Пастух

— Жили-были пятнадцать зайцев… Жили-были. Жили… Голос у капрала Томсона был лучшим в отряде — звучным, богатым. Байки он рассказывал тоже лучше других: порой слушали, отложив дела и разинув рот, а потом так же от души смеялись. Томсон смеялся громче остальных. — Жили-были… Капрал Томсон сипел и задыхался. По-рыбьи открывал рот, шевелил потрескавшимися сухими губами, глотал тяжелый душный воздух, густой от пыли, бензинового угара и запаха крови. В груди у него клокотало, он сплевывал на пол красную слюну, а затем заводил снова: — Бобби… Эй, не спи. Не спи… Хочешь, я расскажу тебе сказку? Жили-были пятнадцать зайцев… Бобби... сержант Хэмфри полулежал напротив него, привалившись к неровному железному борту. Его запрокинутая голова моталась из стороны в сторону, когда грузовик потряхивало на выбоинах, и казалось, что синие губы бывшего связного вот-вот растянутся в улыбке в ответ. Но Бобби молчал: из потемневшей раны на виске кровь перестала сочиться, кажется, еще до того, как они оказались в этом проклятом кузове. Джек отвернулся: смотреть было больно. Не смотреть — тоже; сухие воспаленные веки горели от пыли и пота. В голове часто и гулко стучало, левое плечо жгло и дергало, беспрерывно и зло, и боль от него отдавалась во всем теле. — Жили-были пятнадцать… Их было чуть больше пятнадцати — здесь, в кузове грузовика с обшитыми сеткой бортами. Живых — вполовину меньше. Трое выживших из отряда Джека — Бобби, Томсон и сам Джек; два генерала, Лэвиш и, кажется, Дейк, из ставки командования. Полковник Темплтон, королевский адъютант. И с ними Сайлас. Про остальных Джек старался не думать. Семеро, повторял он себе... Их было семеро — и вдобавок двое гефцев, не то охранников, не то погонщиков с винтовками вместо кнутов и герлыг. Ни погон на буро-песчаной форме, ни знаков различия. — Жили… Их было семеро — а остальных уже не было вовсе. Они остались там, на Шунеме. Их расстреляли, как перепелок. Джек видел их лица, красные на красном, злые, испуганные, безразличные, каждый раз, когда закрывал глаза. Когда открывал, видел их снова. — Жили-были. Пятнадцать… Томсон снова и снова частил, хрипя и задыхаясь. Монотонно раскачивался из стороны в сторону в углу кузова скорчившийся Темплтон с серым лицом. Негромко переругивались на гефском охранники. Тяжело дышали Лэвиш и Дейк. Отец шевелил губами, опустив голову, будто тоже повторял треклятую сказку. Громко стучала кровь в ушах. — Жили-были пятнадцать зайцев… «Жили-были, да и сдохли», — зло и бессильно подумал Джек. Вот и вся сказка.

***

И был вечер — а может быть, было утро; и небо над кузовом грузовика висело низкое, белое. Слепящее. И внутри было черно. — Эй, Бобби, не спи, слышишь?.. Лейтенант Хэмфри не спал, но его глаза, подернутые белесой мутной пленкой, смотрели в пустоту. В уголках их копошились мухи. Им там было не место, нужно было их прогнать. Джек дернул запястьями, но связанные за спиной руки не слушались. Перед глазами потемнело. Он попытался вдохнуть, выдохнуть и только сейчас почувствовал, как затекла правая — висела теперь безжизненной плетью, как парализованная. Левая… Это было больно. Мух становилось больше. Они мелькали перед глазами, лезли в лицо. Садились на раненое плечо, на присохшую к коже куртку. Скоро он станет таким же, как Хэмфри… — Не спи, — безголосо повторил Джек, с усилием разомкнув саднящие губы. Густой, душный, липкий воздух застревал в распухшем от жажды горле, не в силах пробиться в легкие, давил на ноющие виски и едко резал глаза. Джек попытался сморгнуть — не вышло. Он только слабо мотал головой, чтобы не увязнуть… чтобы не спать. Где-то там, снаружи, был Шунемский перевал, где остались его парни. Где-то там Джонсон все еще прижимал окровавленные руки ко вспоротому осколками