ERROR 404: NOT FOUND, NOT SURE, NOT SORRY

      Они сталкиваются, кажется, вечером, в тот самый день, когда Сокджин, чувствуя себя удивлённым безмерно, возвращается домой из королевской берлоги: пожалуй, им с Чимином следует ещё раз обсудить Ким Тэхёна и его удивительный мозг, который может быть опасной помехой в грядущей затее — неизвестно, что перевёртыш сможет, блять, выкинуть, если поймёт истинность цели. Если поддержит, то сильнее союзника они не получат, но коли выступит против, опаснее врага не сыскать — и Сокджин, губу закусив и засунув руки в карманы халата, который в него уже, кажется, врос, идёт по полупустой улице Города без всякого страха, потому что чего бояться тому, у кого в кармане есть складной маленький бластер, а бессмертных, кроме Чимина, ещё не водилось? Впрочем, невзирая на глубину размышлений, он всё равно слышит первый звоночек: грубую ругань из-за угла, которая вынуждает его тормознуть и прислушаться. Спорят двое не слишком опытных, видимо, но их наличие не удивляет его — скорее, неожиданностью становится только тот факт, что генерал киллеров по его душу послал слишком поздно, да ещё не особо умелых — очевидно, как таковых связей с Городом у верхушки и нет, так что Сокджин ухмыляется, прижимаясь к стене и осторожно выглядывая с целью двух лохов хорошенько запомнить. Один с ирокезом красного цвета, высокий и жилистый, второй, как в дерьмовой комедии, полный и низкий — и оба матерятся, словно какая-то челядь, по абсолютно дурацкому поводу:       — Да у него дома наверняка, сука, охрана, как мы его?.. — хмурится толстый.       — Король нас за это пришьёт, — скулит худой вместо ответа.       — Да как он узнает-то?!       — Очень легко! У Короля везде есть глаза! — ну не совсем уж глаза, но полные губы генетика в ухмылке растягиваются, когда он чувствует, как полы халата шевелятся призывно от сквозняка. Идиоты. — Ким Сокджин — важная шишка, его надо убрать незаметно, но как это сделать, если он здесь важный гость? — и худой руками делает своеобразный пассаж.       Три.       — Убьём его ночью. Я не видел у его дома охраны, это наш шанс, — сообщает толстый.       Два.       — Ладно, — вздыхает худой. — Убьём его этой ночь...       Один.       Договорить парень не успевает: два выстрела, пули попадают аккурат в кадыки, разрывая трахею с артерией и вспарывая верхний слой эпителия — кровь заливает одежду низкого качества, с двух ртов срывается по мерзкому бульканью, а после оба падают замертво.       — Вы догадались, что я следую за Вами везде, — прямо перед глазами Сокджина проявляется Бобби — начальник королевской охраны, чья мутация, на секунду, невидимость. С распалённого дула ещё срывается неброский дымок, но молодой парень, как и всегда, держится абсолютно спокойно, а в глазах ничего не читается — если верить Чимину, то Король этого парня, рождённого в городе, отбил от насильников в его лет четырнадцать, и даже оказал много поддержки, заручившись безоговорочной верностью. Сейчас Бобби уже девятнадцать, он взрослый малой, со своими, конечно, заёбами, но всегда внушал львиную дозу доверия: — Как?       — Я не дурак. Знал, что Чимин не оставит меня без лучшей охраны как раз для таких вот случаев. Это был цирк, разумеется, в следующий раз ребята будут получше, так что держи ухо востро и лишний раз не высовывайся, а ещё лучше — предложи своему Королю поселить меня поближе к нему, чтоб мне не приходилось подвергать себя опасности каждый раз, когда я появляюсь на улицах. В конце концов, ты наверняка знаешь, кем я являюсь и какой вес имел в четыре сотни четвёртой, мной не стоит разбрасываться — никто не знает столько об этом месте, как я.       — Передам, Сокджин-ним, — кивает мутант, а потом опять на глазах растворяется. Бобби ему импонирует — идеальнее охраны вы не найдёте: ему абсолютно плевать на то, что происходит вокруг или чем именно занимается тот, к кому его приставили с целью защиты. Хмыкнув, Сокджин собирается было выйти из-за своего угла, но его привлекает звук открывающейся двери дома, около которого и случилось двойное убийство, а после, впрочем, не шок, не визг, а простое усталое девичье:       — Звери, боже мой, как же достало, — удивлённый Сокджин с интересом выглядывает с целью увидеть ту даму, что с таким хладнокровием встречает двух трупов у входа, и спотыкается взглядом о миниатюрную миловидную девушку с копной длинных насыщенно-синих волос. Та на звук реагирует совершенно мгновенно: обернувшись, упирается руками в тонкую талию и хмурится зло — в тёмно-зелёных мутагенных глазах он видит высшую ипостась раздражения, а ещё отмечает, что девочка-то неформалка, поскольку у неё проколота бровь, левый угол губы и по тонким рукам идёт яркая вязь татуировок-«рукавов». И ещё — не боится совсем — напротив, делает глубокий вдох, после — медленный выдох и, топнув ногой, цедит сквозь сжатые зубы: — Это ты сделал? Будь любезен убрать за собой, я вам, мать вашу, не нанималась! Вы все ко мне ходите, так извольте, блин, меня уважать! — моргнув, Джин поднимает глаза: над стеклянной дверью даже есть вывеска «WHEEIN’S SALON», а после — снова опускает взгляд на девчонку: ростом не более ста шестидесяти сантиметров, хрупкая, внешне, как куколка, но сейчас он видит в ней самого Сатану.       — Прости?.. — тянет растеряно.       — Думаешь, важная шишка и тебе всё дозволено?! Чёрта с два, я видела Бобби рядом с тобой! Бобби, ты тут?! — восклицает, очевидно, Хвиин. — Прибери за собой, а то я расскажу всё Чимину или, что хуже, Чонгуку! Вы обещали прекратить убивать у меня на пороге — у меня и без того клиентура рекой не течёт, а это отпугивает особо тонких натур!       И происходит совсем сумасшествие: Бобби с усталым лицом материализуется рядом, уныло глядя на девочку, и произносит, глубоко поклонившись:       — Приношу свои извинения. Это было непреднамеренное убийство.       — А тут кто-то кого-то убивает специально?! — восклицает она, снова топнув ногой. — Убирай за собой, что за нахал!       ...— Госпожа Хвиин владеет салоном красоты, в нём же можно получить тату или пирсинг, — говорит Бобби попозже, когда Сокджин наливает ему чашку зелёного чая. — Она очень сильна духом: родившись здесь без каких-либо мутаций, кроме внешних, пожалуй, сама встала на ноги, выучилась стричь, красить и, в общем, всё это. Её салон пользуется довольно большим спросом, сам Король ходит к ней.       — Она работает одна? — тянет Сокджин, напротив садясь. Домик у него небольшой, но условия всё же получше, чем у остальных: по крайней мере, здесь есть две полноценных комнаты и сносная постель.       — Нет, ещё у неё есть Мунбёль. Занятная девушка, — и Бобби, губы скривив в ухмылке, отводит глаза. Понятно всё с ним. — Но Хвиин молодец. Быстро оправилась.       — От чего?       — Её парень погиб на задании на территории зоны, — тянет охранник. — Все думали, она совершенно отчается, но она взяла себя в руки и начала работать вдвое усерднее. Говорят, она была влюблена в Короля, но он её оттолкнул, что на него непохоже. Думаю, здесь вмешался Чонгук, они довольно дружны.       Задумчиво Сокджин делает большой глоток чая.       Хвиин, значит. Неформальная девушка без какой-либо мутации и чертовски сильная духом.       Весьма любопытно. Как сказал бы отец — не чета младшему генеральскому сыну.       Впрочем, когда Сокджин не клал хуй на его мнение?

