Он только мой!

Питер не планировал привязываться. Особенно — к ребёнку. Особенно — к человеческому ребёнку. Но Эван… Эван был другим. Он цеплялся за Питера ладошками, тянулся к нему, засыпал у него на плече. И каждый раз внутри Питера что-то реагировало — волк поднимал голову, прислушивался, влюблялся быстрее, чем сам Питер успевал испугаться. Это было неправильно. Опасно. Слишком глубоко. Но ещё хуже было то, что Стайлз ничего не замечал. Стайлз всё своё внимание отдавал сыну: укладывал, кормил, таскал на руках, разговаривал, пел, учил цветам, читал сказки. И каждый раз, когда Питер приходил, Эван бросался к нему — а Стайлз… улыбался. Без тени ревности. Без тени притяжения. Как будто не видел, что Питер смотрит на него иначе. Питер терпел. Пытался не показывать. Но волк знал: он хочет их обоих. Первый раз — Питер, можешь посидеть с Эваном? У меня смена в больнице затянется, — попросил Стайлз. Питер хотел сказать: «нет». Хотел быть холодным, отстранённым. Но Эван уже тянул к нему руки. — Да, — выдохнул он. — Приводи. Эван заснул на его груди, будто так и должно быть. Когда Стайлз вернулся вечером, Питер не смог отвести взгляд. Стайлз был уставший, взлохмаченный, тёплый. И слишком… родной. Но Питер промолчал. Второй раз — Прости, Пит, снова ты один справишься? У меня патрульная практика… Питер снова хотел сказать «нет». Но Стайлз улыбнулся извиняюще. А Эван радостно выкрикнул: «Вовк!» И Питер сдался. Этой ночью Эван заснул, обняв его футболку. Волк довольно урчал. Третий раз Стайлз опоздал на три часа. Питер даже не злился — это было страшно. Эван заснул в его кровати, свернувшись комочком, а Питер сидел на полу рядом, чтобы ребёнок не упал. Когда дверь открылась, Стайлз вбежал почти бегом: — Питер! Я— чёрт, я задержался, извини, я— И остановился. Питер поднял голову. Он выглядел неопасным. Не волком. А чем-то… нежным. — Он в моей кровати, — сказал Питер шёпотом. — Он хотел, чтобы я был рядом. Стайлз оттаял, улыбнулся — так мягко, что Питер едва не зарычал. — Спасибо. Ты… правда нам помогаешь. Нам. Слово ударило сильнее укуса. Ревность В какой-то момент Питер понял: Стайлз смотрит на Эвана с любовью. На стаю — с теплом. На отца — с уважением. А на него — никак. Не так, как хотел бы Питер. Не так, как волк хотел бы. И когда Стайлз в очередной раз весь вечер полз по полу с Эваном, строил башни, смешил малыша… Питер сидел в кресле и чувствовал, как жжёт под кожей. Он хотел быть рядом. Хотел, чтобы Стайлз смотрел на него так же. Хотел принадлежности. Хотел Стилински. Поцелуй Вечером, когда Эван уснул в комнате Питера — третью ночь подряд — Стайлз вышел в коридор. — Спасибо, Пит. Ты… ты вообще понимаешь, насколько это… насколько это важно? Он любит тебя. Я… тоже благодарен. Очень. Стайлз был слишком близко. Слишком тёплым. Слишком искренним. Волк внутри зарычал: сейчас. Питер подошёл — медленно, но уверенно. Прижал Стайлза к стене, ладонь легла на его талию. — Ты не видишь очевидного, — прошептал он. — Чего? — удивился Стайлз, краснея. — Ты нужен мне. И Питер поцеловал его. Не мягко. Не осторожно. А так, будто ждал два года. Глубоко, горячо, требовательно. Стайлз сначала замер, потом вцепился в Питера за рубашку и прижал ближе. Поцелуй стал только сильнее. Когда Питер разорвал дыхание, он коснулся лбом его лба и прошептал низко, глухо, почти звериным голосом: — Ты мой. Стайлз сглотнул, дрожа. Питер накрыл его губы снова, утягивая в спальню. Дверь закрылась. Волк довольно зарычал. И впервые за долгое время Питер чувствовал: Стайлз — его. И он — часть их маленькой стаи.