знакомый вдруг рывком скинул с себя мокрую от пота футболку и зашвырнул ее в раковину. Запах Ив Сен Лоран и чистого разогретого тела усилился. Его торс представлял собой результат многолетней ювелирной работы диетолога, врача и тренеров. Рэмси с трудом представлял, как он вообще добился такой формы в свои двадцать два.              – Можно я, пожалуйста, выйду? – вежливо попросил Джес, но Энтони его не услышал.              – Und du sagst, du denkst an mich Die Lüge zeichnet dein Gesicht // Ты говоришь, что думаешь обо мне, А ложь искажает твои черты, – эмоционально начал он следующий куплет. – Und es stirbt ein Stück in mir Weil du mich nicht ma' vermisst // Во мне что-то умирает, Ведь ты даже не замечаешь, когда меня нет.              “Господи боже”.              Танец стал полностью авторским. Нельзя было не признать, Энтони двигался с кошачьей грацией, несмотря на свои внушительные размеры. Врожденная пластика делала даже такие бездарные неприличные движения чем-то красивым. Джес вздохнул и согласился понаблюдать. Ему было интересно, насколько далеко все зайдёт. В конце концов, Бернард организовал этот вечер, чтобы они узнали друг друга получше.              – Bitte geh, geh weit weg Und nimm das Chaos weg von mir // Пожалуйста, уходи, уходи прочь И забери этот хаос, – выкрикнул Энтони и одновременно упал на колени, прогнувшись в спине. Джес не ожидал от него такой гибкости, он сделал почти полный гимнастический мостик без подготовки. Рядом с ним углу стояла швабра, Энтони схватил ее и приник к шершавой ручке, изгибнулся волной.              – Vor Last erdrückt, mein Atem schwer Ertrink' ich trotzdem im Tränenmeer // Я разбит, мне тяжело дышать, И, не смотря на это, я тону в море слез, – он сполз по ней, драматично раздвинув ноги и посмотрев на Джеса таким безумным взглядом, что тому стало очень не по себе.              – Так, все, – Рэмси понял, что воздействие стимуляторов на психику этого существа оказалось слишком сильным. Кто-то в зале сделал музыку еще громче.              Он подошел к нему и хотел вырвать у него из рук швабру, но тот оказался неожиданно сильным и с легкостью забрал свой личный пилон.              – Und mein Herz, es schreit nach dir Weil ich mich nicht lösen kann // И мое сердце, что взывает к тебе, Потому что я не в силах освободиться.              К счастью для Джеса, он не знал перевода песни. Энтони, по всей видимости, был уже готов. Влажный оживленный блеск в его глазах сменился хищной угрозой. Джес хотел подвинуть его, чтобы выйти. Он ожидал всего, даже драки, но то, что вытворил поклонник своей Анимы, сломало ему алгоритмы. Энтони уперся в швабру обеими руками, прогнулся в пояснице – Джес про себя подивился растянутости его подколенных связок – и выставил ему в лицо свой необъятный зад. Рэмси воздел очи к небу. Он всего лишь хотел немного передохнуть и остыть.              – Und vielleicht, vielleicht, vielleicht Denkst du auch mal an mich!! // И может, может, может быть, Ты тоже иногда думаешь обо мне!! – завопил еще громче Энтони, совершая тазом очень странные и непристойные движения. Оторопевший Джес с ужасом отшатнулся, больно ударился плечом о кафельную стенку.              – Gib uns Zeit, gib uns Zeit Bevor meine Welt in dir zerbricht!! // Дай нам время, дай нам время, Прежде, чем мой мир исчезнет в тебе!! – это было что-то среднее между сладостным стоном на пике оргазма и предсмертным трубным ревом слона. Джес закрыл лицо руками. Странные движения не прекращались, а Энтони обернулся, бросил на него вызывающий взгляд и продолжил припев. Который, к огромному несчастью Джеса, повторялся несколько раз.              – Так, все, хватит!              Он буквально выдрал швабру из рук этого психа и хотел отодвинуть его бедром. Энтони легко распрямился и толкнул его обратно к стене.              – Слышь, как там тебя, Галлахер, – раздраженно прорычал Рэмси. – Я ж тебе дам пизды. И не посмотрю, что ты пьян.              Видят звезды , вовсе не так он хотел начинать отборочные этапы за место в сборной.              Энтони неожиданно мягко и ласково улыбнулся ему. Его улыбка была нежной, сияющей, счастливой, словно он был очень рад его видеть после долгой разлуки. Кулак Джеса непроизвольно разжался.              – Садись туда где раковины. В угол, – умоляюще попросил Энтони, и Джес за все оставшиеся пять лет карьеры не мог понять, почему послушал его в тот момент. Он сел и уперся спиной в стену, подальше от обезумевшего психолога. Энтони легко забрался на ряд позолоченных раковин – хвала дорогому мрамору, тот выдержал вес их обоих – и медленно пополз к нему.              – Я же тебе сейчас въебу, – с обреченным отчаянием прошептал Джес, видя перед собой только эти огромные зеленые глаза.              – Нет. Не въебешь, – усмехнулся тот. Зрачок его малахитовых глаз затопил почти всю радужку и те казались черными. – А знаешь, почему? Я же тебя давно вычислил. Ты из тех, кто любит и бананы, и пончики… Любит и не может определиться.              Джес грубо остановил его в двадцати сантиметрах от себя. Он понятия не имел, откуда обезумевший белый мажор это знал.              – Не пострадал бы твой пончик от моего банана, – предупредил он, молясь, чтобы голос не дрогнул. Энтони рассмеялся.              – А я ведь давно за тобой слежу. Еще с юниорских стартов. Ты мне понравился. Я нанимал паука, чтобы узнать побольше о тебе… Какую порнуху любишь. Каких девчонок снимаешь. Каких парней… – он жарко облизнул губы. – Я ведь в твоем вкусе, правда? Ты убил бы Сида или Райнера на моем месте.              Джес нахмурился. Мало того, что его новый знакомый оказался психологом, танцором, певцом, бойцом, гимнастом и сексуальным маньяком, он ко всему прочему был еще и сталкером.              – Слышь, Галлахер.. – предупредительно произнес он, когда тот подполз совсем близко, опасно балансируя на краю ряда раковин.              -Тебе все равно никто не поверит, – со сладкой улыбкой прошептал Энтони. Он раздвинул ноги и уселся Джесу на бедра. Приник к нему теснее, коснулся собственным стояком напряженного члена Рэмси через одежду. Тот медленно поднял на него неверящие глаза. Это было несправедливо. Завтра Энтони проснется, выведет остатки ядовитой гадости из крови и скажет, что был под кайфом. А что скажет он, Джес?.. Какую отмазку он придумает для себя?              Энтони несколько секунд наслаждался их плотным, интимным контактом. Он плавно покачивался верхом на своей жертве и гипнотизировал ее жгучим пронзительным взглядом. Они смотрели друг другу в глаза, и ни один не хотел уступать и не мог решиться на поцелуй.              А в зале все еще гремела музыка.              – Und vielleicht, vielleicht, vielleicht Denkst du auch mal an mich!..              Рука Галлахера скользнула ниже, проникла под резинку его тренировочных штанов и обхватила колом стоящий член. В голове у Джеса с треском взорвался праздничный разноцветный фейерверк. Он попытался поморгать, чтобы снова увидеть эти безумные зеленые глаза, а в следующую секунду его рот накрыли горячие, слишком пухлые, требовательные губы Энтони.                     – Gib uns Zeit, gib uns Zeit!... Bevor meine Welt in dir zerbricht…              

***

             Когда все закончилось и он смог отдышаться, вытереть сперму с живота и отогнать черные круги перед глазами, Энтони уже спрыгнул с раковины. Джес потянулся к нему.              Теперь была его очередь.              'Интересно, у кого из нас больше член?.. "              "Уверен, у меня".              – Не трогай меня, – Галлахер вдруг резко отбросил руку любовника. Смягчился, увидев его взгляд. – Я хочу с той девчонкой, – объяснил он и снова улыбнулся ему той же сносящей трогательной улыбкой. – Был очень рад знакомству, Рэмси. Успехов в резерве.              

***

      Всю ночь он не мог сомкнуть глаз несмотря на тяжелый насыщенный день. Просто лежал и смотрел в окно на Луну, а Луна светила ему в лицо, и ему иногда казалось, что он спит, а все, что случилось сегодня – результаты, посвящение, знакомство, клумба, ресторан, Энтони, – ему приснилось.              Но он не спал.              А утром Бернард огласил предположительное распределение золотой дюжины в сложной внутренней системе спортивной федерации.              На одно свободное место основного состава бойцовской сборной Америки претендовали два лучших спортсмена из юниорского набора.                     Энтони Валентин Галлахер и Джес Рэмси.