Пастух

Авель не вернулся ни до принесших долгожданную прохладу сумерек, ни позже, и, когда солнце тронуло горизонт, Джек все же забеспокоился. Мысли о том, что Авель мог сбежать куда-нибудь в горы, чтобы вдоволь себя пожалеть, он гнал прочь — наверняка у мальчишки в городке имелось, у кого заночевать. Та же приютившая его когда-то вдова, о которой он говорил… Авива, кажется. Или кто-нибудь другой, способный мириться с его... своеобразными манерами. Может быть, где-то в Зифе у него даже имелась подруга. В задумчивых предположениях Джек успел разложить принесенные продукты, сделать несколько кругов по дому, соорудить нехитрый ужин из принесенных овощей и найденной в глубинах шкафа банки с фасолью, затем проверил двор, чтобы убедиться, что обидчивый мальчишка не решил заночевать на веранде или в сарае. Положа руку на сердце, признавать за собой вину Джек отказывался. Конечно, какая-то часть сознания возражала, зудела в голове, что не стоило быть таким резким, другая же готова была снова повторить сказанное, глядя парню в глаза. Он ведь всего лишь отметил факты, и это была не та правда, от которой стоило импульсивно прятаться. Поужинав в одиночестве, Джек кое-как ухитрился вколоть обезболивающее себе в бедро, сознательно вполовину сократив дозу, затем лег и попытался заснуть, но то и дело ловил себя на том, что прислушивается, не скрипит ли входная дверь. В доме царила тишина, нарушаемая только звуками тикающих часов и глухим гудением холодильника. В конце концов, убаюканный этим мерным фоном, он усилием воли унял тревогу, повернулся на бок и закрыл глаза. Точно сказать, когда Авель остыл и вернулся, ночью или утром, он не мог: тихие шаги и шорохи, уже знакомые и привычные, разбудили его в предрассветную рань. Снова задремать не получилось, и потому он вскоре стал в удивлении прислушиваться: против обыкновенного хозяин жилища не копошился на кухне, но снова вышел на улицу. Повертевшись на диване еще какое-то время, Джек поднялся, натянул футболку и вышел следом во двор, гонимый все еще не осознанным, неприятным чувством вины. Утро было ранним: едва поднявшееся из-за гор солнце не успело согреть остывший с ночи влажный воздух, с луговины еще тянуло свежестью, и Зиф только начинал просыпаться, в это время дня навевая своим видом идиллическое настроение. Авель сидел у забора на каком-то старом коврике, поджав под себя ноги, и вопреки предназначению затертого изделия, отнюдь не молился. Он был по пояс обнажен — очередная безразмерная майка висела на заборе рядом. Сбоку от него стояло ведро с торчащей ручкой ковша, у колен — таз с мутной мыльной водой, в которой сосредоточенный юноша ожесточенно стирал собственные волосы. Джек с интересом принялся наблюдать за действом. Авель брал по нескольку кос, мочил их в воде, неловко наклонившись к тазу боком, и долго намыливал; затем откладывал мыло и тщательно перетирал пальцами каждую прядь, пока пена не становилась серой от скопившейся пыли, после чего набирал воду ковшом и лил сверху, выполаскивая мыло. Джека он при этом не замечал: не то от увлеченности процессом, не то демонстративно. В утреннем косом свете, безжалостно обрисовывающем все его черты, Авель выглядел еще менее приглядно, чем обычно. Без своей мешковатой майки он оказался гораздо тщедушнее — по всей видимости, не только от скудного рациона, но и от природы, наградившей его далеким от мужской привлекательности астеническим сложением. Жилистые руки, тощие плечи, грудь и живот без намека на рельеф — все это делало юношу похожим на вытянувшегося за лето, нелепого подростка. Джек усмехнулся про себя, подумав, что все-таки вряд ли у того в Зифе имелись поклонницы: на его взгляд, даже на месте местных девушек, не обремененных разнообразием выбора, на такое недоразумение клюнуть было сложно. Ковш звонко ударился о дно ведра, и Джек двинулся с места. — Помочь? — он подошел, глядя на Авеля сверху вниз, но тот только недовольно дернул подбородком, все еще насупленный. Когда в намерении набрать еще чистой воды из колонки он начал подниматься с места, Джек остановил его, положив руку на плечо: — Сиди, я принесу. Авель уже знакомым жестом резко дернулся назад, уходя от