Изморозь

Сяо Синчэнь растерянно обернулся вслед своему другу — тот слишком быстро и молча ушел, это было на него не похоже. За годы, проведенные вместе, они полюбили негласно возникшие ритуалы приветствия — когда один уходил, другой ждал и радовался встрече. Это было… важно. Синчэнь сделал было шаг к дому, но Цзычэнь придержал его за локоть. — Синчэнь, — позвал он. И, кажется, что-то еще собрался добавить, но его прервал голос А-Цин: — Уже вернулись? А мы тут с даочжаном набрали зелени во дворе. Даочжан Сун, покажи корзинку. Неужто нормальные овощи? Вот кого надо на рынок посылать, а не этого! Она схватила корзинку и заторопилась в дом — Синчэнь услышал, как снова приоткрылась и захлопнулась дверь. Ему хотелось туда же, поговорить со своим другом, но Цзычэнь продолжал удерживать его за руку. — Что-то случилось? — прямо спросил Синчэнь, повернувшись к нему. — Что-то произошло на рынке? — Небольшая потасовка, — коротко уронил Цзычэнь. — Ну и нравы здесь… — Что с ним? Вы поссорились? — нетерпеливо спросил Синчэнь. Цзычэнь промолчал. Потом мягко попросил: — Расскажи мне о нем? Синчэнь услышал в его голосе неясную, непонятно откуда взявшуюся тревогу и боль, и медленно кивнул. Они сидели на заднем дворе дома на вязанке соломы — любимом месте Сяо Синчэня. Здесь они с его другом и А-Цин втроем часто проводили вечера, пока было тепло и солнце долго держалось над горизонтом, как спелое яблоко, никак не желающее сорваться с ветки. Синчэнь любил подставлять лицо его лучам в надежде, что закатный свет скроет румянец, заливавший скулы каждый раз, как его друг случайно (или нарочно?) вдруг касался рукой его руки. А теперь вот Цзычэнь так же сидел рядом и молчал. Столько раз в прошлом они сидели рядом и молчали, и это тишине вовсе не требовались слова. Нелюдимый и замкнутый, Цзычэнь не нуждался в долгих беседах, но как никто умел созерцать окружающий мир. И Синчэнь научился разделять эту тишину, как одно дыхание на двоих. Больше так не выходило ни с кем. Выходило иначе. Синчэнь усмехнулся своим мыслям и произнес: — Знаешь, когда я впервые встретил тебя, я был поражен твоим внутренним ритмом. Ты был островком спокойствия в бурлящей реке жизни низин. Я только сошел с горы, где каждый проводит время наедине с собой, в уединенной медитации и в созерцании, и редко испытывает невзгоды или тревоги. И я знал, куда ухожу — наставница неоднократно предупреждала меня об опасностях, с которыми я столкнусь. Тем приятнее мне было узнать, что есть и такие люди, как ты. — Прости меня, — невпопад ответил Цзычэнь. Голос его звучал сухо и надтреснуто. — Что? — Синчэнь удивленно повернулся к нему. — Прости, — глухо повторил Цзычэнь. — Я подвел тебя. — Друг мой, что ты… — Синчэнь растерянно помотал головой. — Ну… — Я подвел тебя. Не сдержал свой нрав и наговорил лишнего там, где ты всего лишь пытался помочь. Прогнал единственного близкого человека, сыграв под дудку мерзавца, сотворившего это с моим домом. А ты вместо того, чтобы ответить мне как следовало бы, одарил слишком щедро и исчез. Может быть, сумей я сдержать язык за зубами — и ничего этого не случилось бы. — Цзычэнь… — Я много странствовал. И долго думал, как все могло бы быть иначе — если бы я просто был сдержаннее… — Цзычэнь тяжело вздохнул и продолжил: — Не было бы беды. Ты ни в чем не виноват, Синчэнь. Синчэнь почувствовал, как повязка начинает намокать — как всегда в минуты, когда чувства накатывали сильной, необузданной волной, которую у него не было сил сдержать. У него не было глаз, из которых могли пролиться слезы, оттого глазницы начинали сочиться кровью и пропитывать повязку. Синчэнь прижал ладонь к лицу, надеясь это скрыть. Сердце его колотилось как раненая птица. — Цзычэнь… — прошептал он. — Я не заслужил таких слов. Это ведь в самом деле было моей виной. — Не было, — горячо возразил Цзычэнь. — Никогда не было. Я сказал ужасные слова и много лет расплачивался за них, пытаясь разыскать тебя по всему миру, не зная даже наверняка, жив ты или мертв. И когда я нашел тебя, я убедился, что ты расплачивался все это время намного большей мерой… — Это не так! — Синчэнь улыбнулся. На сердце внезапно потеплело — и от слов Цзычэня, и от осознания, насколько он ошибается. — Твои слова помогли мне избавиться от иллюзий, в которых я жил. От гордыни, которая гнала меня прочь от пути гармонии, заставляя верить, что я лучше всех знаю, кому и как жить, и кому что делать. Я так хотел основать орден, словно мог внести в мир что-то по-настоящему значимое. Хотя сердце мое и путь тогда были далеки от пути истинной гармонии. Возможно, для того наставница и отпустила меня с горы — потому что я не мог постичь гармонию, и мой путь оказался намного сложнее… Цзычэнь тяжело, шумно вздохнул и намеревался что-то ответить, но Синчэнь быстро прижал пальцы к его губам. — Я был несчастен, когда покидал тебя, когда только начинал свой новый путь — вслепую, наощупь, не зная ничего о том, что ждет меня впереди, доверяя только чутью и собственному мечу. И мне потребовалось много времени, чтобы понять, что я был слеп и тогда, когда у меня были глаза. И прозрение наступило позже — когда я сам был в глазах многих лишь нищим калекой, когда моя беспомощность открыла мне истинное положение вещей в мире. И не случись этого со мной, я не познал бы ни гармонии, ни счастья. — Что ты имеешь ввиду? — шепотом спросил Цзычэнь, чуть касаясь губами его пальцев. Синчэнь заметил, что он не отшатнулся привычно от прикосновения, и в глубине души порадовался этому, но руку от его лица поспешил убрать. — Если бы со мной не случилось всех этих бед и несчастий, я никогда не решился бы удалиться от мира и забраться так далеко от людных дорог, в этот забытый богами город. А значит, не встретил бы А-Цин, и не помог бы ей сойти со скользкого пути уличной воришки и побирушки, и получить возможность жить нормально — как все. И не спас бы своего друга. Он бы погиб там, в придорожной канаве, от чудовищных ран, которые до сих пор дают о себе знать в непогоду. Как многое я бы мог упустить… Нежная улыбка пробежала по его губам. — Я бы не узнал, как важен дом и крыша над головой, если они твои и у тебя есть семья. Не узнал бы, что такое на самом деле заботится о ком-то, кто слабее и нуждается в твоей опеке. Не научился бы множеству дел, которые полагается уметь каждому. Да и в целом… Знаешь, таким счастливым, как в последние пару лет, я не чувствовал себя никогда. А теперь ты пришел… И я стал целым. Снова. Как будто без тебя мое существование было неполным, недостаточно гармоничным. А теперь все как надо. Цзычэнь… Голос Синчэня вдруг изменился. Стал почти просящим, ожидающим: — Ты останешься с нами? Останешься с нами жить? Цзычэнь промолчал. Синчэнь чувствовал, что Цзычэнь хочет ему сказать, и еще — что это что-то очень важное, но почему-то слова так и не сорвались с его языка. Они так и сидели молча, пока солнце совсем не скрылось, и холодная звездная пыль не осела на их лицах первым снегом.