неблагополучный район

Во сне Миша сопел, как настоящий медвежонок, и Серёжа едва сдерживался, чтобы не записать это на видео. Вообще, спящий Бестужев был чуть ли не лучшим зрелищем, которое за двадцать пять лет жизни Муравьёв видел, собственно, поэтому он не спал сам — когда ещё доведётся понаблюдать. Хотя, судя по динамике их отношений, доведётся и не раз, и Апостол сам себе улыбнулся, перебирая волосы Мишеля в пальцах. Тот устал так сильно, что почти падал, и Муравьёв между бесконечными поцелуями и жизнью бестужевской выбрал последнюю, уложил студента аккуратно и наблюдал, чтобы тот даже не думал просыпаться до ближайшего вечера, плевать, что понедельник и пары. Вообще, целовались они долго и много, сначала в прихожей, потом в ванной, пока руки мыли (о гигиене забывать нельзя, даже когда на тебя сам Миша Бестужев вешается!), на кухне, когда ещё думали, что выпьют перед сном чаю, на кровати в комнате, когда поняли, что чай не нужен. И даже возле многострадальной стиральной машинки, на которую Рюмин гордо уселся и стал ненадолго чуть выше Серёжи. Поначалу Муравьёв вообще не понял, что происходит, так его выбило из колеи неожиданной истерикой обычно спокойного Бестужева. Он и додумался-то, что тот его поцеловать пытался и ситуацию нужно в кратчайшие сроки исправлять, когда Миша уже собрался то ли орать, то ли реветь, то ли стреляться — и поцеловал сам, уже не так целомудренно, но всё ещё трепетно. А потом выяснилось, что Миша был ненасытным мальчиком, да и сам Апостол слишком долго представлял себе вкус и мягкость этих искусанных бестужевских губ, чтобы сдаваться раньше времени. Осознание того, что это был Миша, и Миша сказал, что влюбился в него, и сам поцеловал, и теперь крепко обвил руками шею и охотно подставлял под чужие губы свою, пришло постепенно, в процессе, так скажем, обмена слюной на всех надлежащих и не очень поверхностях мишиной квартиры. Пришло и ударило так, что аж в ушах звенело. Причём звенело-то и ближе к утру, пока Серёжа полулежал рядом с дрыхнувшим Мишей, позволив тому крепко обнять себя поперёк пояса, баловался с его волосами и понимал, что это — конец. Нет, конечно, это новое начало, зарождение прекрасной эпохи, полной любви, бабочек и соплей этих ваших романтических, но конец муравьёвскому хладнокровию и благоразумию. Он ради этого мелкого лингвиста французского готов был и в три часа ночи в центр Питера ехать, угнав, по факту, мазду старшего брата, и тратить последние деньги на еду и лекарства, и, блять, читать в интернете, как чинить конкретно его вид стиральных машинок. И то ли Муравьёв с ума сходил, то ли Бестужев влиял на него максимально сильно, превращая из хулигана-циника в мирного домашнего матершиника — что было хуже, Серёжа не знал. За жизнь свою маргинальную он не цеплялся, но боялся её изменить. С Пашкой было комфортно и привычно, они ж с Пестелем и огонь, и воду, и всякие разные трубы прошли, но как-то оба так вместе и покатились. Что без него делать — Серёжа не представлял, поэтому старался об этом и не думать. В конце-то концов, он не жизнь свою на Мишу менял, а Мишу включал в свою жизнь. Оставалось только привыкнуть к этой буре в груди и к тому, что мальчишка, эту бурю вызывающий, теперь крепко его в руках держал и отпускать не собирался. Очарованный, Серёжа медленно и невесомо почти водил кончиками пальцев по заметной ссадине на его переносице, ненавидя всех и каждого, кто имел наглость сделать Мише больно. Потом подумал грешным делом, что, может, можно было бы накатать на росгвардейца заяву, или для начала хотя бы узнать, что вчера вообще происходило на Невском. В сети особой конкретики не обнаружил, кроме размытого количества участников и новостей про некоего безымянного поэта, лазавшего по столбам — ебать, это чё, Кондратий? С кем ты, Мишель, дружишь ваще, — поэтому было решено поспрашивать Пашку. Пестель, как искренний последователь всего антигосударственного, контактом не пользовался, и строчил всем только из недозаблокированной телеги, посему именно туда к нему и постучался Серёжа. UnholyGreyAnt а чё вчера за митинг был 07:12 PestelPasha Напоминаю всем несведущим, что митинги — такая же часть государственной системы, как и власть, и оппозиция, и монополия на насилие, и вся хуйня, поэтому мы таким дерьмом не интересуемся. 