прикосновения, но послушно опустился обратно на коврик, позволив забрать ведро. Джек расценил это как хороший знак: если так пойдет и дальше, сегодня они смогут провести день в перемирии. Может, даже уживутся на время его вынужденного пребывания в Зифе. Поставив воду сбоку от Авеля, он заметил, что волосы на затылке у того все еще в мыле, однако ожидать от этого странного парня просьбы о помощи не приходилось. — Ты затылок сам себе не вымоешь, — хмыкнул он и нарвался на очередной возмущенный взгляд. — Давай помогу. Авель по-собачьи замотал головой, обрызгав свои и без того мокрые штаны, но Джек был настроен решительно: подхватил ковш, набрал воды и примерился. — Нет, так не пойдет. Наклонись, иначе спину оболью. — Авель в ответ опять упрямо мотнул головой, и Джек, почувствовав раздражение, надавил ему на загривок, вынуждая согнуться: — Ну давай, ниже! Тот застыл. Шея под рукой закаменела, но как только вода из ковша плеснула на затылок, Авель вывернулся, перекатившись по земле и собрав на себя новый слой пыли, и вскочил на ноги в паре метров от таза. Глаза его сделались дикими, грудная клетка судорожно вздымалась, несколько секунд он перепуганно пятился, затем как был, полуголый и мокрый, перемахнул через забор и снова сбежал. — Да что с тобой не так?! — крикнул ему вслед Джек, швырнул ковш обратно в ведро и вытер руки о штаны. Раздосадованный очередной неудачной попыткой наладить связь со своим предполагаемым спасителем, он выплеснул грязную воду из таза прямо на землю и с ведром вернулся в дом, вконец перестав понимать, что происходит. Список вопросов все полнился, теперь к нему добавилось недоумение, отчего любое его действие вызывает у странного мальчишки тягу к побегу, почему такая будничная гигиеническая процедура, как мытье головы, вызывает у него приступ паники, зачем так усложнять процесс, если можно просто пойти к реке?.. Обескураживающий ответ напрашивался сам собой: его зачем-то подселили к местному сумасшедшему, и ничем, кроме изощренной психологической пытки, такое было не объяснить. Так или иначе, думал Джек, высыпая в кастрюльку для утренней каши горсть ячменной крупы, застрял он тут надолго. Грудная клетка все еще болела каждое утро и начинала тревожить по вечерам, как будто вместо повязки он носил пыточное устройство, да и левое плечо регулярно давало о себе знать, отзываясь тянущим дискомфортом при любой, даже легкой нагрузке. Он нехотя признавал, что был слаб и нуждался в восстановлении — в таком состоянии идти ему было попросту некуда. Так или иначе, с Авелем надо было искать общий язык, и эту задачу тот облегчать никак не собирался. Обходной путь обнаружился почти сразу, хотя и поначалу не был для Джека очевидным. Тем же утром, когда с уборкой на кухне было покончено, скука начала донимать его сильнее прежнего. Читать принесенные Авелем свежие выпуски «Юнити пост» за прошедшую неделю не хотелось: скорее всего, половина колонок снова была посвящена новому выскочке-королю, мысли о котором то выводили из себя, то вновь толкали в водоворот бессмысленных переживаний. Промаявшись до обеда без дела, на границе сознания он поймал едва заметное, но стойкое ощущение чего-то... неправильного. Необъяснимое беспокойство не покидало, он стал прислушиваться, но не заметил ни необычных звуков, ни голосов за окнами. В доме также все было спокойно, и только дойдя до приоткрытой входной двери, он наконец почувствовал, как с улицы явно тянуло гарью. К запаху горящей травы, как во время степного пожара, примешивалось что-то еще, смутно различимое. Со стороны колонки, за которой и образовалось возгорание, воняло гораздо острее, оттуда же тянулся вверх разносимый легким ветерком столб сизого дыма. Виновницей паники оказалась кудрявая темнокожая девчушка, имя которой вскоре озвучил вылетевший из дома напротив взъерошенный мужчина. — Кабра, мать твою! — рыкнул он, разведя руками в возмущении. — Ты что творишь?! — Ничего! — огрызнулась та, насупившись, затем вздрогнула и спряталась за обвинителя, завидев стремительно приближающуюся с полотенцем в руках, грозно сдвинувшую брови... очевидно, собственную мать. — Это твоя работа? — рявкнула она, схватив девочку за плечо и подведя