животу. Где-то там Лафферти уставился на него развороченной пулей правой глазницей. Хэмфри… нет, Хэмфри был здесь. Он еще слушал сказку, но уже не дышал. Где-то там… где-то внизу была узкая горная дорога. Она тянулась измятой лентой, подкладывала камни и рытвины под колеса грузовика. Машину встряхивало, и один из охранников, тощий, до глаз замотанный в серую куфию, стучал прикладом в стенку кабины. Ругал водителя. Называл его безрукой гелвуйской шлюхой и как-то еще... Джек не мог сосредоточиться. Слова ускользали, перед глазами плыло. Перед глазами… пальцы генерала Дейка. Они шевелились, как будто перебирали четки. Да, Джек смутно помнил, что тот всегда носил что-то такое в руках. Сейчас не было четок. Только пальцы — бурые от засохшей крови. Собственной или чужой? Одна невидимая бусина, вторая, пятая. Джека замутило, к горлу подкатил мучительный сухой спазм. Пришлось отвести глаза — влево и вверх, не смотреть на Хэмфри, не смотреть на мух, на черные точки перед глазами… Не смотреть. Влево-вверх был угол кузова, а в углу сидел Сайлас. Теперь он, запрокинув голову, смотрел туда, где край сетки царапал прямо по белому небу. Лицо его более ничего не выражало, а рот был приоткрыт; он разговаривал сам с собой? Молился?.. Зачем ты здесь, хотел спросить у него Джек. Зачем ты со своими генералами был здесь, на Шунеме? Сайлас не ответил бы… Как всегда. — Бобби, ты слышишь меня?.. Снаружи их, наверное, не было слышно. Говорят, что в горах звуки разлетаются легко — но они не в горах, они здесь, в кузове. И бесконечная сказка про пятнадцать зайцев оставалась здесь, в клетке из неровно обкромсанной сетки, и хрипы генерала Лэвиша, и вялая ругань охранников. Плечо вскипало болью снова и снова. Джек прикусывал губы, терпел молча. Хотелось заплакать, но слезы не шли. Пересохли. Хотелось закрыть глаза, но там, под веками, были его мертвые ребята. Хотелось к ним. — Не спи, пожалуйста… Хочешь, расскажу сказку?..

***

Где-то снаружи, за сеткой, закончились горы, осталось только небо. Оно тянулось во все стороны. Белое… как простыня. Это было правильно — их и нужно накрывать простыней, подумалось внезапно Джеку. Сейчас она упадет — и все закончится. Голова потяжелела еще сильнее; в ушах стоял монотонный гул. Лица перед глазами расплывались, словно размытые водой чернила. Водой… У охранников была фляжка с водой, круглая, оплетенная ремешками. Похожая на гранату. Ее перебрасывали из рук в руки, и из-под неплотно завинченной крышки капало. Капли падали на грязный железный пол — с грохотом. Его ведь слышали все?.. Сил, чтобы повернуть голову и посмотреть, не было. Пить. Джек пробовал прокусить губу и слизать кровь — не выходило; губа только сильнее саднила, но едва сочилась. Его кровь засохла изнутри, здесь вся кровь засыхала, как та, что на пальцах генерала Дейка… Которые больше не шевелились. Застыли, будто сведенные судорогой. Как и весь он — согнутый, какой-то маленький, похожий на выброшенную сломанную куклу, бездвижный. На секунду могло показаться, что он тоже… Он тоже слушает сказку. Рядом ругались на гефском — разобрать слова получалось не сразу. — …убери падаль, — наконец расслышал он за гулом в ушах и шепотом Томсона. Один из охранников тяжело поднялся с ящика, на котором сидел. Ящик был хороший, из-под патронов; старый, правда, — гелвуйская бабочка с торца стерлась почти вся. — И этого заткни, — послышалось еще. — Заебал скулить. Охранник нагнулся к генералу Дейку. Медленно, словно и сам он вяз в густом душном воздухе, потряс за плечо. Голова дернулась в сторону, словно кукольная. — Сдох, — бросил охранник. Вытер руку о штаны, выпрямился. — Куда его теперь? — В угол кинь, — отозвался второй. — Да как-то это… Не по-людски? — голос первого... высокий, кажется, мальчишеский?.. стал