Истории заезжего танатолога

— Дань. Проснись. Данковский с трудом разлепил глаза и потянулся, хрустнув косточками. Уже не в первый раз он засыпал над бумагами и не в первый раз Пётр будил его: кабинет, он же мастерская, на всех был один. Судя по несвежей рубашке и небрежно закатанным рукавам, младший Стаматин решил, что сегодняшнюю ночь посвятит не работе, а творчеству. — Тебе разве не нужно закончить проект «Дворца цветущих фонтанов»? — Поинтересовался бакалавр, складывая свои записи в верхнее из трёх отделений стола. — Андрей говорил, у вас горят сроки, но не все эскизы утверждены. Ты же не собираешься нести в городское бюро эскиз маслянными красками? Пётр улыбнулся, качая головой. С тех пор, как они бежали из города, он вообще стал улыбаться чаще. Будто бы проснулся от долгого-долгого кошмара, где единственной радостью был Многогранник, а единственным способом забыться — твирин. — Я сделал ряд набросков вечером, пока ты спал. Андрей сейчас колдует над ними. Если только Ева не соблазнила его отужинать у моря...тогда им будет не до работы, сам понимаешь. Даниил следил, как умело и скоро гениальный архитектор превращает кабинет в студию: раз — и задернуты шторы, два — холст закреплён на мольберте, три — мелькают руки, прикидывая пропорции для будущей картины. — Что это будет, Пётр? Новое здание? — Ещё увидишь. *** На юге страны не ощущалось ни смрадного дыхания эпидемии, ни отголосков гражданской войны. Сюда не дотягивались длинные лапы инквизиции; никто не мог обвинить приехавшую молодую компанию в каких бы то ни было грехах. Да и кого было винить?  Талантливых архитекторов-близнецов, эффектного доктора в змеином плаще, или золотую деву — их музу и почти что божество? Нет, нет — в этом краю люди жили иными категориями. К приезжим отнеслись столь же тепло, сколь было здесь всегда: ни холода, ни снега, ни пасмурных угроз о расправе. Тем удивительнее Даниилу было увидеть холст Петра. Может быть поэтому он даже не попытался скрыть раздражение. — Ты что, скучаешь по этому месту? — спросил  он с едва сдерживаемой ноткой презрения.— По этим узким улицам, неприветливым лицам, по... — Заткнись, Данковский.— прервал его Пётр, пригрозив шпателем,— ты же ни разу не был у нас зимой. Бакалавр неверяще покачал головой: — Ты сказал, «у нас»? Я не ослышался? Не вы ли с Андреем согласились бежать оттуда без оглядки? Пётр передёрнул плечами и нахмурился, напоминая старую больную птицу. Даниил уже успел пожалеть о сказанном: давно он не видел друга таким. — Что бы ты понимал...тоже мне, столичное светило, — обиженно и устало произнёс Пётр, собираясь выйти из комнаты. — Ты прав, — негромко ответили ему в спину, — я не понимаю, для чего рисовать место, откуда тебе пришлось спасаться. Это противоречит человеческой логике. Пётр вздохнул и подошёл к Даниилу, разворачивая его лицом к холсту. — Смотри внимательно. Я прожил в этом месте пять лет. Зимы там всегда были снежными. Уклад не водил бычьи стада на выпас, потому что животные вязли в снегу. В доме у каждой семьи были лопаты. После первых снегопадов все жители выходили на улицы и скребли лопатами до тех пор, пока в каждом дворе не появлялась небольшая горка. Дети протаптывали в снегу тропинки. Андрей подавал своим гостям только горячие напитки...знал бы ты, как твирин хорош горячим! — Что-то не вижу я здесь огромной бутылки твирина, — с сомнением отозвался Даниил, ощущая, как руки на его плечах сжались крепче. — Дело ведь совсем не в нём, Дань, — продолжал говорить Пётр, прикрывая глаза, — Горхон замерзал зимой и местные катались здесь, будто на гигантском катке. Днём — в основном детвора, а ночью можно было видеть рожи постарше и поинтереснее...однажды я пригласил кататься Марию, и она пришла, и надела чёрные коньковые ботиночки! Чудо, как хороши были её ножки в этих ботиночках! — Положим, что так. И всё же ты нарисовал не Марию. Пётр отпустил плечи Даниила и вдруг спросил невпопад: — Ты помнишь Башню? — Ну, — осторожно кивнул Даниил. — Тогда закрой глаза и представь, что смотришь на зимний город с её высоты. Данковский закрыл глаза. Ненавистный ему город дремал в холодных ладонях Степи. Жилые дома, Собор и даже Театр нахлобучили снежные шапки. Детские площадки занесло здоровыми сугробами. Тут и там из торчащих труб поднимался лёгкий дымок, но очевидно, что днём помещения почти не топились — дрова экономили. Лежащий вдалеке Уклад точно вымер — ни одного одонга, ни одной травяной невесты не вертелось возле юрт — все они засыпали до первого тепла вместе с Матерью-землёй. С улицы донесло обрывки детского смеха. Воображение сработало, как армейский бинокль, крупнее показав внутреннему взору доктора Шнурочную площадь: там ватага двоедушников увлечённо, шумно строила снежную крепость. Со стороны Каменного двора донёсся нестройный гул и вскоре Даниил наблюдал ожесточённую баталию: псиглавцы и двоедушники играли в снежки. А в стороне Спичка терпеливо помогал Мишке построить для её куколки иглу. Терпеливо — потому что за время сражения в него несколько раз ненароком прилетало снежком. Спичка стряхивал снежную крошку и продолжал как ни в чём не бывало, озорно подмигивая Мишке. Мимо детей, о чём-то переговариваясь, бодро прошагали Юлия Люричева и Стах: они оба на удивление хорошо передвигались на лыжах. Мелькали лыжные палки, тянулись ровные следы... Пётр похлопал друга по плечу, возвращая обратно: — Представил? Данковский открыл глаза, вновь посмотрел на картину и медленно кивнул. Стоило Петру увидеть выражение лица друга, его губы тронула лёгкая улыбка. — И что ты скажешь теперь? — Что красота — в глазах смотрящего. И Даниил улыбнулся в ответ.