Пастух

Позднее тем же вечером Джек снова лежал на диване, уставившись в темноте в потолок и сбив одеяло к ногам. Сон не шел, даже несмотря на обезболивающее, которое Авель все-таки ему вколол. Возможно, окажи он сопротивление, настойчивый парень даже не стал бы спрашивать согласия, а уложил бы силой для этой инъекции. Да и новый приступ боли бунтарские порывы сдерживал эффективно. После Авель накормил его ужином — несолеными и сильнее обыкновенного разваренными тушеными овощами, в основном почему-то цуккини, среди которых время от времени попадались измельченные волокна курятины. От стабильно не проходящей головной боли подташнивало, но желудок, в котором за полдня не было ничего, кроме стакана воды, требовал пищи. Даже той сомнительных вкусовых качеств жижи, что Авель упорно готовил для него, более всего похожей на испортившееся детское питание. Причиной тому, вероятнее всего, был наказ навестившего их гефского врача. После ужина, вытолкав его из кухни, юноша долго гремел посудой, затем ушел в спальню, дав возможность углубиться в рассредоточенные размышления. Боль понемногу отступала, желудок больше не напоминал о себе неприятными спазмами, да и в целом самочувствие приходило в норму. Неплохо бы, конечно, было помыться: от Джека явно не пахло розами после долгого пребывания в полудиких зифских условиях, пускай он отчасти и притерпелся. Хозяин жилища, судя по всему, не отличался чистоплотностью, но, раз не зарос грязью от макушки до носков ботинок, значит, какая-то гигиена у него была налажена. Интересно, только у Авеля дома не было проточной воды — или по всему городу? Джек осознал, что никогда раньше не сталкивался с зифскими реалиями воочию. Знал только, что это небольшой городок, приютившийся в распадке на западном краю Гидеонского хребта. Когда-то его, как сейчас Порт Процветания, поочередно захватывали то Гильбоа, то Геф, но вскоре после Первой гефской его и несколько соседних деревень вывели из состава спорных территорий и объявили демилитаризованной зоной. Формально и тогда, и сейчас Зиф принадлежал Царствам, на деле же Царства как будто забыли о его существовании. Джек вновь мысленно разворачивал перед глазами карту: визуально он представлял, где находится этот городок, но не мог припомнить ни предприятий, там находящихся, ни важных объектов инфраструктуры, ни крупных дорог… Никакой информации о том, чем жили местные. Разве что какие-то заметки в прессе об успехах когда-то прославлявшей Зиф футбольной команды. Впрочем, он мог ошибаться, и команда на самом деле была из Иависа или Нофы, или же ее вовсе никогда и не было. Да и сам городок, похоже, не жил, а умирал — без воды, без финансирования, без налаженной связи с остальным Гильбоа… С другой стороны, будь он боевиком, не желающим, чтобы о его группировке знали по обе стороны границы, лучшего места, чтобы окопаться и устроить базу, он не смог бы найти. На территории этой зоны запрещено было размещение войск обеих стран — но это касалось только регулярных сил, тогда как незаконные формирования наверняка разгуливали тут как у себя дома. Формально границы охранялись, да, но толку от того в горах? Джек повернулся к окну спиной и прижал руку к груди, убаюкивая остаточные спазмы. Не исключено, что его подобрали и теперь выхаживают как раз такие независимые «воины гор». Вряд ли те же самые, что везли их на казнь в Беф-Сан: те не пожалели бы пуль, устраняя собственную оплошность. Группировок на близлежащих территориях могло быть как минимум две, и одной из них Джек был нужен, судя по потраченным на него ресурсам и медикаментам. При том отчего-то его держали в доме у немого неряшливого мальчишки — как будто прятали в чулане с хламом. Зачем? Вопросы звено за звеном превращались в бесконечную цепь. Впрочем, один волновал сильнее всего: как отсюда сбежать? Как добраться до Шайло и способен ли такой поспешный шаг погубить его окончательно? Путь пешком через горы без проводника казался маловероятным. Получится ли раздобыть транспорт? Не пристрелят ли его при переходе границы? От воспоминания о «дружественном огне», под который он попадал когда-то, ныли разом все раны, старые и новые. А стоило подумать, что тогда от шальной пули его спас именно Шепард... Шепард на троне Гильбоа оставался еще одной проблемой, к решению которой Джек пока не имел возможности даже приблизиться. Максимум, на что тот мог претендовать по закону — это регентство при собственном сыне. И как получил бы право зваться регентом и управлять страной тот, кто не имел даже капли такого опыта? Неудавшаяся карьера пресс-атташе — это все, чем мог блеснуть этот «самородок». Даже отец до восшествия на трон долгое время руководил армией, где сам заслужил высокое звание и пост. Божья милость, на которую он так уповал, снизошла значительно позже. А что Шепард?.. Но пока что это были только полные негодования мысли, не желающие складываться в хоть сколько-нибудь понятную стратегию. Ее создание стоило отложить хотя бы до завтра. Или до того момента, как он немного придет в себя, сможет ясно соображать без лекарств и отыщет ответы хотя бы на часть вопросов, не дающих спокойно спать. Пока что без уколов обезболивающего дважды в сутки тело начинало буквально разваливаться на куски от боли, и факт этот задерживал его на месте на неопределенное, продолжительное время. Проворочавшись всю ночь и беспокойно задремав только под утро, Джек проснулся от шорохов на кухне, перемежающихся то и дело бряканьем посуды, как будто некто старался не шуметь, но в силу неуклюжести в этом не преуспевал. Под раздражающие звуки вернуться ко сну не получилось бы никак, потому он сел, ощутив, как снова разболелась голова. На диване рядом обнаружилась застиранная серая футболка, от которой пахло мылом. Авель, конечно, был способен и здесь раскидать свои вещи, но эту явно приготовил для Джека. Неопределенных размеров штаны, в которых он дневал и ночевал, тоже наверняка принадлежали хозяину жилища, а ни следа собственной