07:14 UnholyGreyAnt понял принял обработал 07:14 загребли у меня просто тут одного я вот и думал что делать 07:14 PestelPasha Долбаёб этот твой один. 07:15 Объяснить ему, что с нашей прогнившей страной не так пиздиться надо, и радоваться, что его по политстатье не хуйнули. Тортик там купи, отметьте. 07:17 Помощи от пашиных советов было явно немного, так что Серёжа просто пожелал ему скорейшего восстановления режима сна и успехов в любой херне, которой тот в такую рань занимался, и вернулся было мыслями к Мише, но телефон зазвонил. Матвей. Стараясь не разбудить Бестужева, пусть тот и спал реально крепко, как медведь в берлоге, Муравьёв ответил. Потерпел немного ругани от брата, которому нужна была машина, чтобы доехать на работу, сказал: — Да бля, Моть, да чё ты кипишуешь, ща всё организуем, — и попытался вылезти, но Миша только крепче его обнял. — Так, братиш, всё, через сорок минут буду. Отключился и предпринял ещё одну попытку обрести свободу от бестужевского плена, но опять провалился. Вот жук, конечно, этот ваш Рюмин, но тёплый, уютный и солнечный такой жук. Муравьёв аккуратно потряс его за плечо и прошептал на ухо: — Миш, выпусти пленника, — ноль реакции. — Мне правда надо идти, я машину брату вернуть должен, и сам на работу потом, — гулкое мычание в ответ. — Давай, Миш, отпускай, я от тебя никуда не денусь, — Бестужев прокряхтел что-то невразумительное, но всё-таки руку поднял. Быстренько выбравшись из постели, Апостол натянул свою толстовку и укрыл Рюмина одеялом по самые уши. Поцеловал в лоб, как маленького, и сам чуть не сдох. Приятно было — Мишу в лоб целовать. — На пары не ходи, пойдёшь — сам помнишь, жувэте что-то там. Дверь закрою, ключи вечером завезу, всё, спи. В общем-то, Миша и так спал и Серёжу нагло не слушал. Впрочем, Серёжа-то и не обижался — как на такого обижаться. Унёсся как ветер, чтобы не дай бог не остаться на подольше, а потом ещё на подольше и так до Нового года. А потом, сонный, как цуцик, на работе уже получил от Бестужева сообщение. Было это часа в четыре, и тот явно только-только разлепил глаза, так что ругаться не было смысла — пары тот явно пропустил. Миша 16:28 Ты меня запер. Кондратий теперь не может мне Мотю вернуть Сергей 16:31 если бы ты меня слушал а не дрых то знал бы что я вечером ключи твои завезу видимо с мотей скинь там адрес твоего этого кондратия чтоб я забрал его Миша 16:32 Он сказал, что никуда из моего подъезда не уйдёт, пока не удостоверится, что я в порядке, визуально и лично, поэтому, ради бога, приезжай быстрее Сергей 16:33 вот блять и ходи на работу теперь и давно он там у тебя кукует ? Куковал Кондратий в подъезде Бестужева с Мотей на пару уже полчаса, и вроде бы некритично это, но Рылеев был поэт, поэтому свои морально-нравственные страдания преувеличивал. Так что Серёжа выпросил у начальницы уйти пораньше, пообещав назавтра расставить все коробки с колбасой в нужном ей порядке, и мчался на метро со своего Рыбацкого на самый Комендантский. Примчался ровно в момент, когда Кондратий был готов бастовать, и спас весь подъезд многоэтажки от страшного зрелища в лице яростного поэта. Убедился ещё раз сам, что Миша выглядел гораздо более живым, чем вчера, и усиленно пытался сделать вид (как, собственно, и сам Бестужев), что багровый засос на его шее — это иллюзия, а если и не иллюзия, то Муравьёв тут совершенно не при чём. Поужинали втроём, и это был самый неловкий ужин в серёжиной жизни. Они с Мишей сидели, как две оприходованных белки, и старались понять, что им делать и как себя вести. В семь Кондратий, явно почувствовавший неладное, успешно ретировался к своему благоверному, и дело шло к разговору. А вот как его начать, не знали оба. — Слышь, Мишель, а ты вчера... — а вот что дальше спрашивать, уже не знал. Реально это имел в виду? Искренне на меня вешался? Целовал просто так или по причине