Пастух

Вначале было только смутное, неоформленное, не поддающееся описанию самоощущение, состоящее из хрупкого покоя длиной в одно бесконечное мгновение. Ни звука в ушах, ни света, проникающего под веки, ни единого отголоска боли, которая каких-то пару секунд назад, казалось, пронизывала каждый нерв. Лежать было тепло и удобно, и на это мгновение его охватило странное, благодарное умиротворение… Затем тишину нарушил звук упрямо бьющегося сердца. Удар. Другой… С третьим ударом боль вернулась — разом вся, накатила штормовой волной, вышвырнула Джека из блаженного полузабытья и отозвалась долгим эхом в каждой ране. Зазвенело в ушах, потянуло спазмом вдоль позвоночника, дернуло перебитый нос, что-то зашевелилось в ране на плече. Мучительно заныли сломанные ребра. Осторожно, чтобы не растревожить их сильнее, он вдохнул. И с первым вдохом пришел запах. Нет — вонь тухлого мяса, удушающая, невыносимая, от которой защипало в едва приоткрытых глазах, сжались легкие, мучительным спазмом скрутило желудок. Джек дернулся, пытаясь уйти от источника смрада, но не ощутил ни рук, ни ног. Лишь несколько бесконечно долгих секунд спустя, когда во рту уже стало горько от желчи, в окоченевшие конечности разом впились сотни игл. Не дожидаясь возвращения чувствительности, он кое-как приподнялся, покачнулся и снова рухнул на локти. Перед глазами поплыло, боль накатила с новой силой, острее, чем раньше: прострелило спину, остро запульсировала рана в плече, защипало в глазах и захотелось заскулить вслух, но в пересохшем горле застряла трупная вонь. Лишь со второй попытки подняв голову, он бросил короткий взгляд вокруг себя — и понял, где все это время находился. В яме с мертвыми солдатами. Под его левой рукой лежал закоченевший Хэмфри. Сумерки исказили его черты, и Джек сперва узнал рану на его виске и только потом лицо — голова бывшего связного была все так же неестественно запрокинута, как тогда, в грузовике. Справа был кто-то еще, незнакомый, в тронутой тлением форме; в его глазнице уже копошились жирные опарыши. На грудь этого несчастного Джек и опирался рукой. Осознание пришло лишь через несколько долгих, полных обездвиживающего ужаса секунд. Трупы были повсюду: под ним, вокруг, чьи-то тяжелые, мертвые конечности лежали на ногах. Джек даже не пытался сосчитать схороненных в этой наспех вырытой братской могиле, теперь его заботило другое: нужно было выбираться, и как можно скорее. Стиснув зубы в попытке игнорировать боль, он поднялся и пополз. Не ощущая никакой опоры, кроме тел под собой, в один момент он опустил ладонь не глядя, и она скользнула по обнажившимся зубам, обладатель которых уже порядком истлел; отшатнувшись от мерзкого ощущения, Джек спугнул ворону-падальщицу, которой не заметил до того. Темнота понемногу сгущалась, и вокруг ему виделись лишь тени и силуэты. Боль и вправду будто утихла, уступила место паническому желанию выбраться из мертвецкой ямы. То и дело в воздух взлетали с неприятным гудением полчища мух, вспугнутые движением, затем садились обратно на трупы. Не было смысла тратить силы на то, чтобы согнать их. Это можно сделать и позже. Он не понимал, сколько прошло времени — несколько секунд или часов, — прежде чем руки нащупали стену ямы. Она казалась почти непреодолимой, перед глазами не было ни корня, ни выступа, за который могли бы зацепиться пальцы, а земля, стоило только прижать посильнее, осыпалась под ладонями. «Давай, вперед! — отчетливо раздался в голове смутно знакомый голос. — Ползи, Бенджамин, ты можешь, а ну пошел!» Джек вяло хмыкнул и вцепился в откос. Злая ирония: отцу бы, наверное, явился глас Божий, а ему достался сержант из учебки… Отец! Его не могли бросить в эту же яму с безымянными мертвыми солдатами, ведь так?.. Джек должен был его найти, должен был… Он карабкался изо всех сил, сдирая ногти, скрипя зубами, подтягиваясь что есть сил, задыхаясь от вони и боли. В какой-то момент он, кажется, оттолкнулся ногой от чьего-то черепа, но бедолаге было уже все равно. Стена, казавшаяся поначалу отвесной, нехотя