полевой формы он накануне не обнаружил, что было логично: после ямы с трупами ее наверняка оставалось только сжечь. Натянув предложенную футболку, Джек, пошатываясь, вышел на кухню. Авель топтался у плиты, помешивая очередную кашу. На сей раз его косы свободно рассыпались по спине и плечам, и часть из них опасно болталась над кастрюлькой. Джек вздрогнул: конечно, на службе приходилось есть всякое, но одно дело — найти в солдатской каше одинокий волосок товарища, и совсем другое — комок пыли из колтуна с черт знает как долго не мытой головы. — Можешь это убрать? — он приблизился к Авелю сзади, протянув руку к волосам над левым плечом, и того в полсекунды будто смело на несколько метров вбок, после чего он уставился на Джека хмуро и напряженно, до побелевших костяшек сжав в руке деревянную лопатку. Джек тоже замер, не понимая, как на такое реагировать. В голове мелькнула глупая мысль, что теперь они стоят друг напротив друга, как бойцы в какой-то компьютерной игрушке; и только секунду спустя он понял с удивлением, что Авель и в самом деле принял боевую стойку, неловкую, но узнаваемую, в любой момент готовясь оттолкнуться опорной ногой и защищая руками корпус. Вид его пробудил любопытство. Значит, в прошлом он воевал или хотя бы прошел учебку; а еще пережил что-то травмирующее, раз дергался так. Да и немота вкупе с нежеланием говорить на языке жестов подтверждала эту мысль. Хотя у кого здесь, на границе Гильбоа и Гефа, не было травм, старых и новых? Спустя секунду Авель враз растерял боевитость, ссутулился под внимательным взглядом, сердито посмотрел в ответ и, отложив лопатку, немного демонстративно собрал свои патлы, свисавшие вперед, и завязал их на затылке узлом. Воцарившийся хрупкий мир нарушила кастрюлька: неплотно прикрытая крышка приподнялась, из-под нее полезла пена, которая тут же начала шипеть, соприкоснувшись с конфоркой. Мгновенно запахло горелым. Парень схватил лопатку, негодующе махнул на Джека рукой, отгоняя, а сам вернулся к плите ловить убегающий завтрак. Джек отступил к стене, не понимая, как реагировать: один только взгляд на недовольную фигуру у плиты говорил, что сейчас лучше не приставать с расспросами. Ели молча, в неловкой натянутой тишине. Каша, на этот раз ячменная, поскрипывала на зубах недоваренными крупинками, и про соль Авель и вовсе забыл — может, потому, что Джек спугнул его с мысли. Зато не оказалось и волос. Джек ел медленно, дуя на ложку, и потому затянул с завтраком, тогда как хозяин жилища, торопливо прикончив свою порцию, поставил тарелку с ложкой рядом с нерабочей раковиной и скрылся из кухни. Далеко, впрочем, не ушел, а завозился с очередной ампулой возле дивана. Джек еще доедал кашу, когда тот встал возле комода, выразительно помахивая шприцем, но старательно сохраняя на лице терпеливое выражение. — Да, иду, — Джек поднялся из-за стола и направился к дивану. Какими бы смущающими ни были уколы, он всем телом ощущал, что в ближайшие несколько дней, а то и недель сможет полноценно передвигаться только на обезболивающих. Да и Авель видел его в таком состоянии, после которого куском оголенной задницы не напугать. Кажется, именно он отмывал его от трупнины и вычищал личинок из раны на плече. — Кстати, где тут можно вымыться? — Он подтянул штаны и оглянулся на сосредоточенного парня. Подумав недолго, тот изобразил руками серию выразительных, но совершенно ничего не говорящих постороннему человеку жестов, затем, не получив отклика, состроил недовольную гримасу и вышел из комнаты. Только остатки чувства такта помогли Джеку удержаться и не бросить в спину вопрос, есть ли люди, способные понять эту пантомиму. Язвить в адрес того, кто кормил его завтраками и ужинами, было как минимум невежливо, а то и небезопасно. Авель вернулся в гостиную через полминуты, все еще недовольный то ли собой, не способным изъясняться по-человечески, то ли надоедливым постояльцем, задающим вопросы, на которые затруднительно было ответить жестами. Он вручил Джеку обрывок листка, на котором было нацарапано «В реке», и снова вышел. Джек повертел бумажку в руках, не зная, как на нее реагировать, и выглянул в коридор. Стоя у двери в расшнурованных ботинках, Авель торопливо заматывал голову давешней тряпкой. — Это сарказм, шутка или серьезно? — он махнул в воздухе листком. Тот снова театрально вскинул руку и вышел. Вернувшись в гостиную, Джек потоптался на месте, все еще не выпуская бумагу из рук, и опустился на диван, пытаясь сообразить, что делать дальше. Состояние его оставалось подвешенным: ни на один мучивший вопрос ответа он не получил. Судя по тому, как неохотно Авель общался письменно, рассчитывать на него как на источник информации не приходилось. Конечно, можно было попытаться разговорить пугливого парня, но при мысли об этом вспоминалась старая притча о человеке, который поливал мертвое дерево в надежде, что оно снова родит плоды, до тех пор, пока не пересох колодец, из которого он черпал. Однако других источников у Джека не было и от бездействия не прибавлялось. Он покрутился на месте. Затем встал, заправил диван одеялом, машинально по-казарменному разгладив складки, и сел обратно, тут же наделав новых. Тело, пробывшее долгое время в неподвижности, требовало сорваться с места и действовать, но голова не могла придумать ни одного занятия, кроме побега — а на него Джек пока был физически не способен. Можно было попробовать… но себя было жальче. Впрочем, на кухне подсыхали оставшиеся с завтрака тарелки из-под каши, которые Авель явно оставил Джеку. Разумно с точки зрения общего быта: один готовил, второй моет посуду. Он вернулся на кухню, соображая, как провернуть эту операцию, не имея проточной воды. Нужна была миска, как та, что он обнаружил сохнущей на полотенце накануне. А также губка или тряпка, средство для мытья… Никакой емкости, однако, в поле зрения не было: Авель убрал посуду с глаз долой. Джек открыл один шкафчик, где обнаружилась невысокая стопка тарелок и пара щербатых