будто тише и неувереннее. — Положу, как... — А они люди, что ли, — бросил второй громче и раздраженнее, — ты еще узором эту падаль выложи. В угол его, я сказал. Первый помедлил еще несколько мгновений. Дернул рукой — то ли зло, то ли нервно. Схватил генерала Дейка за ворот мундира и поволок. Как мешок. В углу глухо стукнуло; кто-то громко, с рваным всхлипом вдохнул. «Жив?» — дернулся было Джек. Тяжело повернул голову на звук, моргнул, фокусируя взгляд. Темплтон. Там, куда первый охранник кинул тело, был полковник Темплтон. Он забился в самый угол грузовика, сгорбился еще сильнее. Его колотило, тряслись побелевшие руки. Генерал Дейк лежал теперь совсем рядом с ним, голова покоилась у Темплтона на плече. Если смотреть краем глаза, казалось, что он просто спит, неловко вывернув шею и руки. Суставы потом будут болеть… «Сдох», — снова, как наяву, послышался голос охранника. Не будут. — Бобби? Слышишь меня? — Голос у Томсона сделался беспокойным, почти жалобным. Словно он потерял лейтенанта из вида. — Бобби… А ведь и правда — потерял, понял Джек. Лейтенанта Хэмфри загораживал охранник; Джек не успел заметить, когда он там оказался. Как автомат с плеча оказался в руках, не заметил тоже. — Да захлопнись ты уже, сука, — рыкнул охранник и коротко замахнулся. Приклад резко дернулся вниз; челюсть Томсона коротко хрустнула. — Ни звука мне тут! Томсон всхлипнул — тихо, по-детски. Запрокинул голову, затем опустил, и из приоткрытого рта вбок потекла красная жижа. — Ни звука, я сказал, — процедил охранник и ударил снова — зло, наискосок. — Будешь выть — пущу пулю в брюхо. Сдохнешь, как собака, в собственном дерьме. Он не успокоится, понял Джек. Он и дальше будет бить Томсона — бить, пока тот не замолчит окончательно, так и не дорассказав свою сказку. Пока дыхание, хриплое, клокочущее, не затихнет. Пока они все не затихнут. Пока от них не останется даже звука. Так было нельзя. — Отъебись от него, — прохрипел Джек, разлепив губы. Слова давались с трудом и оттого были еле слышны — даже ему самому. Охранник даже не повернул головы. — Отъебись от него, ублюдок, — повторил он — насколько мог громко, отчего пересохшее горло тут же засаднило. Охранник едва шевельнул головой. Джек стиснул зубы и, собрав все силы, пнул его в лодыжку. Сил едва хватило на слабый тычок, но грузовик качнуло, и этого оказалось достаточно, чтобы охранник дернулся и повалился на пол кузова. Второй заржал. Охранник зарычал и рывком поднялся на четвереньки; он смотрел на Джека, и на щеках у него ходили желваки. Будет бить — Джек это знал еще до того, как охранник вскочил на ноги. Будет больно — но вряд ли больнее, чем сейчас… Впрочем, про Томсона тот забыл сразу же. Хорошо. — Тявкать мне тут вздумал, — прошипел охранник. Схватил его за левое плечо, стиснул пальцами так, что перед глазами побелело, а все тело обожгло — изнутри и снаружи разом. Стало так больно, что Джек не сразу осознал, как его швырнули о борт и впечатали в лицо кулак. Он только смутно ощутил, как в носу сделалось мокро и горячо — кажется, хрустнула переносица. А потом охранник сбросил его на пол и несколько раз пнул по ребрам и животу. — Будешь выебываться? — повторял он. — Будешь выебываться, тварь? Джек едва мог дышать. Слова доносились до него все глуше, как сквозь пелену. — …что молчишь? — донеслось до него. — Больно тебе, что ли? Его снова схватили за плечо и протащили немного по дну кузова, а затем пнули еще раз — в спину. — Вали давай, — бросил откуда-то сверху охранник, — пожалуйся своему королю. Сапоги поцелуй… Кажется, он говорил что-то еще, но Джек уже почти ничего не видел и не слышал — было больно видеть и слышать, больно дышать. Жгло глаза, но слез не было. Под веками было черно, но беспамятство не шло.