уступала. Не с первой попытки, он все-таки выполз грудью на край, на остатках адреналина подтянулся и закашлялся, упав на сухую, пыльную землю и запоздало осознав, что руки больше не связаны. Как и у Хэмфри. И у Томсона, наверное, тоже. И у всех других мертвецов, лежавших в яме дни, недели или, может быть, месяцы. Джек хорошо помнил о божественном законе, запрещающем хоронить связанных, но Геф, где религия была не в чести, это вряд ли заботило… Или в этом было какое-то глумление? Он мотнул головой, пытаясь прогнать пропитавшую легкие вонь, и поднял взгляд. Закат уже почти отгорел, только вдалеке на горизонте виднелся край кроваво-красного, будто предгрозового крохотного солнца. Грязно-розовое небо вокруг стремительно темнело, превращая сумерки в тяжелую темно-серую мглу. Джек попытался подняться. Силы, взявшиеся ниоткуда, схлынули: он ощутил, как его шатает, как дрожат руки и возвращается боль, был готов рухнуть здесь же, на краю, и лежать, ожидая забытья или хотя бы рассвета... Но вдруг заметил по левую руку от ямы столбы. Самые обыкновенные, около трех метров высотой, неровно вкопанные, кажется, даже деревянные. Одни стояли в десяти шагах от ямы, другие чуть дальше. У ближайших к краю возвышались четыре фигуры, неаккуратно примотанные колючей проволокой, петли которой торчали во все стороны. Первая фигура была сухая и скрюченная, в ней с трудом узнавался генерал Дейк; другая, крупнее и выше, принадлежала генералу Лэвишу. К третьему столбу был привязан Темплтон с обезображенным лицом, а у четвертого... У четвертого столба, статный даже в посмертии, но с неловко опущенной головой, прячущей рану на шее, стоял отец. Джек не помнил, как оказался рядом с ним, как обессиленно опустился на землю у его ног. Не понял, когда вновь перестал ощущать физическую боль — та не исчезла, но ушла на фон, перекрытая другой, гораздо более мучительной, которая жгла кислотой изнутри, прорывала грудную клетку когтями. Джек не двигался с места и едва дышал, хотя внутри, между уцелевших ребер, было так невыносимо, что хотелось орать. Возможно, он и вправду кричал, хоть сам этого не слышал. Мучительно жгло глаза, пересохшие от пыли, соли и непролитых слез. Только сейчас окончательно пришло осознание: отца больше нет. Насовсем. Навсегда. Время шло, но он все сидел у ног мертвого короля. Нужно было подниматься, идти, добраться до своих, позвать на помощь, чтобы снять… Нет. Если он уйдет сейчас, бросит папу здесь, того не станет окончательно. Он останется совсем один в этом враждебном, пыльном, пропахшем тухлым мясом мире. Стемнело, и на монохромно-сером небе над головой проступил узор дождевых туч, пришедших с ветром, таким же жарким и смрадным, как воздух вокруг него, не остывший к ночи. По другую сторону ямы раздались шорохи и визгливое тявканье, в темноте проступили несколько мелких фигур, похожих на тощих степных волков или одичавших собак. Падальщиков нужно было отогнать: Томсон и Хэмфри стали бы для них самой легкой добычей, а доберись они до Джека, приняли бы за труп и его. Но он даже не шевельнулся. Сейчас, здесь, рядом с этим столбом, было безопасно. С отцом ему ничего не угрожало. Шурша, тявкая и взвизгивая, те подобрались ближе. Джек подумал, что у них где-то наверняка есть пологий спуск в яму, к «пиршеству», но сразу же после этого напомнил себе: сегодня им не было нужды лезть туда. Им оставили угощение наверху, привязав к «позорным» столбам четыре тела. Не дав погребения даже в братской могиле, выставив здесь, гнить у всех на виду, бросив на корм мухам, воронам и шакалам. Это, очевидно, был самый унизительный конец для гелвуйского короля… и принца. Нельзя было оставлять их здесь. Джек не хотел уходить, готов был отправиться вслед за отцом прямо от этого столба... Но сдохнуть, не похоронив его и остальных, права он не имел. Он был изранен и слишком слаб, чтобы сделать это самому, да и бесчестьем было бы упокоить гелвуйского монарха в гефской земле. Нужно было добраться до своих, хоть до первого дома, привести помощь. Непозволительно