какой? — Ну, просто так спизданул или правда, ну, правду говорил? Миша покраснел. — Правду, — буркнул, явно стыдясь своей вчерашней истерики. — А, это, не жалеешь? — О чём? — Что поцеловал. — Нет, — посмотрел выразительно так, как только он умел. — Ещё б раз поцеловал, если честно. На этом моменте Серёжа вдруг осознал, что не дышал совсем, и понял, что можно выдохнуть. С плеч будто камень свалился. — То есть... — навык человеческого общения у Муравьёва был развит гораздо хуже, чем навык гнать бочку на всех подряд за всё подряд. — То есть, мы вместе? — А ты хочешь? Думать долго Серёже не пришлось, ни про то, что его за гаражами отпиздят и Пестель будет, скорее всего, пиздить первым, ни про реакцию матери, ни про что угодно другое. Вообще не важно это всё было. — Да. — Тогда вместе, потому что я — очень хочу. Ну, собственно, вот так. Без красивых фраз и цветов, без даже нормального первого свидания, без серенад под окном и предложения стать парнем, вот так просто — начали. И всё.

***

Как начали, так, собственно, и продолжили — просто и бурно. Виделись едва ли не ежедневно, по крайней мере, пытались, хотя бы на час, но то у одного работа, то у второго всякие семинары-курсы-зачёты, поэтому и вырваться удавалось лишь вечером. Впрочем, даже эти короткие "вырваться" были лучшим временем в сутках. Миша должен был утопать в конспектах и подготовке к зачётной неделе, но утопал в тёплых руках Серёжи и его напористых поцелуях. А целовались они очень и очень много, причём Муравьёв явно оценил открытость Бестужева и нагло ею пользовался, оставляя на шее и ключицах багровые отметины, которые Рюмину потом приходилось усиленно прятать шарфами и воротами свитеров. Получалось не очень: Кондратий спрашивал, причём с завидным постоянством, откуда и как так вышло, что Мишу кто-то там зацеловывал, а он, Рылеев, в курсе не был. В курсе, на деле-то, не был никто, потому что Апостол с Рюминым решили не афишировать свои странные отношения. Чтобы и Серёжу точно за гаражами не отпиздили, и на Мишу никто не насел с претензиями и возмущением, что из сотни вешающихся на него девочек-студенток он выбрал пропащего анархиста с Рыбацкого. По крайней мере, до тех пор, пока всё у них не устаканится. А пока не устаканилось, они ходили на непонятные, но чертовски романтичные свидания — смотрели кино уже не по дискорду, а рядом, переплетая в тёмном зале пальцы, исследовали Питер на предмет вкусной еды, слонялись по Невскому району от нечего делать, в общем, на что фантазии хватало. Правда вот, фантазии-то хватало, а времени — нет, потому что с утра у Бестужева пары, а вечером у Муравьёва работа. Так что, особо не парясь, Серёжа взял и уволился. На второй неделе их бурно развивающейся лавстори Мише позвонила Тамара Семёновна. Сказала, что вот, Ипполит очень сильно вырос в плане языка, спасибо Мише большое. А потом вдруг попросила взять другого ученика — некоего восьмиклассника-вундеркинда из того же Кудровского Центра Образования. — Но я не успею сразу двоих вести, у меня сессия на носу, сами понимаете. — Так ты возьми одного! Ипполит-то уже научился, дальше и сам справится, а ты Сашеньке помоги, — давила женщина явно на болезненную неспособность Миши отказывать людям. Просто она не знала, что с сентября Бестужев поднаторел, поближе познакомился с самыми отбитыми членами общества и лохом себя больше пытался не выставлять. Причём познакомился настолько поближе, что уже даже нездорово это было. На расстоянии вытянутого языка — вот настолько близко. — Нет, извините, к Поле я уже привязался. До конца его доведу, чтоб реально во Францию поехал, ему ж хочется. И плевать, что тот ваш Сашенька предлагал за занятие две тысячи, и что Мише категорически средств не хватало, и что с Ипполитом у него уже почти семья сложилась. С братом ипполитовым, конечно, и всем их большим семейством, из которого, правда, Бестужев даже Матвея ещё не знал — но всё же. Так вот и жили. Экзамены — свидания — пустая болтовня с Кондрашей — ещё свидания — ночные переписки. Если спросите — Бестужева, в принципе, всё устраивало.