кружек; следующий, с нагромождением всевозможных пустых и полупустых банок, коробок от специй, чая, кофе и прочего; другой, с несколькими навалившимися друг на друга пакетами круп, рядом с которыми на полке сиротливо лежало несколько темных зернышек... Нет, не зернышек. Это был мышиный помет. — Прекрасно, — пробурчал Джек себе под нос. — Просто прекрасно. Кухня оказалась аккуратной только с виду; за обшарпанными дверцами царил сложноописуемый хаос. Здесь по соседству громоздились старые консервные банки, пакет подгнившего лука с реющими над ним мелкими мушками, посуда, какие-то коробки, еще пакеты, цветочные горшки с остатками земли и бесчисленное множество других вещей, как полезных, так и хлама. Миски вместе с кастрюлями обнаружились в предпоследнем по счету шкафчике, когда Джек, отчаянно ругаясь про себя и вслух, уже почти сдался. А вот ни моющих средств, ни губок он не обнаружил. Возле раковины лежал еще лук, к счастью, свежий, а под ним обнаружился большой белый цуккини, который при попытке поднять его сложился пополам и пустил лужу гнилого сока. Наполнив стоящий на плите чайник водой из ведра, которое Авель принес накануне, Джек присел на край ближайшего стула, погрузившись в размышления. Неужели кому-то было приятно так жить? Конечно, находиться в помойной яме было несколько спокойнее, чем в яме с трупами, но... Возможно ли, что Авель также обитает здесь вынужденно и потому относится к временному жилищу наплевательски? Должно ли его это беспокоить? Ведь Джек был даже не гостем — то ли пленником, то ли заложником, то ли просто временно обитал в этом месте до выздоровления или до момента, когда понадобится тем, кто его сюда определил. Гармоничное сосуществование с мухами и грызунами оставалось на совести хозяина жилища. Крышка чайника запрыгала, плюясь паром, внутри забурлила вода, и Джек снял его с огня. На соседней конфорке все еще остывала кастрюлька с остатками завтрака, которую следовало бы убрать в холодильник, пока она не скисла. Потом вымыть тарелки и вернуться к себе в угол, на диван, чтобы уже там обдумать дальнейшие шаги. Он открыл дверцу холодильника и в первую секунду испытал явственное чувство, что снова попал в Беф-Сан. Нет, протухшим мясом там, на его удачу, не пахло; зато ощутимо воняло затхлостью, прогорклым жиром, кислятиной и чем-то другим, нераспознаваемым и оттого еще более неприятным. На полках громоздились несколько тарелок с остатками пищи, появившихся тут не вчера и даже не пару дней назад, но все равно терпеливо ждуших, пока о них вспомнят; в углу из жестяной миски торчал оплывший белесый кусок предположительно жира; рядом лежал заветренный овечий сыр с желтоватой корочкой. Не решившись всматриваться дальше, Джек захлопнул дверцу. В этой помойке, старательно замаскированной под дом, было какое-то завуалированное издевательство. Если бы его держали в плену в военном палаточном лагере, в тюремной камере или даже в зиндане, все стало бы проще и понятнее. Но такая кухня почему-то вызывала большую брезгливость, чем любой зиндан. От злости Джек плеснул в миску больше кипятка, чем надо было, едва не ошпарив пальцы. Он и сам закипал от негодования — на Авеля с его наплевательством и антисанитарией, на неизвестных, оставивших его, Джека, здесь, на самого себя... На тонкий назойливый голосок, который зудел где-то в затылке, что никто кроме него не станет чистить эти авгиевы конюшни. — Да кто ты вообще такой, чтобы я разгребал твое дерьмо?! — выплюнул он, отскребая от тарелки уже начавшие присыхать остатки каши. «Он тебе никто, — шепотом подсказал все тот же внутренний голос. — И ты никто. Мертвец, случайно сбежавший из могилы. Слабак, что не в силах выбраться отсюда. Идиот, собственным бездействием отдавший страну в руки безродному самозванцу. Подлец, который даже не похоронил по-человечески собственного отца…» Злость схлынула волной, забрав с собой все силы. Он рухнул на все тот же стул, уронив голову на скрещенные руки. Шепот в голове стал еще громче, распался на нестройный хор из обвинительного многоголосья, повторявшего одно и то же раз за разом. К ним примешался монотонный речитатив о пятнадцати зайцах Томсона, и хрип отца, рассказывающего о какой-то «безмятежности», и тявканье падальщиков у ямы. Звуки не отпускали, затягивали, высасывали остатки сил и били по самому больному. Не физически, нет, тело не чувствовало ничего, накачанное лекарством, но где-то внутри, где, наверное, все еще была душа, жгло так сильно, что глаза сами собой наполнились злыми, горячими слезами. «Ты никто. Ты слабак. Ты не сумел выполнить даже то, что обещал отцу. Ты подвел его. Снова подвел. Ты ни на что не годен…» Он сам не понял, когда его начало знобить. Перед внутренним взором всплывало лицо отца, укоризненное даже после смерти, и передовицы газет с портретами Шепарда, и сухие строчки «Вдовствующая королева отбыла в госпиталь с инфарктом», и усталый взгляд сестры, и снова отец, и безликие безымянные тела из ямы… «Никчемный мальчишка. Бог тебя не хочет. Ты недостоин трона. Ты отдал его другому. Ты предал семью. Предал память отца. Предатель. Предатель…» И снова отец шепчет про то, что встретится с ним после смерти, и Хэмфри невидяще смотрит в серое небо, не спи, Бобби, не спи, хочешь, я расскажу тебе сказку о дураке, который поливал сухое дерево?.. — Нет! Джек заорал, срывая голос, самого себя с криком вытаскивая из душащего хаоса безумия. Его трясло, как в лихорадке, щеки стягивало от подсыхающих соленых дорожек, а сердце колотилось так, словно хотело доломать уцелевшие ребра. Он судорожно вдохнул, считая до трех, и так же выдохнул. И еще раз. И еще, пока мозг не зацепился за примитивный счет, как за соломинку, выплывая из водоворота кошмарных мыслей. — Я не сошел с ума, — прошептал Джек. Собственный голос казался чужим. — Я знаю, кто я и где я. Я Джек Бенджамин. Я в Зифе. Я солдат. Я принц. Я человек. Я не сошел с ума. Я выберусь отсюда. Сердце немного успокоилось, но руки все еще дрожали.