к занявшемуся резвым пламенем костру, недавно бывшему небольшим стогом сена. — Ее, я застал ее на месте преступления, — махнул рукой недовольный сосед. — Я не хотела, он сам загорелся! — хмуро пожаловалась она, вырвав руку и отойдя на шаг. — Сейчас придем домой, получишь у меня по заднице! — уперла руки в бока рассерженная женщина. — Авива, успокойся! — вдруг вступился мужчина. — Это же ребенок! Мозги через зад не вставляют! — Целый стожок сена! — продолжала та, не послушав. — Ты посмотри, что от него осталось! Нет чтобы убрать его, раз от безделья некуда себя девать! — Ну мам… — протянула девочка, высказав главный ответ любого подростка на родительские претензии. — Видел бы твой отец, что из тебя выросло! — в сердцах бросила Авива. — Дал бы тебе ремня за такие выкрутасы, раз разговоров не понимаешь… — Нельзя бить детей, — сдвинул брови сосед, позволяя девочке снова спрятаться за его спину. — А ты еще расскажи, как мне воспитывать мою дочь, — Авива, заткнув за пояс фартука полотенце, без видимых усилий отодвинула его в сторону. — Хотел бы помочь — остановил бы ее, пока она сено жгла. Что теперь лезешь? Понимая, что назревает новый конфликт, да еще и в непосредственной близости от их с Авелем жилища, молча наблюдавший за перепалкой Джек сошел с крыльца и решительно направился к троице, по мере приближения рассмотрев внимательнее всех троих. Поначалу взгляд его приковала, конечно же, Авива, осанкой и статью напоминающая разгневанную древнюю богиню. Вид ее был почти... царственным и заставлял самого Джека, несмотря на королевскую кровь, чувствовать себя самозванцем. Даже в простом платье в цветок и темном фартуке, с собранными в хвост каштановыми волосами, плечистая и большегрудая, она казалась достойной античных скульпторов. Спорить с такой особой решился бы разве что... — Там, где я вырос, любое физическое насилие над детьми приравнивается к сексуальному, — оскалился мужчина. Невысокий и сухощавый, он был ниже соседки на полголовы; хищные черты вразлет, непослушно вьющиеся волосы, рано тронутые сединой, и напряженная поза делали его похожим на поджарого степного волка, готовящегося к нападению. — Да что ты говоришь! — грозно надвинулась на него Авива. — Меня бы в детстве за такое высекли, глазом не моргнув! — Доброе утро, — обратился к ним Джек твердым голосом, присоединившись к дискуссии. — Нет нужды наказывать девочку, если она восстановит ущерб. Сама, своими руками заготовит новый стог или то, что она там спалила. Вся компания разом повернулась к нему, словно до этого не замечая присутствие стороннего наблюдателя. Незнакомый пока мужчина в подозрении вскинул бровь и прищурился, оглядев его с головы до ног, маленькая Кабра громко фыркнула, сунув руки в карманы, недовольная появлением еще одного воспитателя, тогда как лицо ее матери вдруг просветлело. — Ну вот и познакомились, найденыш, — уголки ее губ приподнялись в доброжелательном приветствии, однако Джек все равно внутренне сжался под ее давяще-материнским взглядом. — Мне нравится твоя идея. — А мне нет! — захныкала девчушка, скривившись от обиды. — Лето, занятий нет, — осторожно кивнул сосед. — Займи ее чем-то, чтоб не вредила. Джек подошел ближе и глянул на догорающий стог. Кроме обугленной сухой травы по краям его можно было заметить обгорелые клочки скомканной бумаги — вполне возможно, сено занялось именно от них. — Я бы тоже не знал, чем себя занять, — улыбнулся он Кабре ободряюще, слегка покривив душой: по возвращении из кадетской школы ему чаще не давали продохнуть от занятий с учителями во дворце, и порой не хватало времени даже спокойно пообщаться с сестрой. — Я Джек, кстати. Женщина смотрела на него покровительственно и с интересом, потому ему вдруг вспомнились слова Авеля, что когда-то тот и сам был «найденышем» в доме вдовы с маленькой дочкой. Кажется, только что он познакомился с тем самым семейством. — Спасибо за мирное решение, Джек, — она приобняла девочку за плечи и потянула в сторону дома. — Заходи к нам как-нибудь. Попрощавшись с хорошим чувством, он обернулся к мужчине из дома напротив. — Дани. — Тот все еще внимательно и отчего-то неприязненно его разглядывал, но руку для пожатия все-таки