***

— Разве Ты не слышишь меня теперь? Или слышишь, но... слушать уже не желаешь?.. Джеку снова слышался голос отца. Он то был совершенно ясным, четким, а то вдруг становился глухой, тихий… как гром. Раскатистый, едва различимый гром. Будто гроза собиралась далеко от них. Отец, наверное, тоже был далеко — там, куда Джек не мог дотянуться. Не мо… Дно кузова дрожало перед глазами. Дрожали все внутренности. Сознание уплывало. Голос отца становился почти не слышим. Джек проваливался в дурную, болезненную темноту; а затем голос становился громче, реальнее — и Джек приходил в себя. Громче, тише… Он не разбирал слов, но за белым шумом в голове не слышал больше ничего. Только отец… Или он тоже был только в голове? Или Джек видел его здесь? Раньше? Нет, нет, так нельзя. Отцу нельзя было сюда, в грузовик. Нель… Снова накатывала дурнота, голос становился тише. Сознание уплывало в темноту. Он не хотел туда — там, в темноте, было пусто; здесь, на полу грузовика, было больно, но здесь он слышал голос отца. Голос, слабо подумалось Джеку. Отец мог… Папа умел прогонять темноту. Когда-то давно, в детстве. И теперь — тоже; нужно было слушать его голос. Но голос был далеко-далеко, и потому такой тихий. Нужно было ползти на голос. Даже если он только казался Джеку… нужно было ползти. Он стиснул зубы. Дернулся всем телом, пытаясь податься вперед. Правое плечо чиркнуло по жесткому неровному металлу, и Джек дернулся, рухнул на пол грудью. Тут же вспыхнули острой, колючей болью ребра. Он замер, едва способный дышать, зажмурил невидящие глаза. Остро не хватало рук. Бесполезных, безвольных рук, которые теперь только мешались. «Рук нет, но остались ноги, — смутно отдалось в голове далеким, едва знакомым голосом. — Ползи, червяк… отталкивайся — и ползи». Джек шевельнул ногами. Подошвы берцев скользнули по дну кузова, левая зацепилась за… за? За ноги Томсона?.. Прости, Томсон. Джек выдохнул и отодвинулся на сколько-то вправо. Напрягся всем телом что было сил, попытался оттолкнуться от пола и проползти вперед. Хоть немного. В глазах потемнело практически сразу, пришлось останавливаться, чтобы передохнуть. А голос папы, по-прежнему глухой и тихий, теперь звучал отчего-то совсем близко. — …мою страну, — разобрал он, — страну, что я воздвиг из пыли и пепла… по велению Твоему и с именем Твоим на устах? На нее гневаешься? Так скажи, за что? Или… Папа опять был далеко. Там, куда не могли дотянуться даже мама и Мишель. Что уж говорить о Джеке. Он стиснул зубы и сделал еще один коротенький рывок. Передышка — и еще. — …и им под грязные сапоги Ты бросаешь мою страну? Мой народ?.. — снова расслышал он. И понял с испугом — он никогда не слышал в папином голосе такой горечи. — А меня, как старую рухлядь, отправляешь на свалку… Джек изогнулся так, что снова хлестнуло болью в плечо и по ребрам. Попытался вскинуться вверх, но тут же рухнул плашмя обратно на дно. — …да уж... Пожалуй, рухлядь я и есть. Желаешь избавиться от меня, — папин голос стал совсем тихим, но Джек отчего-то слышал его яснее прежнего, — что ж, давай. Убей меня. Вот только… Еще рывок вперед и вверх. — …вот только не детей. Несколько жизней? Тебе ни во что не встанет. Ты уже столько раз забирал их у меня. Хватит, не их вина в том, что они со мной. В этой войне не они виноваты. Джек… Еще один, еще один маленький рывок, на сколько хватит сил… И Джек уткнулся лбом во что-то жесткое, пахнущее грязью, кровью и отчего-то стиральным порошком. — Папа… — безголосо выдавил он. Вдруг он не услышит, как всегда? Не узнает таким? — Джек? Как… что ты… Джек! «Узнал», — почти счастливо подумал он, чувствуя, как ноющего затылка осторожно касаются. Папа не всегда его слышал, но узнавал — всегда.