***

— Давай сфоткаемся? Из последних сил державшийся на грани обморока Миша ожидал чего угодно, кроме того, что Муравьёв предложит ему сфоткаться. Даже почти допитая бутылка шампанского смелости не добавляла, а Бестужев, вообще-то, до усрачки боялся высоты. Нашёл, блин, с кем отношения водить — Апостол всеми правдами и неправдами (весь в мать, ей-богу) уговорил Мишу сходить на его любимую высотку в Кудрово, пообещав за это и не материться сутки, и бросить курить на неделю, и даже надеть, наконец, нормальный пуховик вместо своей джинсовки. Собственно, идея была провальной с самого начала, и Бестужев вообще не понимал, что всё ещё делал на крыше. А на крыше он сидел в метре от края, держал за капюшон Серёжу, допивающего шампанское и рвущегося свесить ноги с парапета, и молился господу богу, чтобы он дал Муравьёву мозги. — Зачем? — Ну, — Апостол задумался. — Чтоб у нас аватарка общая была. — Дак мы ж не афишируем. — Дак я тебя обрежу. Особо не церемонясь, Миша отвесил парню своему за такое подзатыльник, но, справедливости ради, посмеялся. Смешной у него Серёжа был. Ещё б по крышам не лазал — цены б ему не было, вот серьёзно. — Я тебя тоже, тогда. — Это подразумевалось, гений, — потирая затылок, Муравьёв подполз к Бестужеву так, чтобы сесть позади, и уткнулся подбородком в плечо. — Чур ты снимаешь. — Эт почему ещё? — вроде возмутился, а всё равно сразу полез за мобильником. — У меня руки замёрзли пиздец. Парень из Серёжи был — заебись. Заботливый, добрый, всегда на помощь придёт — золото, а не человек. Лучший просто. Миша сделал с десяток фотографий, стараясь не обращать внимания на то, что у него были потрескавшиеся и чуть опухшие губы (да, от поцелуев на морозе, да, мама говорила, что не надо), и ещё что на его лице застыла идиотская счастливая улыбка, потому что Муравьёв посреди съемочного процесса ткнулся ему носом в скулу. Красиво получилось, можно прямо сразу в рамочку. Тут же сбросив те из снимков, на которых он выглядел менее влюблённым дураком, Серёже, Бестужев обрезал один до состояния, что видно было только собственную улыбку и кончик чужого острого и вполне узнаваемого носа. Миша уповал лишь на то, что никто из его знакомых на Рыбацком не тусовался и этот знаменитый нос не видел. — Так пойдёт? — спросил он, показав новую фотографию страницы Апостолу. — Заебись ваще, — тот одобрил и поставил первый лайк, плевать, что с мишиной же страницы. — Мне нравится. А сам Миша сидел и пялился на обновлённую аватарку, думая, что вот она — точка невозврата, осталось только в сп друг друга мужьями обозвать и жить вместе вечно. И обновить фотку на необрезанную, конечно. Только вот пока что об их двухнедельных отношениях догадывался (сложно было не догадаться, если честно) исключительно Ипполит, который умудрялся, тем не менее, постоянно следить, чтобы всё у них было хорошо, и не хотелось, чтоб ещё кто-то был в курсе. Сложно всё это было — встречаться пацану с другим пацаном, когда жили они на разных концах города, а один вообще на Рыбацком. Тут точно было не обойтись без стопки-другой. Серёжа, будто уловил мысль, протянул ему бутылку и откинулся спиной на холодный камень, глядя в розовое закатное небо. Над головой летали мелкие снежинки и один навязчивый голубь, который, оказалось, был не голубем, а вороной. И каркала она громко, отвлекая от каких-то своих пьяненьких мыслей. — Свали, бля, — буркнул Муравьёв и кинул в птицу камушек, скорее чтобы просто спугнуть, чем покалечить. Та в ответ каркнула, как будто ругнулась, и улетела. Апостол вытянул в небо средний палец и икнул. — Ой, иди в пизду. — Ты знаешь, что фак так называется, потому что с английского это переводится как "трахать", а сам жест по форме напоминает