***

Остаток дня утек, как песочная пыль из пальцев, быстро и незаметно, хотя Джек не успел сделать ничего существенного. Успокоившись после приступа паники, он домыл тарелки, выплеснул остывшую воду во все еще стоящее в уборной ведро и принялся сортировать и приводить в относительный порядок лекарства, разбросанные по дивану и журнальному столику. Отложил пустые упаковки, тщательно изучил этикетки, чтоб убедиться, что содержимое точно безопасно. Разложил бинты к бинтам, ампулы к ампулам и так далее; он старательно занимал руки и ум мелким, нудным трудом, лишь бы только не впускать вновь в голову пугающий и невыносимый водоворот тягостных мыслей. Утром он понял с первого раза и предельно ясно: стоит отпустить контроль над собой, перестать занимать себя делами, даже пустяковыми — и он сойдет с ума. От самой вероятности подобного становилось дурно, а от того, как велика эта вероятность, и вовсе холодело внутри. Сортировка медикаментов отвлекла на какое-то время. Брать книги из шкафа, стоящего рядом с диваном, пока не хотелось: от продолжительного чтения начинала болеть голова. А какие еще оставались дела? С одной стороны, выбросить гниль из холодильника нужно было непременно: в тех не иначе как останках уже, судя по виду, зарождалась новая жизнь, а Авель, устроивший этот «инкубатор», вряд ли пожелает с ним расстаться самостоятельно. Джек же имел дело с разной мерзостью, от разлагающихся тел до кузена Эндрю, потому смог бы подавить в себе брезгливость и отправить всю коллекцию объедков в мусор. Перчаток и респиратора на этой кухне не водилось. В какой-то момент в нем проснулся капризный мальчишка, когда-то неприязненно вытиравший ладони даже после рукопожатия с не нравящимися ему людьми. Изнеженный Джек Бенджамин, разумеется, голыми руками туда не полез бы. Боевой офицер, майор… лейтенант Бенджамин — вот ему не составило бы труда. Его руки бывали и в более грязных местах. Впрочем, до самой уборки он в тот день не добрался. Отыскал в хламе пару тряпок, довольно ветхих, но годящихся для намеченной цели; вытащил мусорное ведро, выяснив, что донце треснуто; обнаружил за ведром банку едко пахнущего чистящего порошка с давно истекшим сроком годности, ссохшегося в единый ком, но неохотно крошащегося. Тратить питьевую воду он не решился, а выяснить, откуда ее тут брали и сколько ее вообще, пока не мог, потому решил отложить этот вопрос до возвращения Авеля. При мысли о нем Джеку пришло в голову, что неплохо бы соорудить какой-то ужин из того, что было на руках. Снова заглядывать в пресловутый холодильник он не решился, понимая, что не отличит на глаз и по запаху съедобные вещи от биологического оружия, а потому попросту настрогал в утреннюю кастрюльку луковицу, морковку и пару бататов, а после, когда они протушились немного, вывалил туда же остатки каши. На полевых операциях такое называли «солдатский ужин из подножного корма» и кидали в котелок все, что могли найти. Лучше всего получалось всегда у Хэмфри, который из самых несочетаемых продуктов умел сварить что-нибудь съедобное. У Джека редко выходило что-то пристойное — обычно в его смены стряпню мог есть, не морщась, разве что неприхотливый и никогда не жалующийся Мэллори. Остальные в отряде обычно приправляли ее специями из сухпайка и солеными шуточками покрепче. При мысли о погибшем Хэмфри, о пропавшем Мэллори, которого он не видел с самого Шунема, снова сдавило грудь, и он поспешил отвлечься, задумавшись о том, что Авель с его безвкусным овощным рагу уж точно не станет придираться к кулинарным талантам Джека. Может, даже поблагодарит. Когда свет из окон из белого сделался оранжево-желтым, Джек накрыл кастрюльку полотенцем и решил, что неплохо бы выйти на улицу и осмотреться, подышать свежим воздухом, которого он не ощущал уже давно. В коридоре среди обуви нашлись старые, жесткие от времени кеды со стоптанными пятками, в которых он и вышел из дома. В первое мгновение он задохнулся от полузабытого ощущения приятной прохлады на коже, зажмурился, ловя едва ощутимый ветерок. Погода стояла сухая, и солнце уже не палило, как в середине дня. Джек вслушался: где-то поодаль лаяли собаки, перекрикивались дети, стрекотали ранние цикады; вдалеке, за горами, негромко, но отчетливо грохнул снаряд, и на секунду все остальные звуки стихли, но вскоре возобновились, как ни в чем не бывало. Он отошел от двери и осмотрелся. Дом Авеля, похоже, был крайним по улице — по левую руку за низким забором совсем близко стоял другой дом, очень похожий на этот, за ним выглядывал еще один и так далее, а справа начиналась луговина. Рядом, справа от крыльца, обнаружился сарай с примыкавшим к нему навесом, под которым хлама было, казалось, втрое больше, чем на заваленной старьем веранде; за сараем, к приятному удивлению, притулился знакомый желтый «гробик» армейского типового сборного туалета, которому Джек обрадовался как старому другу. В правом углу дворика росло дерево — старое, скрюченное, иссохшее от основания серого ствола до кончиков костистых веток. Казалось, оно было мертво не то что задолго до появления Джека в Зифе, но даже задолго до его рождения. Между голых прутьев виднелась полоса грунтовой дороги, уходящей за ближайшую гору. Джек