***

После дорога стала ровнее; грузовик не трясло на ухабах, не… Не дрожали, должно быть, рваные края сетки над головой. Джек не видел. Он сидел, почти не шевелясь, на полу, подле отца. Тыкался лбом ему в колено, точно щенок… Папа, кажется, так звал их ласково в детстве — щенятами. Прохладная сухая ладонь касалась грязной макушки с запекшейся кровью в волосах. Или это Джеку только чудилось? Но от этого ребра болели меньше… И хотелось поверить, что все наладится... Потом все вдруг затихло и замерло — и грузовик перестал рычать мотором, и замолкли охранники, и Темплтон перестал едва слышно бормотать в углу. Даже собственного слабого дыхания Джек не мог разобрать в этой тишине — и папиного тоже. Показалось вдруг, что… Но нет. В плече и груди еще ворочалась боль, рвала изнутри жилы и мышцы зазубренными краями. — Ишь, пригрелся, шавка помойная, ты погляди, — раздалось вдруг над ухом. А секундой спустя Джека дернули за шкирку вбок и вверх — между лопаток что-то снова щелкнуло, неслышно, но почти нестерпимо остро. Остатки воздуха в иссохших легких будто вскипели. — Да брось его куда-нибудь, не до падали, — бросил откуда-то сверху второй. Джек дернулся, загребая ногами; попытался выпрямиться — но его тут же швырнули обратно на пол. К генералу Дейку. К Бобби… К Темплтону. Вот твое место, слабо пронеслось в голове. С теми, кто уже сдох. Почему ты еще не с ними… Что-то заскрипело, хлопнуло, заскрипело опять — и под зажмуренными веками стало невыносимо красно от ударившего в лицо света. В уши полилось глухое многоголосье — откуда?.. В носу защипало от сухого воздуха, который не пах ничем. Джек разлепил ссохшиеся ресницы — совсем на чуть-чуть, чтобы не выжечь себе глаза таким ярким светом. Сначала увидел грязный серый пол с облупившейся краской. Только потом поднял голову и рассмотрел, что задний борт откинут. Толпу людей снаружи — смутно, не различая лиц. Очертания домов где-то далеко позади. Светлое небо в белесой дымке над ними. Городская площадь, должно быть. Затрещала автоматная очередь, и толпа затихла испуганно, люди сгрудились плотнее. Где-то пронзительно вскрикнул женский голос, но оборвался практически сразу, резко, как от пощечины. Наверное, были еще грузовики, запоздало подумалось Джеку. И в них другие боевики, те, кто согнал эту толпу — вот так, автоматными очередями. Должно быть, они тоже сейчас стояли снаружи — по периметру площади, не выпуская людей, не давая уйти. Нельзя было сказать наверняка: Джек едва различал лица тех, кто стоял ближе всего к кузову, пусть даже казалось, что до них рукой подать. Так близко. Останься в нем хоть капля силы, он мог бы спрыгнуть из кузова вниз, даже со связанными руками и перебитыми ребрами. Смешаться с толпой. Сбежать, вернуться к своим… привести помощь. Но будут стрелять по гражданским, пронеслось в голове. Выкосят всех, чтобы добраться до него — полсотни? Сто человек? Больше? Нет. Нельзя. И сил не осталось. Ни у кого из них, пленных. Даже у Темплтона, что, кажется, почти никак не пострадал физически… Наверное, смертельный страх и близость полудесятка трупов лишили его воли и рассудка. Что с ними будут делать? Вытаскивать вниз по одному и расстреливать? Хотят обезглавить страну у всех на глазах? Поглумиться? Загрохотали по дну кузова ботинки, снова послышалась гефская ругань, затем удар — и глухой шорох, как будто волокут что-то. Кого-то. Один из охранников, длинный — не тот, что бил Джека, а второй — подтащил к краю кузова Сайласа. Рывком поставил на колени. Схватил за волосы, дернул так, чтоб показать толпе — смотрите, смотрите на нашу добычу. Вот он, ваш король. Толпа снаружи судорожно охнула. Слаженно, как единое целое. Кто-то сбоку сипло и отчаянно вскрикнул. «Почему отец не сопротивляется, — вдруг со странной детской обидой подумал Джек. — Он ведь сильнее охранника и сильнее второго, он ведь может отбиться даже сейчас, связанный. Он же…» Охранник ударил еще раз. Сайлас сплюнул кровь на и без того загаженный пол грузовика. Поднял голову неторопливо, степенно, как старый умирающий хищник. Даже сейчас, стоя на коленях, со связанными руками, он развернул плечи и выпрямил спину, словно был в торжественном зале перед подданными. — Какова смелость — бить короля перед лицом его народа… — он произнес негромко, но расслышали, кажется, все, даже на другом конце площади. Расслышали и затихли, будто их монарх читал речь с балкона Дворца единства, а не стоял в кузове гефской машины. — Много ли чести бить связанного? — Подавись своей честью, гелвуйская мразь! — рявкнул боевик, вновь дернул Сайласа за волосы, запрокидывая голову. Из-под грязного залоснившегося обшлага что-то блеснуло. — А ты, я погляжу, — продолжил, будто бы скалясь, Сайлас, — только с теми смел, кого на цепь посадил, как