член? — отлипнув от горлышка бутылки, поведал, будто великую тайну, Миша и посмотрел на Серёжу. Взгляды пересеклись. Секунду подумав, словно пытаясь прийти к какому-нибудь умозаключению, Муравьёв опять икнул и выдал: — Не, ну член я ей показывать не буду. Немного пьяный, Миша расхохотался так громко, что аж упал на спину рядом с Апостолом, который искренне не мог понять, чего это Бестужев ржёт. Но ржущий Бестужев ему нравился, так что Серёжа и не думал его прерывать, только пялился бесстыдно и следил, чтоб тот головой о крышу не ударился. — Мне, кстати, все твои аватарки нравятся, — внезапно сообщил, будто в убийстве признался, Муравьёв. — Только я так и не понял, почему жопа собаки. Мише пришлось подумать про умирающих старушек, чтобы не засмеяться в голос. Сам он про эту жопу собаки и думать уже забыл, стерев из памяти, как самый тупой поступок в своей жизни. — Это в твою честь, — всё-таки заржал, потому что Серёжа посмотрел на него с невероятно тупым выражением лица, одновременно удивлённым и говорящим: нет, ну тебе точно ёбнуть надо. — А ну иди сюда, пиздюк! Прижав запястья Миши коленками к поверхности крыши, Муравьёв практически сел на него сверху и принялся зверски пытать щекоткой, не обращая внимания на крики, смех и попытки вырваться. Рюмин дёргал ногами, как дохлый жук, и хохотал вперемешку со всхлипами и ором на Серёжу, который и не думал прекращать. Ладони у Муравьёва были ледяные, а он ими бесстыдно забрался под самый свитер. Ирод. — Серёжа, блять! Ай, перестань, Серёж, сука, Серёжа! — визжал Бестужев. — Это я — жопа собаки? Я, да? — то и дело спрашивал Апостол. Остановил свои истязания, но руки из-под свитера не убрал, в качестве угрозы. — Скажи, что не жопа собаки, и я отстану. — Да не жопа, не жопа, — снова попытался вырваться, но Муравьёв держал его крепко. — Ты — говнюк, вот, кто ты, набей себе такую татуху на груди. Но зато этот говнюк целовался очень хорошо, поэтому, когда Серёжа отпустил его запястья и впился губами в губы, Миша был вовсе не против, а на деле даже активно ему отвечал. И готов был хоть сто раз доказывать, что это у него из-за щекотки дыхание спёрло, а не потому, что он этого придурка обожал до одури.

***

В общем-то, никто про них двоих не знал так, чтобы точно, ровно восемнадцать дней. Не то чтобы они сильно по углам прятались, нет, но и не кричали всем в лицо, что вместе. И всё для того, чтобы совершенно дурацким образом спалиться. Это был четверг и середина декабря, типичное занятие по французскому. Анна Семёновна работала, Серёжа где-то пропадал, Ипполит старательно выводил строчки в тетрадке, а Миша откровенно скучал. Новогоднего настроения не было и не предвиделось, все мысли были заняты зачётной неделей и дурацкой домашкой по истории языка. За окном крупными хлопьями валил снег, и вообще, в старой панельке питерской окраины было чертовски холодно, поэтому сидел Бестужев в двух парах носков, зарыв нос в воротник своего любимого бордового свитера, и мечтал о горячем чае. Или, конечно, горячем дыхании Серёжи на своей бледной шее, но об этом он, в принципе, вообще всегда думал, так что не считалось. — О чём задумался? — спросил его Ипполит, заглянув в глаза. — Parle français, alors je répondrai. — À quoi penses-tu? — Je pense aux sentiments supérieurs, mon cher Hippolyte,* — почему-то, разговаривая на французском, Миша становился более эмоциональным. Видимо, менталитет народа был заразителен и передавался через язык. А на деле Бестужев и сам по себе был тем ещё романтиком, наверное, поэтому в своё время и проникся французским — язык такой, что сразу хочется подвигов, красивых слов и картинных поцелуев. Чтоб вот подошёл, на руки взял, поцеловал страстно, чтоб