протянул. — Тащи ведро, надо это залить. Как только пожар был потушен, Дани без каких-либо послесловий молча направился к своему дому, всем видом показывая, что не настроен на общение и не питает к гостю Авеля никакой симпатии. Джек, впрочем, обиды на него не держал. Мысли его были заняты иным: он успешно разрешил чужой конфликт, пусть и мелкий, и был этим чрезвычайно доволен. Он действовал так, как подобает разумному, беспристрастному руководителю, и это было хорошим знаком. В доме он не высидел долго: настроение не располагало к тихому чтению, да и проверять, через сколько газетных или книжных страниц его одолеет приступ уже привычной головной боли, не хотелось. Пробудившаяся внутри энергия не желала успокаиваться и требовала действия, и для начала он решил прибрать за сбежавшим Авелем одежду и коврик, заодно забрать таз и выстирать собственные вещи, которые, по ощущениям, вот-вот были готовы задеревенеть от долгой носки. После можно было бы снять, наконец, культурный слой пыли с окон или попробовать освободить от хлама веранду... «Сам себе Томасина», — мысленно усмехнулся он и отправился на улицу... где его, как оказалось, уже ждали. — Ты, придурок! — раздалось из-за забора, едва он прикрыл за собой дверь. Развернувшись, он увидел раздосадованную Кабру: она висела на рычаге колонки, время от времени дергая его больше для вида, чем из желания набрать воды, и не сводила с него колючего взгляда черных, блестящих от недавних слез глаз. — Это почему? — Джек подошел к забору с другой стороны. — По природе, — Кабра показала крепкие белые зубы в пародии на улыбку и снова нахмурилась. — Зачем ты полез со своими советами? — Может, чтобы твоя мама тебя не выпорола? — Да она никогда меня не бьет, — отмахнулась девочка, дергая себя за подол цветастой футболки. — Наорала бы и все. А теперь из-за тебя придется косить эту траву для коз. Как будто она не вырастет еще. Кто тебя просил лезть, подобрашка? В эту нарочитую пародию на «найденыша», которым назвала его Авива, было вложено столько отчаянной детской обиды, что Джек едва не рассмеялся. — У меня вообще-то имя есть, — хмыкнул он. — Да знаю я, что у тебя имя есть! — воскликнула в ответ Кабра, снова навалившись на рычаг колонки. — Авель три недели только о тебе и говорит! Джек, Джек, Джек!.. Да если Зиф бомбить будут, он не заметит, потому что у него же Джек! Зачем ты приполз помирать к реке? Кому ты тут нужен?! Казалось, ответы девочку не интересовали — ей просто хотелось выплеснуть накопившееся недовольство. Джек старательно сдерживал веселье, не понимая, как реагировать — до сих пор он и предположить не мог, что одним своим присутствием в Зифе портит жизнь соседским детям. Однако из произнесенной обвинительной речи зацепило его только одно слово. — Говорит? — переспросил он. — Ну, пишет, — Кабра знакомым манером закатила глаза. — Исписал всю тетрадку. Русалочка идиотская, спас себе принца и радуется. Внешне никак не показывая волнения, Джек вдруг почувствовал, как похолодело все внутри. Вот так просто, значит — один неосторожный мальчишка, поделившийся тайной со своей малолетней приятельницей, свел всю тайну на нет. Откуда знал Авель, было ясно — с ним поделились те таинственные личности, что помогли его выходить и присылали врача с безжизненным лицом. А вот кто мог узнать о Джеке от Кабры, записавшей его во враги, нельзя было даже предугадать. — И… много еще людей об этом знают? — осторожно уточнил он. — О чем? — Кабра в очередной раз дернула за рычаг, и из крана, плюясь и фыркая, полилась вода. — Что Авель подобрал у реки полудохлого бандита в погонах или что он дурак, который верит в сказки про принцев? — Кабра! Хватит прохлаждаться! — раздалось от соседского дома. Оглянувшись, Джек увидел Авиву, вышедшую на крыльцо с фартуком в руках и многозначительно им помахивающую. — Иди за травой! Уже набравшая в грудь воздуха для новой очередной обличительной тирады девочка презрительно фыркнула, подхватила едва наполнившееся ведро и поплелась к матери. Джек же, которого так и не отпустило напряжение, подобрав майку и таз, вернулся в дом. Приподнятое настроение как ветром сдуло, и вместо задуманных дел Джек принялся бесцельно