собаку? — Собака ты и есть, и сдохнешь, как собака, — зашипел боевик. — А они будут смотреть. Вон твое стадо, ублюдок. Я вспорю тебе глотку, и весь твой поганый Иавис будет послушно смотреть… — Иавис, — словно разглядев знакомые черты, Сайлас меланхолично усмехнулся. — Славное место. Зря я не бывал здесь с Первой Гефской… — Зато подохнешь здесь. Охранник вытащил нож пугающе медленно — или только Джеку так показалось. Он приподнялся, дернулся плечами вслед за серебристым отблеском на лезвии, ударившим по глазам. Мотнул головой, провожая резкий замах… По другую руку от него отрывисто прогудело жестяное днище, отзываясь на движение тела, распрямляясь там, где секунду назад полусидел… нет. Где секунду назад готовился бежать Темплтон. Но сил на рывок у него все же не было: он тяжело, как мешок с песком, перевалился через край и рухнул на землю. Белесая пыль взметнулась вверх, а после осела на адъютантский мундир, превращая его благородный синий цвет в болезненно-серый, словно выцветший. Словно истлевший. «Ведь ему не место здесь», — вдруг подумал Джек, мелко моргая воспаленными глазами, перед которыми вновь поплыло от резкого движения головы. Темплтон, строгий, чистый, в отглаженном новом мундире с начищенными пуговицами, должен был оставаться вместе с отцом и его ставкой в штабе, подальше от фронта. От грязи и вони, от крови, дерьма, блевотины и скопищ мух. От этого грузовика, где умирают от осколочных недобитые оловянные солдатики из сто двадцать седьмого, пережившие Вторую Гефскую и Лисий лес, но сломавшиеся на Шунемском перевале. Такие, как Джек. А Темплтон приподнялся, опираясь на руки. Дрогнул, упал и поднялся снова. Попытался ползти… И никто его не останавливал. Все замерли — даже боевики, которых это… забавляло, наверное? Так сытый кот забавляется с полузадушенной мышью. Секунда. Еще секунда… Грохнул почти оглушительный выстрел — оттуда же, снаружи. Темплтона инерцией шатнуло назад, а после он неуклюже, боком осел на землю. Темные вихры посеребрило взметнувшейся пылью, лицо наискось залило кровью. Стрелявший, все еще сжимая в руках короткоствольный автомат, подошел и медленно, с какой-то ленивой злостью ударил труп тяжелым ботинком в лицо. А потом еще и еще. Джек не мог двинуться или даже вдохнуть в полную силу. Лишь смотрел в оцепенении, как Темплтон окончательно теряет человеческие черты, как его красивое когда-то лицо превращается в кровавое месиво. Он смотрел на темноволосую голову, на ссутуленную посмертно спину в грязном мундире — сам когда-то носил такой же, только с наградными планками на груди. Смотрел и… в какой-то момент отчетливо, словно наяву, увидел там, на земле, себя. Из другой жизни. Ведь мог бы когда-то не рваться на фронт, сделать карьеру адъютантом при отце. Встретить эту войну в штабе, а не с винтовкой в горах, под пулями. И лежать там, на земле. И… Не он один увидел это. — Джек, — со смертельным потрясением дохнуло отцовским голосом откуда-то сбоку. Джек отвел глаза от мертвого Темплтона, повернулся на такой знакомый голос… увидел, как Сайлас, вмиг сбросив руку охранника, тянется вниз. «Джек? Джек… Принц Джек?» — зашелестело снаружи. Кто-то снова глухо вскрикнул. Толпа зашевелилась, подалась вперед… отпрянула от короткой автоматной очереди. Но ведь… они ошиблись. И папа ошибся тоже, ему только показалось, а Джек все еще жив, здесь, ведь говорил с ним совсем недавно… — Папа… — проскрипел он, приподняв голову. — Я… Его не слышали. Снаружи снова началось движение. Еще один боевик подошел с другой стороны. Вдвоем с тем, первым, закинувшим автомат за спину, они подняли труп Темплтона и швырнули в кузов, обратно. Высокий охранник снова дернул Сайласа за волосы, но лишь для того, чтобы перетащить вглубь кузова, к борту. Ножа в его руке больше не было. Передумал убивать? Джек шевельнул онемевшими пальцами за спиной. Нет, конечно же. Просто тянут время, наверное. А может, здесь, в Иависе, им хватило публичной казни принца, которую подтвердил его собственный отец… Пускай принц и не был настоящим. Джека снова схватили и поволокли вбок, небрежно, словно он тоже был трупом. Наверное, он мешался под ногами, не давал поднять обратно задний борт … Он успел только подумать об этом, как все мысли из головы смыло очередной тупой болью — левое плечо ударилось о днище. В глазах потемнело, и крики людей в ушах затихли, сменившись почти привычным уже звоном. Когда Джек пришел в себя, перед лицом его были ботинки — очень знакомые, будто он видел их когда-то в прошлой жизни. Мир снова мерно покачивался, а над головой опять висело низкое белое небо в раме из сетки. Грузовик ехал, тяжелыми колесами размазывая кровь Темплтона по гелвуйской иссушенной земле. Джек закрыл глаза, пытаясь нырнуть в никак не желавшую принимать его темноту.