зажмурился, а затем приоткрыл глаза, и ему померещилось, что дорога повисла на мертвых ветвях грязно-коричневой лентой. Он жмурился, пока не заболели глаза, а пейзаж не стал отсвечивать красным. Может, это случилось оттого, что солнце садилось за горизонт и красило дорогу, дерево, забор и горушку в розоватые закатные оттенки. Откуда-то издали ветер донес звук пастушьего рожка. Джек смутно узнал его: кажется, он уже слышал то ли утром, то ли вечером тот же незатейливый, бесконечно повторяющийся мотив, словно выдернутый из какого-то народного напева — не разобрать, радостного или печального. Рожок звучал все громче и громче, и наконец, когда к нему присоединилось отчетливое блеяние, Джек увидел, как из-за горки потекло сплошное полотно кудрявого меха, заполнившее всю дорогу. Казалось, что овец в нем без счета. Замыкала шествие высокая темная фигура с герлыгой наперевес; пришлось долго щуриться, чтобы опознать в ней Авеля. Пастух по имени Авель... какая ирония. Все той же плавной волной овцы вскоре потекли по улице, громко блея и поднимая копытами желтовато-серую пыль. Шерсть их была такой же желто-серой, и оттого Авель в черной футболке и болотного цвета штанах выделялся среди стада, как тощая ворона. Когда до него оставалось шагов десять, Джек разглядел, что пастуший посох с резным крюком на навершии болтается у Авеля в перевязи, пристроенной на манер автоматного ремня. Разумно: так обе руки оставались свободны, и юноша мог наигрывать мелодию, подгоняя стадо. Джек мельком улыбнулся мысли, что раньше считал пастухов, играющих на рожках, героями старинных сказок, которые папа когда-то читал им с Мишель… Нет. Не думать. Он и раньше встречал пастухов, но те подгоняли животных громкими возгласами, порой обильно сдобренными руганью. Но этот пастух оказался вынужден отыскать эту красивую на слух альтернативу. Проходя мимо калитки, он, конечно, заметил Джека и повернулся к нему, на мгновение прервав мелодию. Уголки его маленького рта приподнялись, а в глазах блеснула робкая радость. Джек на секунду позволил себе подумать, что тот доволен его выздоровлением — это ведь значило, что усилия не прошли даром. Он проводил паренька взглядом и неожиданно рассмотрел кое-что, не замеченное ранее: из-за забора с левой стороны торчало зеленое навершие водяной колонки. Воодушевленный, что нашел источник воды, он еще раз оглянулся на горы, залитые закатным красным золотом, и направился в дом. Авель вернулся спустя полчаса. На ходу разматывая тряпку на голове, на этот раз повязанную на манер платка какой-нибудь гефской старушки с базара, он приветственно махнул Джеку и прошел на кухню мыть руки, но, не дойдя до ведра и ковша, застыл, а затем обернулся и с недоумевающим лицом указал на накрытую полотенцем кастрюльку. — Там ужин, — ответил Джек, старательно не подпуская в голос гордость. Брови Авеля взлетели вверх, и Джек зачем-то пояснил: — Я приготовил. Что такое? Тот с сомнением дернул носом и, так и не помыв руки, сдернул с кастрюльки полотенце вместе с крышкой, заглянул внутрь, принюхиваясь. Джек подошел ближе, держась на безопасном расстоянии, чтобы не спугнуть его, как это случилось утром. Внутри все еще бурлила гордость, несоразмерно большая по сравнению с такой мелочью, как собранное на скорую руку блюдо. Авель повернулся к нему с неуверенной улыбкой, но замер на половине движения, уставившись на столешницу рядом с плитой. Джек проследил за его взглядом, но не обнаружил ничего, что могло привлечь внимание, кроме небольшой очистки от батата, которую, видимо, пропустил, сгребая остальные в ведро. Сущий пустяк, особенно на этой кухне, которая таила в себе гораздо более страшные секреты… Однако именно очистка почему-то так взволновала парня. Он схватил ее, повертел перед глазами; лицо его приобрело сердитое и одновременно недоуменное выражение, и он, повернувшись к Джеку, протянул ему находку. — Что? — не понял Джек. — Это вместо «спасибо»? Извини, не убрал, давай выкину… Авель, не дослушав, распахнул дверцу шкафчика под раковиной и вытащил оттуда мусорное ведро. Отчего-то при виде горки лежащих там обрезков его лицо вытянулось еще сильнее, а глаза округлились. Свободной рукой он выгреб целую горсть очисток и продемонстрировал Джеку, с негодующим взглядом наклонив голову. — Что не так? — уточнил Джек. — Я не туда их выкинул? Надо было к тому гнилому луку, где уже мухи завелись? Авель запрокинул голову, дернул ею из стороны в сторону и отчетливо скрипнул зубами. Сложил очистки почему-то на столешницу, швырнул ведро об пол и полез в карман за блокнотом. Джек, оторопев, отшагнул к стене, наблюдая, как Авель за столом ожесточенно что-то пишет огрызком карандаша. Целую минуту тот строчил, поджав губы. Выбившиеся из узла разлохмаченные косы на плечах и спине подергивались в такт движению его руки. Вновь воцарившуюся на кухне тишину нарушали только его сосредоточенное сердитое сопение и скрип грифеля по бумаге. Наконец, закончив, он сунул блокнот Джеку, а сам вновь взял в руки ведро. «Ты сошел с ума?! — буквально вопила первая строка, тянущаяся по странице наискосок. Буквы прыгали, наползая друг на друга. — Зачем ты чистил батату? Ее можно было просто вымыть! Ты режешь так много, этого