***

      Это так странно — снова быть вместе. Снова вместе работать, действовать слаженно, быть объединёнными общими целями, находиться в команде для получения максимального результата — Хосок почти что забыл то ощущение, которое, не находя выхода какое-то время, снедало его изнутри раз за разом. Всё это время они уделяли время только друг другу, словно лечение от тяжёлой болезни наконец-таки появилось, проблема лишь в том, что присутствие Юнги рядом, на расстоянии всего-то вытянутой руки, только подтверждает диагноз, но доберману как-то насрать. Целовать, целовать, целовать, разговаривать, опять целовать и безудержно трахаться — это всё, на что они были способны первые несколько дней: Хосок, почти что рыдая, обнимал так крепко того, кто больше совсем не щенок, и сам прижимался ночами щекой к сильной груди, чувствуя, как мерно бьётся чужое сердце во сне. Пару раз и сам просыпался от странного чувства: глаза открыв, видел Юнги, который просто смотрел, словно не веря в то, что это происходит между ними двумя — снова вместе, одним сердцем к другому, путаясь ногами, конечностями, имеют возможность целовать, целовать, целовать.       В одну из ночей, когда Хосок снова проснулся и увидел, что Юнги вновь его изучает, тот сказал ему:       — Я все силы положил для того, чтобы отомстить за тебя. Лучшей местью было доказать всем тем ублюдкам, что твои труды, вложенные в моё воспитание, не прошли даром.       — И как? Получилось? — хрипло с улыбкой спросил его доберман, руку протягивая и невесомо оглаживая чужое нежное веко: Юнги при нём повязку больше не носит, поверив, доверившись, и смотрит глазом белого цвета слепо, но без тревоги в здоровом.       — Я выебал каждого. Ради тебя. За тебя. Всё, что когда-либо я буду делать, будет только для тебя одного, Чон Хосок, потому что больше ничего не будет иметь для меня какого-либо значения.       В ту ночь сердце его добермана остановилось, но лишь на мгновение, чтобы забиться сильнее — ради того, кто больше совсем не ребёнок. За того, кто вырос там, где обычно ломают. Все разы, когда будет совершён очередной сердечный удар, будут для одного Мин Юнги, потому что больше ничего не будет иметь для Хосока какого-либо значения.       И вот теперь они продираются через душную зелень. Воздух прохладный и влажный, брызги с листьев мерзко кожу пощипывают, пусть они и надели маски-протекторы и оставшуюся часть грёбанной формы, которая от взрыва не защитит, но от погодных условий — вполне. Юнги для человека, лишённого органа зрения, ориентируется просто волшебно — привыкший, натасканный, игнорирует недуг, как когда-то Хосок игнорировал свой. Если верить голографической карте, сведённой Сокджином, то они почти что на месте, но нужная точка встречает их заросшей полянкой и абсолютным отсутствием какого-либо отличного от естественной природы предмета. Питбуль только хмурится, поворачивая голову в сторону когда-то сержанта, а потом только роняет:       — И где?       — Знал бы я. Но то, что будет непросто, вроде бы как, очевидно.       — Мун заставляет меня опять работать разведчиком, — вздыхает брюнет. — Пусть я и уверен, что это тот скилл, который мне уже не пропить.       — Умение правильно применить теорию в реальной жизни является гарантом успеха, — хмыкает Чон. Юнги давно не был на миссиях — настал его час вспомнить, как это — рисковать своей шкурой, но только сейчас разница будет другой, потому что в этот раз он борется не за чужую идею в первую очередь, а первостепенно, за сохранность здоровья того, кого любит. Хосок это видит — и понимает. Он сам чувствует то же.       — Если бы он был не спрятан, было бы глупо, — тянет Юнги, сканируя местность. — «Эпсилон» довольно большой, поэтому... — выйдя на середину поляны, он перенастраивает старую рабочую перчатку на распознавание частот звуковых волн. — Скорее всего, он под землёй. Крикни что-нибудь, на счёт «три», хён... почему ты улыбаешься?       А Хосоку смешно, потому что, кажется, он лучше всех на свете знает, что именно ему хочется крикнуть — так громко, чтобы все знали, чтобы каждый услышал. И поэтому, когда Юнги говорит своё «три», то набирает в грудь воздуха больше, чтоб просто:       — Я так сильно люблю Мин Юнги! — и, нажав на незаметную кнопку на перчатке, питбуль вздрагивает, а потом лицо вскидывает, показывая свою уязвимость — щенка, от которого ёкает сердце. Всегда будет ёкать, потому что даёт понимание: питбуль вырос, но та невинность, та невиновность, то доверие, прошитое глубоко-глубоко внутрь, навсегда в нём останутся, но только для одного человека.       — Взаимно, — широко улыбнувшись, ярко и дёснами, отвечает бывший разведчик, отнимая руку от земли и разгибая спину. — А «Эпсилон», к слову, прямо под нами. Нужно искать рычаг или кнопку: вряд ли дерево, как в старых фильмах, потому что его может загубить погода, а вот... — и, нахмурившись, смотрит на показатели, выведенные на голографический экран перчатки, и взяв на несколько шагов влево, подходит к неприметному поросшему мхом валуну и нажимает на него. Земля под ногами добермана вибрирует и приходит в движение — он быстро отходит назад, а потом улыбается, глядя на открывшийся люк. — Рвануть не должен, на звук среагировал нормально, — продолжает Юнги, доставая верёвку из рюкзака. — Я спущусь, постоишь наверху, а потом вытянешь меня, ладно? Тэхён дал мне протектор и объяснил, как это дерьмо закодировано, так что проблем со снятием показателей возникнуть не должно — может быть мне, как и ему, удастся деактивировать эту махину и тогда Чимин сможет на ней хоть сальсу отплясывать. Рисков нет...       Этот ребёнок действительно вырос, как никогда понимает Хосок, подходя к нему вплотную и с улыбкой кладя руку на чужую бледную щёку. Юнги глазом моргает, замолкая мгновенно, блестит тёмным карим в непонимании, а доберману хочется облизать его целиком, прямо здесь и сейчас. Однако не время, не место — немного попозже, нужно лишь подождать. Но позволить себе вольность всё-таки может:       — Я горжусь тобой, Мин Юнги. Как мог бы гордиться бывалый военный или учитель, а ещё горжусь как партнёр. Ты действительно состоялся как отличный разведчик. Состоялся как личность. Я даже не знаю, как прекратить любить тебя с каждым вдохом всё больше.       Юнги прикрывает глаз, прижимаясь щекой к чужой тёплой ладони, чтоб в ответ пророкотать низко и тихо:       — Если хочешь, можешь и прекратить — моей любви с головой хватит на нас обоих.       А потом, отстранившись, бывшему наставнику слегка улыбается и даёт в руки веревку, противоположным концом которой себя обвязал. Им предстоят только детали: когда питбуль бесстрашно спускается вниз, доберман, внутренне сгорая от страха за другого сильного пса, изо всех сил его поддерживает.       Всё будет в порядке.       Юнги сказал, что рисков нет — и Хосок ему верит.       — Поднимай, хён! Я закончил с ним! — раздаётся позитивное снизу, и Чон на себя тянет, помогая подняться. Оказавшись снаружи, Юнги обратно люк закрывает, а потом поворачивается, глядя прямо в глаза.       Набирает в лёгкие воздух.       И просто, изо всех своих сил:       — Я так сильно люблю Чон Хосока!       Сердце добермана вновь останавливается.       И, как всегда, заводится заново — и снова бьётся быстрее положенного.