***

Грузовик ехал. Сколько времени? Джек потерял ему счет вечность назад. Оно проплывало где-то вовне, за пределами кузова… а внутри будто замерло, застряло в похожем на клей душном воздухе. Джек замер тоже, свернулся у ног отца и лежал так, едва дыша на остатках сил. Время от времени его накрывало беспамятство, но отступало тут же, стоило грузовику качнуться на повороте или дернуться от попавшей под колесо ямы. Грузовик ехал. Куда? Невозможно понять. Один раз, когда его вырвало из забытья, Джек попытался развернуть перед внутренним взором карту Царств. Найти Иавис. Понять, куда могла привести их дорога оттуда. Но карта размывалась перед глазами, расползалась в гнилую труху. Да и что она могла дать? Ни солнца в дымном белом небе, ни других ориентиров. Оставалось только ждать… А может, и ждать уже было бесполезно. Может, он ошибся, может, все остальные были правы, и он умер там, в Иависе? Но не заслужил иного посмертия, кроме этого места — на полу, у ног отца, — и потому вновь оказался здесь? Один раз он поднял глаза на отца. Тот сгорбился сильнее, чем раньше. Будто бы состарился на пару десятков лет. Теперь он сидел, опустив голову, но Джека больше не замечал. Быть может, потому, что его в самом деле расстреляли в Иависе… Джек напрягся, подполз ближе. Попытался приподняться, чтоб снова опереться плечом о его ногу, как сидел немногим раньше. У него почти получилось; но, что более важно — Сайлас, кажется, заметил движение. — Иавис, — пробормотал он, не повернув головы, тихим голосом, как будто продолжил рассказывать историю после того, как его прервали. — Славный город. Совсем невелик, но виноградники… вокруг него и до самых гор. Там делают лучшее в Гильбоа вино. Не такое изысканное, как кармельское, да. Но порой не изысканности мы желаем, а чего-то… Он замолчал. Джек повернул голову, напряг зрение: отец покачал головой, нахмурился, будто что-то вспоминая. — Однажды, еще в Первую Гефскую, я был там, — продолжил Сайлас, и Джек вдруг понял, что тот рассказывает эту историю ему. — Тогда… был праздник, и мы танцевали… с местными девушками. А я все смотрел на одну из них. Не мог сойти с места… отвести взгляда, она будто околдовала меня. А потом… Потом она подошла ко мне сама и повела танцевать. Дерзкая женщина, так я называл ее после… Голос отца потеплел, словно от улыбки, которую Джек не мог разглядеть. Неужели он говорил о маме? Нет, нет, невозможно было представить ее, утонченную и строгую, танцующей с солдатом на празднике в маленьком городе. Да, она была сильной и властной, но вместе с тем назвать ее «дерзкой женщиной» Джек не смог бы. — Я хотел… хотел подарить ей мир, — продолжил отец. — А она… О, она дала мне гораздо большее, чем я мог желать. Безмятежность. То, чего я так жаждал, но не мог принять. На моей голове уже лежала корона, и Царствам я обязался посвятить свою жизнь, а не ей… Он закашлялся и вновь покачал головой. Теперь его голос звучал тише, суше, будто он делился с Джеком какой-то тайной… Но не с Джеком, ведь Джека убили только что. С безымянным солдатиком, случайным свидетелем?.. Легко исповедаться незнакомцу в том, чего никогда не рассказал бы сыну. — Я приезжал к ней, — пробормотал Сайлас, не поднимая головы. — Сбегал украдкой, когда мог. В паломничество… как к святыне. К ней… Желал остаться у нее навсегда. Как горько было, что Он повелел иначе. Джек не понимал, отчего глаза вдруг снова защипало. Может, от боли, свернувшейся гигантским змеем под кожей. Может, от горечи. Вот так. У папы все это время было нечто более ценное, чем Царства. Чем мама и Мишель. Чем он сам… — Я буду молиться о ней, — коротко и горько вздохнул Сайлас. — О ней и сыне. Чтобы они пережили эту войну. Я уже… потерял одного сына и… — Папа, — безголосо выдавил на выдохе Джек, часто моргая, и ткнулся лбом ему в ногу — посмотри же, я тут, я еще жив, рядом… — Вот