письма друг другу красивые чувственные оставлять на подушках, чтоб друг к другу через всю страну ехать, чтоб с надрывом, с драмой, с изюминкой. Только вот сам Мишка весь свой надрыв с Серёжей бы точно не выдержал, слабенький ещё. Ему и от их бесконечного конфетно-букетного периода умереть хотелось уже, так приятно всё было. — А я давно заметил, что ты влюбился. Ипполит улыбался ему, как будто знал что-то. Хотя казалось бы, откуда — старший брат ему явно ничего такого не рассказывал, а Миша радугой не плевался и Ромео из себя не строил. И вообще — зима, не время влюбляться. За дверью послышалось непонятное шебуршание пакетов и приглушённый мат, хлопнула входная. Вспомнишь солнце — вот и лучик. — Гамарджоба, мои француженки, — на ходу стягивая куртку, в комнату залетел Серёжа и, неожиданно, вместо того, чтобы по своему обыкновению повалиться на кровать, подошёл к рабочему столу и положил брату руки на плечи. — Поль, сходи погуляй. — У меня занятие, — Ипполит только хотел заартачиться, но старший братишка сжал его плечи посильнее. — Погуляй, Поль, — таким тоном, что хотелось уйти сразу в ту же секунду через окно. И смотрел мелкому в глаза, будто намекал, что если тот не ушуршит прямо сейчас, то завтра шуршать будет некому. — Там погода хорошая, ветра нет, отвечаю. Младшенький оглядел сначала брата, потом — своего многострадального репетитора и плохо скрываемое воротом свитера пятно на его шее. Заулыбался так, будто лотерею выиграл, начал суетиться и будто бы искал, что сказать, но у Серёжи не было ни желания, ни терпения уже ждать, что там Ипполит выдумает, поэтому старший утянул его за шкирку из-за стола и мягко подтолкнул к выходу. — Да-да, ты всё правильно понял, шуруй уже, блять, — и кинул ему вдогонку тетрадку, типа, позанимайся где-нибудь в другом месте. — И дверь закрой! Подошёл сзади, обнял крепко, прижал к груди и зарылся носом в макушку, потом опустился с поцелуями от виска до линии челюсти, прикусил мочку уха. Разморило что-то Серёжу на ласки — а Бестужев аж мурашками весь покрылся, задержал дыхание и прикрыл глаза. — Нарисуй меня, как одну из твоих французских девушек, — прошептал прямо на ухо Муравьёв и потёрся носом о волосы на виске. Миша задрал голову, чтобы смотреть на него, и улыбнулся так широко, как мог. Пальцами провёл по затылку, резко притянул к себе и поцеловал, дескать, и тебе привет, мой прекрасный придурок, я оценил твою насмотренность классикой кинематографа. — Вы срываете мне урок, господин Муравьёв-Апостол, — прямо в губы парню пожаловался Мишель. — Я просто пиздец как по вам скучал, господин Бестужев-Рюмин, — Серёжа ухмыльнулся и оставил ещё один короткий поцелуй на губах студента. — Не стремайся, я отплачу тебе за твоё занятие. — Что, дашь косарь вместо семисот пятидесяти? — Нет, — мотнул головой, поцеловал в лоб. — Лучше. И тут же потянул Мишу на себя, развернул и усадил на стол, сам пристроился между его ног и положил руки на бёдра. Вот примерно это Бестужев и называл романтикой, страстью и прочими эпитетами. Frénésie, fougue — неистовство, пылкость; хотелось большего и поскорее. Хлопнула входная дверь — Полька улетел подальше от проблем и разрушенной детской психики. Остались только вдвоём, и у Миши аж пальцы на ногах поджались от предвкушения. — Теперь он в курсе, — ухмыльнулся Рюмин и обвил руками серёжину шею. — Да похуй. — Заебёт тебя расспросами. — Я съеду. — Куда, на кухню? — На балкон. И, не дав продолжить, поцеловал так жадно, как мог, влажно, с языком — вот такой французский Серёже точно нравился. Пробрался руками под свитер, огладил тёплую кожу, так разошёлся, что зубами о зубы стукнулся. У Миши в голове играла какая-то из песен Тату и звенело неистовым желанием