медленно он наконец поднялся, не обращая внимания на притихшую от эмоций боль и отчетливо понимая, что двигаться в быстром темпе сможет недолго — лишь пока не иссякнет адреналин в крови. Времени больше не было, и он побрел почти наугад, забирая чуть левее от точки на горизонте, где недавно садилось солнце. На юг, в Гильбоа. Первое время он шел уверенно и даже быстро, несмотря на непослушные конечности, сопротивляющиеся, напряженные мышцы, отзывающиеся дрожью на каждый шаг. Отчаяние и страх, от которых безумно хотелось зарыдать, притупилась, уступив рациональному осознанию: даже после похорон отца рано было собираться вслед за ним. Теперь он в ответе не только за себя, но и за Царства, хотя теперь вместо радости, которую испытал бы полугодом ранее, он ощущал только накатывающую волнами парализующую тревогу. Первым делом нужно было вернуться в Шайло. Утешить мать и сестру. Выставить Гефу счет за то, что натворили их цепные шавки... или шавки, лающие от их имени. Прийти в себя и залатать раны. Потом… Шаги давались непросто, с каждым новым склоном ноги казались все тяжелее. Он не видел почти ничего, кроме узкой неровной нити горизонта, очерченной бледным краем неба. Трещины в ребрах давали о себе знать после каждого глубокого вдоха, плечо снова начало пульсировать. Трупная вонь никуда не исчезала, следуя за ним неотступно. Он не знал, сколько пролежал в яме — несколько часов или дней, — но запахом ее пропитался насквозь. Может, и сам уже умер и гнил. А может, гнила и разлагалась сама земля, по которой он шел… Первые капли, упавшие на лицо, тоже пахли мертвечиной. Невыносимо хотелось пить, в особенности теперь, под дождем. Сначала редкий, но понемногу разошедшийся до ливня, тот вымочил Джека до нитки, и оттого только острее ощущалась пустынная сухость во рту и в глотке. Он попытался собрать дождевой воды в ладони, но руки не слушались: она утекала между дрожащими пальцами, вынуждая терпеть и идти дальше, шаг за шагом вперед, еще и еще. Пока не доберется до живых. «Солдат бежит сколько может, а потом еще сколько должен», — вспомнились вдруг еще одни слова того самого сержанта из учебки. Да, сержант, ты был прав… Ночь все длилась и длилась, дождь закончился, все вокруг снова окутала тишина. Горизонт будто стал чуть ближе — это значило, что скоро он доберется до гор, а там уже и граница с Гильбоа. Или, может, так только казалось, и идти предстояло еще много часов. Трава под ногами меж тем даже в темноте теперь казалась гуще и мягче, что давало надежду на затаившийся неподалеку ручей или родник. Эта мысль придала сил, и Джек побрел чуть быстрее. Сейчас бы ему хватило даже обыкновенной лужи, не впитавшейся после дождя, чтобы напиться. Но только спустя какое-то отчаянно долгое время, когда светлая полоса на горизонте размылась перед рассветом, он услышал тихое, но ясно различимое журчание воды и устремился на звук. Ручей оказался нешироким, но полноводным, текущим откуда-то со стороны гор. Последние несколько шагов до него Джек одолел почти бегом, задыхаясь от снова расцветшей боли. Упал на колени, лег на влажную траву и опустил голову к воде... Та тоже невыносимо воняла мертвечиной, но он все равно сделал несколько глотков, пока не свело желудок и не потемнело перед глазами. Он отдохнет совсем немного, наберется сил, а утром двинется дальше… …Его привел в себя ослепительно-яркий свет, бьющий в глаза прямо через веки. Открывать их было больно, и Джек слепо прищурился, но не смог разглядеть ничего, кроме света. Может, он все-таки умер, и вот это — настоящее посмертие. Может, скоро он встретится с папой, как тот и хотел. Может, сумеет найти Джо… Свет согревал, под щекой ощущалась мокрая трава, рядом журчала бегущая вода. Или он все еще лежал там же, где упал накануне ночью, и уже наступил рассвет?.. Джек сумел приоткрыть глаза и замер на вдохе от пробежавшего по позвоночнику холода: в потоке света к нему приближалась высокая черная фигура, с головой укутанная не то в балахон, не то в плащ… Неужели сама Смерть пришла за ним?