хватило бы на еще одну порцию. Мы не настолько хорошо живем… — Здесь предложение обрывалось, будто Авель хотел написать что-то, но передумал, и начиналось с новой строки: — …чтобы выбрасывать столько еды!». — И это все претензии? — Джек опустил блокнот и посмотрел на Авеля. Снова начинали ныть голова и ребра, и тратить силы на выяснение отношений совершенно не хотелось. — Извини, теперь буду знать. Но это же ерунда, исправлюсь в следующий раз. Ты чего так завелся? Авель, который все это время выбирал из ведра очистки и складывал их на столешницу, буквально вырвал у Джека блокнот и снова принялся строчить в нем — на сей раз тут же, сгорбившись и закрывая его вместе с очистками костлявым локтем. Еще несколько минут спустя он швырнул блокнот Джеку, убрал ведро и вылетел из кухни. «Когда я только пришел в Зиф, меня приютила одна женщина, — прочитал он неразборчивые каракули. — Тогда шла Вторая война, ее муж погиб, она одна воспитывала маленькую дочь, им было очень тяжело. Еды не было, ее было просто неоткуда взять. А потом появился еще и я, еще один лишний рот, бесполезный и бессмысленный. Иногда она приносила с кухни при мэрии очистки бататы, гораздо более тонкие, чем ты тут накромсал, и готовила нам из них оладьи. Так мы выживали». Джек опустил блокнот. Гордость за ужин и принесенную пользу испарилась без следа, а вместо нее под заживающими ребрами ворочалась обида. Да, в этих словах был резон, но… — Это у тебя цуккини в шкафу сгнил! — немного мстительным тоном крикнул он, надеясь, что парень, где бы ни прятался сейчас, услышит. В ответ ему громко хлопнула дверь.

***

Авель вернулся спустя полчаса, остывший, но все еще дерганый, и даже согласился поужинать кашей с оскверненным бататом. Джек еще раз извинился, заверил, что очистки еще можно промыть и использовать хоть в суп, хоть в те же оладьи, и в доме установилось шаткое перемирие. На этот раз ему даже удалось довольно быстро заснуть и без тревог отдыхать целую ночь… почти. Под утро приснился пожар. Густой удушливый запах гари забивался в нос, не давая дышать, в дыму не было видно ни стен, ни потолка, не представлялось возможным разглядеть, где он находится. Он слышал треск горящего дерева и пытался подняться, чтобы бежать, нужно было помочь гражданским, которые застряли там, в огне, но он не мог пошевелиться… Джек проснулся от собственного вскрика и так резко сел на постели, что движение отдалось во всем теле короткими вспышками боли. Продрав глаза, он увидел, что по комнате в самом деле стелется сизый дымок, тянущийся из кухни. Оттуда же раздавался громкий треск и шипение. Путаясь в собственных ногах, он соскочил с дивана и поспешил на звук. Дым поднимался от широкой закопченной сковороды, и Авель, щурясь, разгонял его сложенной вдвое «Юнити пост». Дышать на кухне было уже невозможно, и Джек поспешил к окну через густые слоистые облака. Авель резко обернулся с ошарашенным лицом и испуганно замотал головой, глядя, как он распахивает окно настежь. — Что опять не так? — хриплым со сна голосом застонал он. — У тебя сломана рама и теперь не закроется? Авель, не сводя с него распахнутых круглых глаз, вновь покачал головой. — Ты хочешь задохнуться тут? — Еще одно резкое движение туда-сюда. — А, ты боишься, что на дым прибегут соседи? — Дождавшись кивка, Джек уточнил: — Они будут стыдить тебя за пожар или тебе неудобно принимать помощь? Авель, чуть подумав, показал ему два пальца. Затем, уже опустив руку, поколебался и поднял снова, уже с одним. — Сначала неудобно, а потом будут стыдить, — догадался Джек, и Авель, торопливо закивав, развернулся обратно к сковороде. Мысленно пожав самому себе руку и поздравив с первым успешным полувербальным контактом, Джек заглянул ему через плечо. В сковороде обнаружились толстые круглые лепешки, обгоревшие с краев и оранжевые с серединки. Между ними в слое масла плавали мелкие хлопья сажи. На тарелке возле плиты маленькой горкой лежали уже готовые лепешки, по большей части коричневые до черноты. С другой стороны стояла миска с подсыхающими комочками теста по краю, а столешница была присыпана тонким слоем муки, которая, похоже, и плавала обгоревшей на дне сковороды. Авель бросил на Джека виноватый взгляд и принялся торопливо вылавливать лепешки своей универсальной деревянной лопаткой. Закончив, ею же махнул в сторону стола, на высокую стеклянную бутылку, затем на лежащую рядом записку, придавленную стаканом. «Это овечье молоко, — гласила она. — Оно свежее, утреннего…» — следующее слово Джек не знал, но подозревал, что речь шла о надое. Открыв крышку, он принюхался. Молоко странно, непривычно пахло; он вспомнил не к месту, что накануне Авель так ни разу и не вымыл рук, вернувшись от своих баранов, и отставил бутылку. — Может, сначала прокипятить? На всякий случай? — предложил он. Авель посмотрел на него выразительным скептическим взглядом, подошел к столу, забрал бутылку и с явным удовольствием отпил прямо из горлышка; затем, поставив ее обратно на стол, вернулся к плите. Со смешанным чувством пару минут спустя Джек обнаружил, что оладьи в его тарелке были хоть и коричневыми, но несколько светлее тех, которые старательно жевал сам горе-кулинар. Он не знал, как на это реагировать и