разворотить этот стол к чёртовой бабушке. Отвечал он не менее остервенело, зарывался пальцами в недавно подстриженные волосы Муравьёва и прижимался, как мог. Кусался немного, но не больно, и дышал быстро-быстро. На вкус губы у Серёжи были, как сигареты и апельсиновый сок, обветренные немного и непривычно мягкие. Мишу вело так, что, если б стоял, упал бы тут же. Апостол перешёл с поцелуями на его шею, оставив влажные следы от подбородка до впадинки на ключице и оттянув вниз ворот свитера, под которым уже прятались разной степени свежести багровые пятнышки от предыдущих встреч. Оставил ещё одно, прикусив многострадальную нежную кожу — Муравьёву вообще нравилось показывать, что Миша был его и только его. Три месяца терпел, в конце-то концов. Он задрал бестужевский свитер почти тому до груди и сам опустился ниже, касаясь языком разгорячённой кожи. Целовал медленно, будто выписывая всякие вензеля, пальцами чуть сминал бёдра, и вообще, чувствовал себя так, будто это был лучший момент в его жизни. — Серёж, — хрипло позвал Рюмин, облизывая пересохшие губы. Подумал, что Ипполит был дурак и мог взять да вернуться. — Поехали ко мне. — М-м? — Апостол наотрез отказывался отрываться от родинок на рёбрах студента. — Машинку стиральную... чинить, — эвфемизмы давались ему явно не очень хорошо, но Серёжа, судя по взгляду, все намерения парня понял. Намерения у него были недетские, но, благо, сам он уже достаточно подрос, чтобы о таком думать. Ничего предосудительного, ему уже три с половиной года как возраст согласия, и вообще — он мальчик взрослый. Что хочет, то и делает, Екатерина Васильевна, даже если и с гопником. — А зачем куда-то ехать? — лицо у Серёжи уже было немного красное, и Миша представить боялся, как выглядел сам. — У меня тут машинка тоже есть, я тебе, знаешь, и постирать могу, и починить, и всё, что хочешь. Ладно, хорошо, Ипполит Ипполитом, а ехать было долго, и Бестужев просто понадеялся, что тот в свои четырнадцать догадается сам, почему его погнали гулять, а не, например, чай на кухню попить. Хотели б просто поговорить, из квартиры б не вытурили. — Ладно, да, хорошо, отлично, прекрасный план. Дышал Миша загнанно, волосы ко лбу прилипли, лицо просто горело от возбуждения. У Бестужева такого вообще никогда не было, хотя и случалось сексом заняться — с девушками, правда. Но те разы вообще в сравнение не шли, потому что из-за Серёжи буквально внутренности сводило и кружило голову, от Серёжи Рюмин пьянел сильнее, чем от любого алкоголя. И язык у Муравьёва был до смешного шершавый, щекотно немного было, когда он вёл им по коже. Больше, конечно, жарко и до сумасшествия приятно — в свои двадцать пять он был определённо опытен в делах амурных и постельных. Бесстыжие руки Серёжи расстёгивали пуговицу на джинсах, а Миша только-только стянул с него футболку, когда из прихожей послышался шум: шаги, открывающаяся дверь, всё остальное. Рюмина передёрнуло так, что он чуть со стола не упал, нервно подрагивая, Апостол обернулся резко на дверь комнаты. Блять, Ипполит, всё-таки не додумался. — Давай, бля, сделай невозмутимый вид, — шикнул на Мишу Серёжа и принялся натягивать на себя футболку. Сказать, что он делал это шиворот-навыворот, Бестужев не успел, потому что улыбающийся взрослый мужчина, чертами лица похожий на Польку с Серёжей, заглянул в комнату, явно намереваясь поздороваться. Блять, не Ипполит. — Занимаетесь, французы будущие? — к концу фразы голос мужчины сел, ожидал увидеть он явно не Серёжу и явно не в таком виде. По времени и правда шёл урок, вот только Миша занимался не совсем французским не совсем с Полей, и, блять, он готов был сдохнуть прямо там. Да, они оба стояли одетые, вот только по взлохмаченным