***

Джеку пятнадцать, и он отдыхает на природе вместе со всей семьей. Даже дядюшка Уильям здесь и Эндрю тоже. Джек рад и им. Ему тепло, он сидит на шерстяном пледе, который чуть колет ладони. Он только вернулся на каникулы из кадетской школы, и все его тормошат, хлопают по плечу, говорят о чем-то. Джек не вслушивается слова, улавливает только несколько мужских голосов и один женский. Он жмурится, солнце наискосок светит в глаза, ему хорошо и хочется, чтобы это мгновение застыло и осталось с ним навсегда. Джеку шесть, папа отвел их с Мишель в парк аттракционов. Они сидят рядом в вагоне огромного игрушечного поезда, и папа помогает Джеку сесть, бережно придерживает под спину, затем пристегивает его ремнем безопасности через грудь — плотно, чтобы не вывалился, когда поезд поедет. У папы уверенные аккуратные руки. А потом они едут так быстро, что Джека откидывает назад. Рядом сестра, и это так здорово, что хочется завопить во все горло, пускай мама и не разрешает. Джеку двадцать два, он на закрытой вечеринке «для своих» у Клодии дома. Напротив совершенно прекрасный парень, у него чуть раскосые темные глаза и многообещающая улыбка. Он протягивает коктейль в высоком стакане, и Джек ловит губами кончик трубочки. Вкуса он не ощущает, как будто вместо коктейля в бокале вода?.. Но он весь поглощен своим визави, и этот вечер, еще пять минут назад скучный, вдруг начинает ему нравиться. Джеку десять, они с Мишель у бабушки, папиной мамы, на юге. У родителей срочные дела в столице, он не видел их давно. У бабушки за домом растет тутовник, и на нем мелкие черные ягодки, от которых пальцы красятся в фиолетовый. Мишель их обожает, а Джек опасается — кому захочется фиолетовый язык? Но Мишель недовольно сопит и толкает ему несчастные ягоды прямо в рот, и Джек послушно жует, чтобы не обижать сестру. На вкус они как разваренная овсянка. Джеку двадцать шесть, они с Джо впервые наедине, и Джо снимает с него рубашку сильными, но неуверенными руками… …Джеку одиннадцать, у него температура, и мама кладет на лоб прохладную влажную ткань… …Джеку двадцать девять, и он отчаянно не хочет приходить в себя.

***

По одеялу медленно ползли квадраты солнечного света из окна. С утра, когда Джек просыпался, они лежали на груди, затем сползали к ногам и пропадали совсем. Он смотрел сквозь лучи на плавающие в воздухе пылинки, пока не начинали болеть глаза. Когда солнце уходило, поднимал взгляд на стену перед собой. Та была светло-серой, откуда-то из угла вверх поднимались ветвистые трещинки на побелке, доходя почти до самой потолочной балки. Иногда между ними пробегал паук. Возможно, разные пауки. Серое шерстяное одеяло немного кололось под ладонями. Под ним была гладкая тонкая простыня, а под ней в груди ворочалось тяжелое тревожное ощущение, придавливающее к постели, не позволяющее дышать в полную силу и даже повернуть голову. Иногда к этому прибавлялась тупая ноющая боль, которая просыпалась внезапно, понемногу нарастала, начиная беспокоить… И потом пропадала. И Джек лежал, то невидяще уставившись в стену, то считая пылинки. Лежать было нельзя. Оставались незаконченные дела. Нужно было подниматься как можно скорее, вести людей к братской могиле, нужно было… Назойливый голос долга зудел где-то в затылке и требовал действия, просыпался вместе с болью и не пропадал даже после того, как она утихала. Иногда к Джеку кто-то подходил. Хозяин жилища, наверное. Менял повязки, поил водой... Кажется, через трубочку? Скармливал безвкусную жидкую овсянку, колол обезболивающее, делал что-то еще. Все это время молчал. Джек тоже молчал, даже не поворачивал к этому кому-то головы. Пару раз он замечал краем глаза тощие жилистые руки с большими кистями и мелькнувшие темные патлы, но... все это не имело значения. Голос в голове требовал встать, но не было на это ни сил, ни желания. Чаще всего Джек засыпал, не успев отследить путь солнечных квадратов по одеялу, и ненадолго просыпался под вечер. Однажды его выдернуло из сна чужое присутствие — рядом помимо человека, который приходил постоянно, был еще кто-то. Вдвоем они помогли Джеку сесть, и этот второй долго возился с его плечом. Рациональная часть подсказывала, что снимал швы. Джек послушно сидел, не поднимая головы, а как только все закончилось и его уложили обратно, сразу же отвернулся к окну. Никого не хотелось видеть. Нужно было сказать им, наверное, об отце и остальных, но... Слова не шли. Потом эти двое вышли, и он уловил разговор — вернее, говорил один, и говорил на гефском, машинально отметил Джек. Выходит, он все-таки ошибся и не добрался до границы. Значит, он на вражеской территории, откуда надо было выбираться как можно скорее. Возможно, его похитили, чтобы шантажировать его жизнью маму, но почему-то