стоит ли вообще это отмечать. Подвинув к нему молоко, Авель поднялся и вышел, вскоре возвратившись с блокнотом, в котором тут же принялся строчить, пристроив рядом с тарелкой. «Я не умею их печь, — прочел Джек, когда тот повернул написанное лицом к нему. — Я смотрел, как это делает Авива, но постеснялся попросить, чтобы она научила меня. Мне очень не хотелось выбрасывать батату, и я сделал тесто наугад. У меня была мука, яйцо, сахар и масло, и я принес свежее молоко. Но что-то сделал неправильно, и они начали пригорать». — Да ладно, хорошие вышли оладьи, — почти не покривив душой, признался Джек и добавил: — Спасибо. Авель буквально просиял и, забрав тарелки, понес их к миске из-под теста. — Я вымою посуду, если ты покажешь мне чем, — сообщил ему в спину Джек. Затем его взгляд упал на оставшиеся оладьи. — Мы ждем кого-то третьего или ты их тоже поставишь гнить в холодильник? Приязненное выражение на лице Авеля будто сдуло, но изобразить недовольную пантомиму он не успел: снаружи хлопнула калитка, а сразу за ней — входная дверь, и он побежал навстречу гостю… или гостям. Джек поднялся, вытер руки брошенным в раковину полотенцем и направился следом. Вошедший в дом мужчина не понравился Джеку с первого взгляда. В нем не было ничего подозрительного — гражданские серые брюки и рубашка с коротким рукавом, чистые руки, аккуратная стрижка, никакой кобуры под мышкой или за пазухой — такие вещи наметанный глаз видел даже через одежду. И все же от вида его у Джека по спине пробежали мурашки. Нежданный гость более всего напоминал ему ожившего мертвеца. Лицо, вытянутое, словно картинка в старом телевизоре, было бледным, и черные глаза выделялись на нем, как две пугающие дыры под хрупким слоем стекла. Уголки тонких губ были опущены вниз, и это придавало ему бесконечно унылое выражение, напоминающее разом апатию, тоску и брезгливость. — Доброе утро, — поздоровался он на гефском, и Джек мгновенно узнал голос и специфический выговор, неживой, как у робота. Это был врач, который в прошлый свой визит снимал ему швы с плеча. — Мне нужно вас осмотреть, если не возражаете. Джек снял майку и, подчиняясь жесту, развернулся к нему спиной. Какое-то время он молчал, пока тот снимал повязку и осматривал рану, затем, не выдержав, оглянулся через плечо: — Вы вообще кто? — Врач, — мужчина бросил на него короткий взгляд. — Повернитесь, пожалуйста, я проверю ребра. — Вы не поняли, — стараясь сохранять голос спокойным, Джек развернулся и приподнял руки, облегчая доступ к повязке на груди. — Я хочу знать, кто вы, что это за место, кто меня сюда притащил, зачем меня здесь держат, сколько это будет продолжаться и… — он набрал в грудь воздуха для продолжения, но доктор с не терпящим возражений видом приложил палец к губам. — Я врач, который зашил вам осколочное ранение, — совершенно ровным голосом ответил он, сцеживая каждое слово так, как змея капала бы ядом с клыков. — Вы в Зифе, на нейтральной территории между Гильбоа и Гефом. Авель нашел вас без сознания у ручья, в котором поит овец. Вы у него дома. Вы здесь, пока вам не станет лучше. Как минимум я попросил бы вас не тревожить ребра, пока они не заживут окончательно. Хотя бы месяц в вашем случае. Но вас никто здесь не держит, и вы вольны возвращаться, если вам есть куда. Голос доктора не изменился и на четверть тона, но в последней строке Джеку явственно послышался сарказм. Он был абсолютно уверен, что этот врач, так старательно сохраняющий свое инкогнито, опознал принца с самого начала, а значит, понимал, что в настоящий момент идти ему некуда. — Какие-нибудь жалобы? — все так же ровно и безэмоционально спросил доктор. В первое мгновение Джеку безумно захотелось пожаловаться, что его держат за дурака, но подростковая эскапада не добавила бы ему очков в глазах человека, определенно связанного с его похитителями. Жаловаться на гнилье в холодильнике Авеля тоже было бы ребячеством, и потому Джек ответил честно: — Левая рука болит по всей длине. Хотя ниже плеча даже синяков нет. Доктор нахмурился, приобретя еще более опечаленное выражение, и снова развернул Джека спиной к себе, после чего долго прощупывал его позвонки. Кажется, именно туда его били ногами в прошлой жизни в грузовике?.. — Без рентгенограммы я не скажу точно, но боюсь, у вас смещен позвонок вот здесь, — доктор надавил, указывая место, и Джек зашипел. — Избегайте прямых нагрузок на этот отдел в ближайшие месяцы, чтобы не усугублять ситуацию. Наложив новую повязку на ребра, гость наказал носить ее еще неделю, проверил лекарства на столике и выложил еще несколько упаковок, вколол Джеку полдозы обезболивающего, коротко попрощался и исчез так же стремительно, как и появился. — И кто это все-таки был? — Джек взглянул на Авеля, который все это время торчал у входа в комнату, подпирая стену и патлами обтирая с нее пыль. Тот закусил губу, словно обдумывая вопрос, затем сложил указательные пальцы крестом и поднял ко лбу. — Я понял, что врач, — вздохнул Джек и поплелся на кухню, где ждала грязная посуда. — Это ему ты берег оладьи? Ответа не последовало. Возможно, Джек был прав, а может, Авель просто не умел соразмерять порции еды; судя по мавзолею в холодильнике, последняя догадка была вернее.