волосам, раскрасневшимся лицам и опухшим губам (а ещё максимально охуевшему взгляду, конечно, как можно было забыть) было понятно, в разгаре чего были эти двое. Что делать было непонятно, и Бестужев думал уже, что, может, нужно грохнуться в обморок — отвлечь всех на проблему побольше, и всё само как-нибудь рассосётся? — Даров, Моть, — просипел Серёжа и криво улыбнулся, выглядя скорее паникующим, чем приветливым. — Занимаемся, ага. Примерно так Миша, наконец, познакомился с Матвеем Муравьёвым-Апостолом — фактическим батькой семейства и главным финансовым его обеспечителем. И после такого знакомства хотелось Матвея больше никогда в жизни не видеть. Он должен был учить Ипполита французским глаголам, а не с его братом старшим лизаться и планы на стиральные машинки строить, блять. Какой позор. Ничего лучше не придумав, Бестужев просто крякнул, типа извинился, забрал куртку и убежал куда подальше, неловко бросив, в глаза не глядя, что-то вроде: — Приятно познакомиться, до свидания. Очень приятно, ага, отличное знакомство вышло, со всеми теперь так знакомиться будет. И сидел на лавочке, взявшись руками за голову, думая, что вот он — идеальный момент, чтобы начать курить или повеситься. Лучше уже не будет, надо действовать. Вот только не действовал, а занимался ненужной рефлексией и самобичеванием, мечтая, чтобы это оказался какой-нибудь сантехник или газовщик, а не, блять, брат Серёжин. Старший. Сам Серёжа вышел к нему минуты через три, с рюкзаком и каменным выражением лица. Сел — скорее упал — рядом и положил ладонь на коленку, чуть сжимая, будто пытался поддержать, но не знал, какие слова вообще спасут положение. Никакие, Муравьёв, никакие. Ситуация — жопа. — Поговорил с ним? — Ага. — Что сказал? — Я или он? Миша взвыл, как раненый медвежонок, и спрятал лицо в плече Серёжи; тот обнял его одной рукой и вздохнул, прекрасно понимая его состояние. — Матвей сказал, что ты красивый и он меня понимает, — Муравьёв погладил студента по спине, успокаивая. — Так и сказал? — Ну, смысл был такой, правда, он ещё попросил нас запираться и просто головой думать, — усмехнулся, поправил на Бестужеве шарф. — А я сказал, что ему нужно научиться стучаться. Потянувшись к рюкзаку, Миша выудил оттуда полупустую флягу с коньяком, которую он на крайний случай всегда носил с собой, начиная где-то класса с одиннадцатого. Случай был уже даже не крайний. — И ничего, что я парень? — отхлебнул немного, поморщился. Серёжа отобрал у него флягу и дал подзатыльника. — Бля, Миш, я думаю, это вот последнее, что его парить может сейчас, — потом подумал и всё-таки отпил тоже. Контекст позволял. Так уж и вышло, что на этой лавочке им приходилось только пить. — Ну, теперь у тебя вся семья про нас знает, — Рюмин выпрямился и отряхнул с куртки снег, Серёжа встал следом за ним и обнял со спины. — Мгм, кроме мамы. — Если ещё и мама твоя нас спалит, то это совсем будет пиздец. — Ага. Бестужев глубоко-глубоко вдохнул и потом выпустил облачко пара в воздух. Не думая долго, Муравьёв развернул его к себе и поцеловал, мягко, нежно почти, руку на щёку положив. И если бы Миша был Снегурочкой, он бы растаял. Всё было чертовски романтично, снег с неба падал, фонарь чуть мигал, скрипели качели в соседнем дворе, ветер чуть трепал длинную чёлку, вокруг вообще никого — только они вдвоём. И, внезапно, знакомый женский голос из-за поворота: — Мальчики, а вы тут чего... ой. Миша оторвался от Муравьёва и посмотрел ему в глаза, как будто хотел сказать ну всё, блять, это не смешно. И Серёжа кивнул, крепко держа за плечи. А Анна Семёновна стояла с пакетом продуктов в руке и смотрела на них, явно ожидая вразумительных объяснений. Объяснений не было, было только одно слово: Пиздец.