он уже и зовет меня. Скоро… скоро мы встретимся. Так и не поговорили… Не ладили при жизни и вот не успели… Примириться. Его слова оборвались очередным сухим кашлем, отчего он весь дрогнул. Силы будто оставляли его с каждым словом. — Я знаю, что скоро… что путь окончен, — его голос осип окончательно, и теперь Джек больше угадывал, чем слышал слова. — Я прошел, но не раз свернул не туда… Сделал не то. Отдалился от сына. Как я хочу сказать ему… не успел. Может… я взял бы его туда. После войны. В безмятежность. Стал бы не королем, а просто отцом. Может, мы… смогли бы поговорить… — Он вновь закашлялся. — И… о чем-нибудь договориться. Джек сидел у его ног, не шевелясь и едва дыша, едва понимая, о чем говорит отец. Его снова душила боль, но не физическая, к которой он почти притерпелся. Нет. Так больно могло быть только рядом с… рядом с тем, кто… Он даже мысленно боялся произнести это. Нет, нет, папа не умирает, так нельзя, так нечестно, по-детски отчаянно хотелось закричать… Сайлас коротко поднял взгляд на небо, будто взывая к Нему, но мгновением позже уронил голову на руки. Больше он не произносил ни слова.

***

А потом не осталось почти ничего. Джек лишь смутно видел кусочек жестяного дна, на котором сидел… лежал… был. Шум в ушах стал таким громким, что он перестал его слышать. Боль… она была везде, но в то же время казалось, что ее больше нет. Время не шло, оно умерло окончательно. Как Темплтон и генерал Дейк. Как Хэмфри. Как… все. Потом был толчок, он услышал глухой, как будто вдалеке, топот, и плечо дернуло сильнее. Отдалось в ребрах, между лопатками и где-то еще. Что-то металлически взвизгнуло, под веками стало красно, и Джек едва приоткрыл глаза. Он уже видел такое. Когда-то давно. Такой же открытый кузов и людей за ним. Слышал выстрелы вдалеке и плач. Но тогда это было совсем рядом, протяни только руку, а теперь… Теперь далеко. Джек смотрел на них через толщу воды, густой, как сироп. Он не сразу понял, что его опять отпихнули прочь — просто картинка перед глазами почему-то поехала вбок — резко, сразу закружилась голова. Услышал вдали ругань на гефском — снова тот высокий голос, почти детский… неужели в Гефе служат даже подростки? Это не армия. Форма похожа, но нет погон и нашивок. Спороты или не было их изначально. Командиров и подчиненных нет. Оружие гелвуйское, он видел же… Может, старое, купили еще у «Кроссгена». Или на его место уже пришел кто-то другой. Наемники? Остатки людей Белиала или новые? Работают на Геф или воюют с ним? А может, сами по себе и против всех? Но зачем им тогда гелвуйский король? Зачем эти казни на публику?.. Снова топот. Снова поволокли отца к краю грузовика. Кто-то горько завыл снаружи. Что-то блеснуло в руке у охранника. Джек не мог смотреть, но отвести голову… не было сил. Нет, нет, нет, так не должно быть, так неправильно, нечестно… Нож презрительно медленно рассек воздух. Впился в выставленное горло отца… и не было ни звука, и снаружи все замерли, и только Джек закричал на остатках голоса, когда из горла брызнуло исчерна-красное, закапало на мундир. Джек вскинулся, забыв про боль. Он должен был. Он бросился на врага, на ублюдка, на тварь… Его сбили на полдороги и повалили на пол. И снова появились ботинки — одна, две, три пары, откуда… Ударили в живот, под ребра, между лопаток… коротко, зло, еще и еще… Отчего-то Джек вдруг перестал ощущать боль от ударов, а голова на мгновение стала почти ясной. Он словно со стороны взглянул на этих… нет, точно не гефские солдаты. У тех дисциплина вросла в позвоночник, а приказы священны. А эта казнь… не в столице, без обвинения, без суда… когда даже за преступления против человечества судят — нет, в этой казни нет справедливости. Лишь животное кровожадное ликование боевиков. Они обезглавили Царства. Убили… Папу. Новый удар пришелся в голову, и после не стало совсем ничего.