***

Следующие несколько дней он провел на кухне: уборка, которую он опрометчиво пообещал сам себе закончить за один раз, все тянулась, тянулась и тянулась. Вернее, тянул сам Джек: его главным противником в этой войне был холодильник, где укрывалась вражеская база, однако сил сунуться туда еще раз он в себе не находил, потому начал с кухонных шкафчиков, полных разнообразного хлама. Тщательно выгреб и утопил в нужнике все сгнившие овощи, вымел мышиное дерьмо и пустые упаковки; рассортировал ящик со специями, в котором обнаружились также несколько пакетов хорошего, судя по этикеткам, но на несколько лет просроченного чая; аккуратно разложил консервы и крупы, наказав самому себе узнать у Авеля, можно ли добыть в Зифе отраву от грызунов. А тот, казалось, не замечал, что Джек хозяйничает на его кухне. Только один раз он недоуменно воззрился на пакет с пустыми коробками, мешочками и другим мусором и в ответ на просьбу показать, куда это можно выкинуть, назавтра забрал его с собой. Еще через пару дней Авель долго глядел то на свежеприбранный шкафчик с припасами, то на Джека, шумно вздыхал, а потом до демонстративного долго искал какую-то определенную крупу. Но в целом он, кажется, не возражал против уборки и уж точно не мешал. Возможно, ему просто было все равно. Очередь холодильника настала на пятый день. То утро Джек начал с того, что проклял себя, Авеля, незнакомую ему Авиву, от которой, видимо, и пошла в этом доме манера беречь остатки еды, пока они сами не обретут способность кого-то поедать, и вдобавок безымянного доктора, который за все приезды сюда не удосужился объяснить нерадивому мальчишке, как опасны могут быть такие объедки. Затем, придя в боевое расположение духа, он завязал рот и нос своей же футболкой и принялся за дело. Тарелку за тарелкой он не глядя опрокидывал в заготовленный пакет — когда-то в нем лежал мушиный лук, пакету было не привыкать, — а опустевшую посуду замачивал в тазу с горячей водой и чистящим порошком. Вредно, конечно, но зато наверняка убивало все проросшее в еде дерьмо. Последним покинул верхнюю полку мини-тазик с комом оплывшего жира. Крепость пала без боя. Воодушевившись, Джек все с тем же едким порошком отскреб холодильник изнутри. Избавиться от вони не вышло ни после первого раза, ни после второго — даже сквозь резкий химический запах пробивался гнилостный запашок. Более того, в какой-то момент Джеку даже показалось, что с каждым разом, что он залезает внутрь, отдушка становился все сильнее. Вскоре от нее перестала спасать и самодельная маска; смрад стал таким мощным, словно там, внутри холодильника, была та самая братская могила, из которой он едва выбрался. Или не выбрался… Он опустился на пол, закрыв голову руками, чтобы не слышать шума крови в ушах, жужжания мух и лая падальщиков. Может, он унес эту яму с собой, и теперь она жила внутри него вместе со всеми трупами и понемногу засасывала его, пожирала, растворяла в себе… Холодильник задрожал и громко заурчал мотором, вырывая Джека из душной глубины. Он резко вскочил, согнулся пополам от прострелившей боли, но вскоре снова поднялся. — Я здесь, — напомнил он себе безголосо. — Я жив. Жив. И снова принялся за работу. Во дворце, должно быть, пришли бы в ужас, узнай они, чем он тут занят; ужасалась этому и часть Джека, та самая, что с радостью натягивала на него образ капризного принца вечеринок. Другая часть, треть жизни прожившая в казармах и палатках, только подгоняла. Намучившись с холодильником, он сделал себе по местным меркам царский подарок: набрав воды в колонке, подогрел ее чайником и, устроившись в углу кухни с тазом, ковшом и одной из найденных на кухне тряпок, с наслаждением вымылся впервые за почти месяц. Хотя вернее было бы сказать «осторожно обтерся», стараясь не намочить повязку, не потревожить спину и не устроить на полу мини-потоп, но даже после этого ощутил себя посвежевшим и даже будто бы отдохнувшим. В этот день Авель вернулся раньше обычного, когда Джек не то что не успел приготовить что-нибудь на ужин — даже не начал соображать, как на этот раз из все тех же морковки, лука и батата соорудить нечто новое и съедобное. Размышлять и не пришлось: с собой Авель притащил две большие холщовые сумки, из которых начал, как фокусник из шляпы, извлекать еду: бутылку молока, очередной батат, новый мешок овсянки, кусок мяса, яйца, какие-то подозрительные на вид колбаски... Джек содрогнулся и отвернулся: мясо одним своим видом напоминало о проклятой яме — еще живее, чем запах из холодильника. Возвращаться туда даже мысленно не хотелось. — Давай помогу, — предложил он, кивнув подбородком на другие продукты, чтобы отвлечься. Авель помотал головой и, подхватив пакет с яйцами, понес их к холодильнику. Джек замер на месте, ожидая реакции. Тот оборачивался так медленно и с таким ошарашенным лицом, что он испугался, как бы пакет не полетел в него. — Что опять не так? — воскликнул он, когда тот замер на добрый десяток секунд, даже, казалось, не дыша. — Я весь день драил твой сраный холодильник от всякой дряни, а ты опять недоволен? Что я на этот раз сделал не так?! Выкинул твою коллекцию отравы? Парень не сдвинулся с места, не стал ни кивать, ни качать головой, только несколько раз открыл и закрыл рот. Его губы задрожали, а глаза влажно заблестели. — Да, выкинул! — На Джека эта траурная физиономия произвела только один эффект: все накопившееся за эти дни недовольство прорвалось наружу и полилось непрекращающимся фонтаном. — Все объедки, потому что они уже сто лет как сгнили и воняли! Ты сам-то не чувствовал, что ли, что у тебя из холодильника несет трупниной? Авель стоял на том же месте, не отрывая от него глаз. Вид его был совершенно несчастный, но Джека уже было не остановить. — А, ну да, конечно, не чувствуешь! — снова повысил голос он. — Ты ведь даже руки после своих баранов не моешь! Про эту паклю на голове я вообще молчу… Конечно, так ты ни черта не почувствуешь! Он выдохся и замолчал, переводя дух. Авель еще несколько секунд беспомощно смотрел на него, часто моргая, затем осторожно поставил пакет в холодильник, закрыл дверцу и совершенно неслышно выскользнул из кухни. Входная дверь на сей раз даже не скрипнула.