Истории заезжего танатолога

С тех пор, как он вернулся из Города-на-Горхоне, прошло около двух месяцев. В Столицу пришли первые морозы. Всё чаще в сумерках норовил прорваться  колкий снежок. Теперь приходилось высоко поднимать воротник зимнего пальто, чтобы белая крупа лишний раз не попадала в лицо. Пальто не пахло ничем, кроме влажной шерсти. Любимый змеиный плащ, пропитавшийся ароматом поздних степных трав, томился в кладовке: зима — не время для змеиной кожи. Зима располагала ко сну. Даже здесь, в  городе, напоминающем бурлящий котёл и живущем от подавленного студенческого бунта до разогнанной забастовки фабричных, ощущалось это сонное оцепенение. Медленнее шли прохожие. Дольше тянулась рабочая рутина. Всё погружалось в тягуче-кисельную дремоту. Данковский заснуть не мог. Он всё чаще замечал, как трудно стало ему дышать — неважно, на улице, или в маленькой квартире. Сколько бы он не открывал окон — чудилось, что всюду стоит поглощающая духота. Пытаясь заснуть, Даниил яростно ворочался с боку на бок и болезненно жмурился, слыша, как противно скрипит диван — будто из него вот-вот выскочат все пружины разом. Он разучился варить кофе: сколько Даниил не стоял над туркой, былого терпкого вкуса ему добиться не удавалось. Чаще всего напиток заливал плиту и пачкал медный бок турки. Когда Данковский попытался по старой памяти жевать зёрна,  он подавился, и кашлял до тех пор, пока желудок не скрутило спазмом. Столичные переулки, прежде восхищавшие Даниила простором и изяществом, теперь все слились в один каменный мешок, и давили, давили, как могут давить только стены камеры в ночь перед расстрелом. Сон не шёл. В углах квартиры Даниилу чудились тени. Он с ледяными затылком угадывал в них тех, кого не смог спасти: то из тьмы слышался звон браслетов, то хруст разбитой бутылки, то яростный скрип карандаша по бумаге, то грохот лопнувшего зеркала...в очередной раз услышав нечто из тёмного угла в коридоре, Даниил взвыл по-звериному и бросился в спальню, лихорадочно ища на полках шприц и ампулу с наркотиком. Плевать на последствия. Хуже этого уже не будет. В средневековье самой страшной пыткой считалось лишение заключённых сна, а он, в конце концов, слишком устал быть узником собственной совести. — Ойнон, что ты делаешь?.. Данковский развернулся от полок и уставился в дверной проём, сравнявшись цветом с воздушным зефиром. Он мог узнать голос этого человека, даже если бы ему выкололи глаза. — Тебя не должно здесь быть. Как ты попал в Столицу? Как нашёл адрес? Как вошёл в квартиру? Этого не может быть! Высоченный силуэт шагнул вперёд, Даниил попятился, упёрся спиной в полки, вскинул голову повыше, чтобы рассмотреть лицо. Затылок брызнул осколочной болью: верхние полки с ценными инструментами были застеклены. — Тише, ойнон, тише. Ты сам написал мне. Попросил о помощи. Я сорвался сюда, едва получил твоё письмо. По шее потекло что-то тёплое и липкое. Даниил медленно оседал на пол, пересчитывая позвонками полочные выступы. Тёплые сильные руки подхватили его, не давая упасть, повели к постели. — Я не засну просто так. Не могу. Мне нужен морфий. — Взмолился Даниил, тщетно цепляясь за рукава свитера плотной вязки.— Сделай мне укол. Но он только глядел внимательно и спокойно, и не давал вернуться к шкафу, и усадил на кровать, тяжело опустившись рядом. Затылок горел, но к боли вскоре стало примешиваться обволакивающее тепло. У Даниила потеплели кончики пальцев. —Вот так, ойнон. Вот так. Ты сделал всё, что мог. Теперь ты должен отдыхать. Ты имеешь на это право. Слышишь? Смотри в мои глаза. Дыши тише. Вот так. Голос звучал всё глуше. Тепло разлилось по всему телу. Вскоре не осталось ни комнаты, ни душной Столицы, ни теней в тёмных углах квартиры. Не осталось ничего, кроме этой мягкой зелени, в которой не было ни капли от мясника — только море шелестящей травы. «Ты обещал мне рассказать, как различать твирь в степи, помнишь?..» «Помню.» Бакалавр Данковский спал, закутавшись в одеяло. На столе лежало письмо без обратного адреса.