лечили, кормили, следили за гигиеной. Странно. Но неважно. …На восьмой день Джек очнулся так резко, словно что-то ударило в спину. Первым порывом было сесть на постели, и от резкого движения закружилась голова. Он осторожно лег обратно, снова прикрыв глаза. Неделя, прошедшая с пробуждения, осталась в памяти обрывками, восстановить последовательность которых было непросто. Она казалась дурным, беспокойным предрассветным сном, из которого не выбраться. Джек и прожил ее будто в полусне и только в этот день пробудился полностью. Он ясно ощущал всего себя: ноги, которые стоило бы размять, полупустой желудок, ноющие ребра под плотной повязкой, еще не зажившие до конца. Чувствовал, что пересохло в горле, что рана на плече дает о себе знать, что левая рука движется не в полную силу — вероятно, позвоночник ему все-таки повредили. И осознавать себя впервые за это время было пускай не совсем приятно, но... это придавало уверенности. Головокружение постепенно сошло на нет, и Джек вновь открыл глаза. Солнечные квадраты на одеяле подползли к подлокотнику дивана, служившего ему больничной койкой, а значит, день перевалил за середину. На белёной стене напротив снова сидел паук — за эту неделю он успел заплести паутиной целый угол у потолка. Джек повернул голову вправо и обнаружил, что диван его угловой, и вторая секция буквально завалена упаковками марли и бинтов, простых и эластичных; рядом, на придвинутом журнальном столике, громоздились упаковки с какими-то ампулами с бесцветным и красным содержимым, тюбики мазей, коробки других лекарств. К удивлению Джека, половина из того, на что упал взгляд, имела маркировку гелвуйских компаний. Он точно помнил, что врач, снимавший ему швы, говорил на гефском, и вместе два этих факта напрочь лишались смысла. Возможно, «Кроссген» продавал гефцам не только винтовки с патронами. На ближайшем к Джеку краю стола стоял стакан с водой. Из него все еще торчала трубочка, но необходимости в ней больше не было: вполне хватило сил в пару глотков опустошить его через край и даже почти не пролить. Желудок, в котором не было ничего со вчерашнего вечера, неприятно сжался. Жажда больше не мучила, уступив место желанию внимательно осмотреться и изучить помещение, где его все это время держали. Смотреть, впрочем, было особенно не на что: перед глазами находилась узкая дверь, выкрашенная голубовато-серой краской, рядом у стены — массивный шкаф, забитый книгами, в основном старыми и потрепанными. У изголовья дивана стоял комод из темного дерева, отделявший зону гостиной от кухни, но увидеть его можно было, лишь запрокинув голову. По правую руку находился проход в коридор, который Джек уже держал в памяти. Оттуда одна из дверей вела в уборную; он смутно припоминал стоявший там запах затхлости, словно ею долгое время не пользовались. Лампочка под потолком там еле светила, а когда он однажды машинально потянулся вымыть руки, в кране не оказалось ни капли воды. Теперь ясно, почему там использовалось лишь высокое ведро с крышкой. При одном только воспоминании о нем Джек осознал, что неплохо бы встать и почтить его визитом. После он вновь машинально повернулся к нерабочей раковине и едва не отшатнулся от собственного отражения в пыльном зеркале над ней. Узнать гелвуйского принца в этом человеке было непросто. Голову ему обрили, но явно не из-за травм; видно, волосы не удалось отмыть от запаха трупнины из ямы. Сейчас его украшал короткий ежик волос не более сантиметра длиной. А вот щетину никто не трогал, и она успела значительно отрасти; вкупе с прической и сломанным носом она придавала ему совершенно бандитский вид. В желтоватом тусклом свете лампочки бандит из зеркала казался больным и отощавшим, а может, таким и был. Сейчас его и вправду не узнала бы даже семья. Это к лучшему: где бы Джек сейчас ни был, светить «настоящим» лицом не стоило. Впрочем, те, кто притащил его сюда, наверняка были о его персоне осведомлены, иначе зачем гефцам выхаживать сбежавшего полудохлого гелвуйского солдата? Проще пристрелить. Джек не имел ни малейшего понятия, что это за люди и где он. В той части дома, что он успел разглядеть, все детали, что могли бы дать подсказку, противоречили друг другу и не укладывались в логически стройную картину. Мебель была старой, возможно, она застала еще Войну за объединение, а то и британскую экспансию. Простые, когда-то белые стены, которые явно много лет не обновляли, толстый слой пыли на окне и плафоне под потолком, заброшенная неработающая уборная. Кажется, здесь давно никто не жил, а нынешние хозяева не слишком заботились о доме. Впрочем, пол под босыми ногами был чистый, выложенный плиткой из песчаника, а петли на двери не скрипели. В кухне, куда Джек заглянул следом, шумел старенький холодильник, в нерабочей раковине стоял пакет с бататом, рядом валялась морковь и несколько луковиц. На обеденном столе на тусклом полотенце громоздились миски и пара кастрюль. Окна и здесь были пыльными, но плита оказалась относительно чистой, за исключением поржавевших конфорок. Узкая голубая дверь возле его дивана вела на хаотично заваленную хламом террасу, куда он пока не рискнул выходить. Оставалась одна неразведанная территория: хозяйская спальня. Узкая деревянная кровать, неаккуратно заправленная еще одним серым одеялом, тумба с ночником, тяжелый потертый комод, книжные полки, письменный стол у окна с громоздящимися на нем тетрадями. Здесь же на стене тикали часы, показывающие четверть пятого. На стуле перед комодом неопрятной кучей лежала одежда — выцветшие поношенные футболки и штаны, похожие на военные. Может, их приготовили в стирку, а может, хозяин просто не считал нужным поддерживать порядок в своих вещах. Из спальни Джек вновь вышел в коридор и направился к двери во двор. Он уже взялся было за ручку, но заметил на обувной полке нечто, заставившее замереть на месте. Стопка газет с до боли знакомыми красно-белыми заголовками гелвуйской «Юнити Пост». С передовицы самой верхней из них сурово и укоризненно смотрело до неприятного знакомое лицо. «Король Дэвид Шепард предъявил правительству Гефа обвинение в военных преступлениях», — гласил заголовок. Король? Джек застыл на секунду, затем схватил всю стопку и поспешил обратно на диван. О Шепарде он не слышал уже почти год, с самого неудавшегося переворота. Тогда, запертые в «камере», они с Люсиндой поначалу были отрезаны абсолютно ото всех новостей. Позже Стюарту несколько раз удавалось передавать слухи. Так Джек узнал, что Мишель торопливо и тайно отправили на юг, в Бетанию, официально для поправки здоровья — врачи подозревали возвращение болезни. Но сестра, по словам Стюарта, не выглядела больной, наоборот, округлилась и похорошела; первой о возможных причинах перемен во внешнем виде и поспешной ссылки догадалась Лу. У Сайласа действительно ожидался внук или внучка, но не от того из детей, от кого он требовал наследника. Неудивительно, что Мишель отослали прочь: говорили, что Шепард стремительно впал в опалу и сбежал на границу с Гефом. Наследник от такого отца явно был Сайласу неугоден. Позже Стью принес вести, что гефский премьер Шоу скончался от обширного инсульта, пролежав несколько дней в коме. Место его сразу же занял Закария Маллик, бывший министр обороны. Тогда Джек невесело пошутил, что миру с Гефом конец: он ясно помнил, что Маллик, в отличие от Шоу, не желал перемирия. И оказался прав: еще через несколько месяцев его торопливо амнистировали и, разжаловав до лейтенанта, послали с остатками сто двадцать седьмого в Гидеонские горы, на фронт. Люсинду, кажется, тоже отправили на юг, в компаньонки к Мишель, а Стью просто пропал, и связь с ним оборвалась. Несколько месяцев линия фронта, протянувшаяся от Порта Процветания до Цевоимской долины, не сдвигалась ни на пару метров: Геф выматывал их позиционной войной. Возможно, у них не было военного преимущества, но когда по обе стороны армии начали выдыхаться, в дело вступили боевики в гефской форме со споротыми нашивками и гелвуйским оружием. Потом был Шунемский перевал… А теперь вот Шепарда, о котором все это время не было вестей, объявили новым королем. Еще со времен недолгой службы в министерстве информации Джек помнил, что так называемая газета «Юнити пост», тощий новостной листок, выходила трижды в неделю. Тираж ее разлетался по всем Царствам — в основном по деревням и небольшим городкам, военным гарнизонам и другим местам, где не всегда имелся доступ к телевизору и интернету, а новостей жаждали постоянно. Оттого восстановить время, проведенное без сознания, не составило труда. Первым делом он разложил газеты по дате выхода, от самой свежей к самой старой, и выяснил, что в сумме пропустил две с лишним недели: после выпуска, который сообщал о том, что Сайлас лично посетит фронтовую полосу для поддержания боевого духа солдат, вышло еще шесть листков. Джек устроился поудобнее и принялся читать — медленно, вдумчиво, пока не начинали слезиться глаза. Прерывался на короткий отдых и снова брался за мелкие, расплывающиеся колонки. От ставки командования, как сообщали, не осталось и следа: захватив в заложники Сайласа и еще нескольких человек, боевики сравняли этот палаточный лагерь с землей. Ни знаков различия на форме нападавших, ни особых примет на машинах никто не видел — некому было видеть. Всех свидетелей нападения перестреляли. Нет, это определенно не были регулярные гефские силы. Нельзя было выдумать более политически неумного акта, чем такой, и правительство Гефа, состоящее из опытных военных, прекрасно это понимало. Будь Сайлас даже беглым нацистским преступником, его все равно казнили бы в столице по всей строгости после долгого судебного процесса, за которым наблюдал бы весь мир, как наблюдал он за шедшим целый год судом над Эйхманом за преступления против человечества. Милитаристы до мозга костей, гефцы могли поступиться законами военного времени, только если бы отчаянно проигрывали — но их силы были в целом равны гелвуйским, иначе не состоялось бы позиционной войны. Или... или в самом деле воспользовались военным положением боевики вроде группировки Белиала. Но те были неугодны старому правительству во главе с Шоу, а значит, и эти могли действовать сами по себе. Или работать на Геф, но тайно. Пошел бы Маллик на такое?.. Джек склонялся к тому, что действовали боевики. В гефской форме, но с гелвуйским оружием, без намека на устав и дисциплину, с животной жестокостью. Ничем, кроме акта устрашения, эта казнь, более похожая на жертвоприношение, быть не могла. На секунду в голове мелькнула недобрая мысль: что, если Шепард, сбежавший в Геф, был причастен к этой казни? Слишком быстро после нее он объявился в столице и занял трон… С королем они расстались, по слухам, отнюдь не друзьями. Но тогда и Джека, с которым Шепард так искал союза, должны были казнить у той же ямы по его же приказу? Чтобы не претендовал на престол? От этой мысли голову стянуло болью и застучало в висках. Дворцовая жизнь приучала его с детства держать в уме, что у каждого кокер-спаниеля в улыбчивой пасти прячутся ядовитые зубы. Но как бы Джек ни недолюбливал Шепарда, верить, что выскочка-соперник обладает таким сочетанием цинизма, ума и хитрости, гордость не позволяла. От следующей передовицы глаза защипало сильнее и перехватило воздух в груди: с нее смотрели два официальных портрета в траурных рамках: его собственный и... отца. Из этого номера он также узнал многое. О жителях Иависа и соседней Лидии, которые стихийно отрядом добровольцев выдвинулись на поиски тел пленных. О присоединившихся к ним солдатах, которые считались бы в другое время дезертирами, но теперь стали героями. О том, что братскую могилу обнаружили в гефской провинции Беф-Сан, совсем рядом с линией фронта, и что вывезли оттуда тела, чтобы похоронить в Гильбоа. Что несчастного полковника Темплтона иавитяне «опознали» как принца Джека. Что слегла с инфарктом королева, узнавшая о новостях, и что над кабинетом министров временно взял руководство советник Хэнсон. Джек сглотнул, отложив газету. Мама едва пережила первую смерть отца, и вторая, окончательная, должно быть, совершенно разбила ее. Потому, наверное, она и не смогла опознать, что снятый со столба изуродованный труп вовсе не принадлежит ее сыну. Она бы в таком не ошиблась. В следующей газете обнаружились первые новости о Шепарде. Он был прямо на передовице, на смазанной фотографии из Порта Процветания, где, как оказалось, после вестей о казни Сайласа вспыхнули беспорядки. Отчего — неизвестно, ведь именно отец подписывал бумаги о передаче Порта Гефу, и новость о его казни должна была их только обрадовать. Но нет: протестующие заявляли о нежелании жить под началом государства, в котором убили короля Сайласа, и, воспользовавшись случаем, снова требовали присоединения к Гильбоа. Во главе протестующих стояли братья Шепарды… и среди них Дэвид, который, как писали, вел подпольную деятельность в Порту уже несколько месяцев. И теперь, когда он сражался за родной город, а не против него, он сделался местным народным героем. Некоторые, судя по заметкам, даже утверждали, что Шепард сражался с гефцами так же яростно, как некогда в Войну за объединение сражался Сайлас. Кто-то исполнился религиозного духа и распространял слухи, что это новый богоизбранный правитель. Джек усмехнулся: будь преподобный Сэмюэлс жив, этим точно занимался бы именно он. А дальше события покатились лавиной. Хэнсон вернул из ссылки Мишель с новорожденным законным наследником, и в Порт тут же отправили гонца с предложением о сотрудничестве и заодно с радостной вестью для новоиспеченного отца, и тот спешно прибыл в Шайло. Вся столица имела честь наблюдать, как у Дворца Единства вокруг молодой семьи в траурном облачении порхали рыжие монархи. В таком проявлении Божественной воли не сомневался уже никто, и ослепленный благоговением кабинет министров единогласно присягнул Шепарду. Чертов Бог и чертовы бабочки. Шепард же первым своим королевским указом, гласила шестая передовица, подал ноту протеста правительству Маллика. Даже Джек не сделал бы лучше: тела разместили на территории Гефа, два города свидетельствовали, что боевики, устроившие казнь, говорили на гефском. Под Закарией Малликом зашаталось кресло премьера, даже его собственное правительство выразило сомнения. Сохранить положение ему удалось только предложением мира и репараций в пользу Гильбоа. Шепард — при поддержке Хэнсона, как подозревал Джек — согласился на переговоры, которые готовились в том же Порту, объявленном спорной территорией. В шестой же газете сообщали об официальном представлении народу сына Шепарда и Мишель, которому в память о покойном короле дали имя Сайлас-младший. На фото были запечатлены Дэвид в мундире, сестра с усталым лицом и в парадном платье, и на руках у нее перевязанный лентами сверток. Новый король в кратком сообщении прессе заявил, что перед получением вестей из столицы ему было видение преподобного Сэмюэлса, который велел возвращаться в Шайло, «ибо пришло время». Джек долго сидел, погруженный в размышления, не шевелясь и невидяще глядя на ворох прочитанной прессы. Голова раскалывалась, тянуло спину, отдавало болью по всей длине левой руки, заныли ребра. Где-то снаружи, вне дома, слышался лай собак, редкое гудение автомобильных моторов, далекий пастуший рожок; звуки становились громче и стихали, но ни один из них не мог вывести Джека из нового ступора. Вот как, оказывается, за считанные дни меняется целый мир: за то недолгое время, что он провалялся в беспамятстве, его похоронили, дело шло к окончанию войны, а на троне в Шайло сменилась династия. Сын Шепарда, когда взойдет на престол, также будет Шепардом. И как мало народу нужно для веры: новый король говорил о знаках, которым всегда следовал, как велел ему Бог, и люди, казалось, внимали этим речам с тем же благоговением, с каким когда-то слушали отца и его речи о бабочках. Из тяжелой задумчивости его выдернул звук щелкнувшего выключателя и осветивший комнату желтоватый электрический свет. Джек дернулся, поднял голову, отчего виски снова сдавило болью, и сердито отметил, что совсем растерял чутье: будь он чуть повнимательнее, услышал бы хоть хлопок входной двери и не был бы застигнут врасплох. В дверях комнаты стоял высокий, тощий молодой человек, на лицо едва ли совершеннолетний. Именно он, казалось, смутно запомнился с прошлой полуосознанной недели: перевязывал, кормил безвкусной кашей, пичкал лекарствами, зачем-то тормошил... Джек тогда либо пребывал в полусне, либо отворачивался, не желая никого видеть, а теперь имел возможность беспрепятственно разглядывать нежданного спасителя. Темные волосы того были заплетены в небрежные, неравномерные жгуты, более походящие на колтуны, чем на косы, и на берберский манер собраны покрывающей голову темной тряпкой. По одежде не удавалось определить, к какому народу юноша принадлежал: и выцветшая старая футболка, и штаны образца гелвуйской полевой формы, какую носили лет пятнадцать назад, явно с чужого плеча, висели мешками, а коричневые гефские солдатские ботинки совершенно сбивали с толку. От такого человека можно было ожидать чего угодно, от склада боеприпасов на заднем дворе до лаборатории по изготовлению тротила где-нибудь в подвале. Реакция его также ясности не внесла: остроносое лицо с круглыми глазами и маленьким ртом живейшим образом выражало искренний восторг. Оттого еще более странными показалось то, что случилось через мгновение: не проронив ни слова, юноша вернулся в коридор, откуда вынес ведро воды, тщательно вымыл руки над миской, затем подошел к Джеку и осторожно, но крепко, знакомым движением сжал правое плечо, побуждая улечься на живот. Действовал он быстро и четко, словно по заведенному распорядку. Когда в руках его оказались шприц и вскрытая ампула с обезболивающим, намерение стало очевидным. — Эй! — Джек напрягся и отодвинулся, когда парень с проспиртованной ваткой и шприцом наперевес красноречиво уставился на его штаны, не оставляя вариантов и путей к отступлению. — Сначала ответь. Ты кто? Где я? Вместо ответа, тот на мгновенье прикрыл глаза, коротко вздохнув. Мысленно отвесив себе подзатыльник, Джек повторил вопросы по-гефски, но тот продолжал молчать, наклонив голову и хмуро на него уставившись. Он вдруг осознал, что всю неделю, пока лежал в эмоциональном ступоре, хозяин жилища не произнес ни слова. Даже в разговоре с врачом. Как будто… — Ты не можешь говорить? Ты немой? Выразительно закатив глаза, парень терпеливо развел руками — вероятно, счел, что Джек еще нездоров, и простил недогадливость. — Ясно, — кивнул Джек, испытывая неприятное смущение. — Извини. Но с тобой хоть как-то можно общаться? Секунду спустя тот кивнул. — Два вопроса. Где я и кто ты? Еще раз глубоко вздохнув, тот отложил шприц на столик так, чтобы игла ничего не касалась, затем сунул руку в один из огромных карманов на штанах, извлек оттуда блокнот с коротким карандашом, нацарапал несколько слов и протянул Джеку. В середине листа крупной и не самой разборчивой гефской клинописью были нацарапаны два слова: «Я Авель». И ниже — еще три: «Ты в Зифе».