бродить из кухни в гостиную и назад, вертя в руках несчастную майку. Он снова не знал, что делать с новыми сведениями, что случалось с ним здесь, в Зифе, уже с завидной регулярностью. Как будто его усадили за незнакомую настольную игру, и всякий раз, когда он приноравливался, сообщали новое правило... Нет, не усадили — бросили на игровое поле без инструкций. Если допустить, что Авель, надежный, казалось бы, хранитель тайн в силу своей особенности, проболтался о его личности девочке-соседке, то инкогнито Джека повисало на волоске. Сплетни распространялись по Царствам быстрее, чем свежие выпуски «Юнити пост», и оставалось считать дни, если не часы, до того, как в Шайло узнают, что он жив. Нужно ли это новому королю? Нужен ли живой и относительно здоровый законный претендент на престол? Или проще будет добить конкурента, пока тот слаб, не имеет за спиной никаких сил и союзников и официально похоронен, а на стороне Дэвида — народные симпатии, армия и правительство? Как бы Джек ни хотел вернуться и заявить свои права на корону, он собирался сделать это на своих условиях. Один государственный переворот он уже пережил и вынес из него свои уроки. С другой стороны стояли незнакомые силы, которые держали его здесь, в Зифе. Выгодно ли им раскрытие личности нового поселенца? Пока Джек не знал, на чьей они стороне, не мог даже предположить возможный мотив их помощи. Накрутить себя до очередного помутнения рассудка он не успел: его блуждания по комнате прервал стук в дверь, громкий, но вместе с тем какой-то неуверенный. На пороге снова обнаружилась Кабра, уставшая и все такая же сердитая. Она нарочито смотрела куда-то в сторону и переминалась с ноги на ногу, а в руках мяла «букет» из какой-то зелени. — Я… — Она вздохнула. — В общем, мама рассердилась, что я на тебя ору, и отправила извиняться. Вот, — с этими словами она протянула Джеку слегка повядший букет и спрятала руки за спину. — Это от нее к обеду. Эта штука съедобная. — Проходи, — Джек отступил в коридор, пропуская ее внутрь, отщипнул край ближайшего круглого листа и осторожно попробовал на вкус. Это оказался самый обычный шпинат; кроме него в букете обнаружились свекольные листья с мелкими корнеплодами на концах и еще какая-то зелень. — Мама кладет это в суп, — подсказала Кабра, заметив, как Джек замялся, не зная, куда деть неожиданный подарок. Недовольство ее поутихло, и теперь она наблюдала за Джеком с любопытством ребенка, построившего муравьиную ферму. — Ты умеешь варить суп? Или закинь это в субботнюю пакость, которую готовит Авель. Может, хоть так ее можно будет есть. — Субботнюю… пакость? — переспросил он, сбитый с толку. — Ну, да… Я называю ее другим словом, но ты нажалуешься маме, что я ругаюсь, и она опять наорет, — Кабра пожала плечами. — Он постоянно готовит пакость по пятницам, а потом всю неделю доедает. Говорит, это какое-то его национальное блюдо. Ты что, не знал? Не дожидаясь ответа, девочка шмыгнула мимо него, направляясь, по всей вероятности, на кухню, где через пару секунд хлопнула дверца холодильника, а следом раздалось недоверчивое: — Вау! А чего тут так чисто? А где пакость? — Я выбросил ее всю, — пояснил Джек, положив зелень на обеденный стол. — Не спрашивал, субботняя она или какая. Авель… в общем, он расстроился и не пришел ночевать. И я, честно говоря, думал, что он у вас. — Не-а, — Кабра принюхалась, сморщила нос и захлопнула холодильник. — Но ему и так есть где прятаться. Ничего, проголодается и придет. Так ты будешь варить суп или я зря тащила тебе траву? Джек с сомнением взглянул на букет, печально примятый ничуть не нежными девичьими руками по краям, затем на кастрюлю с собственной стряпней из фасоли и овощей, которую приготовил вчера на ужин и был намерен разогревать сегодня на обед. Варить что-то еще не было желания. — Вчера пакость готовил я, а значит, зелень накрошу в нее, — вслух решил он. — Может, получится съедобно. Составишь компанию? Кабра меж тем по-хозяйски, с видом завсегдатая кухни, принялась распахивать поочередно дверцы всех шкафчиков, сопровождая каждую громким «Вау!». — Ну ты и чистюля, — наконец заключила она, осмотрев все полки. — Понятно теперь, почему он сбежал, ты же выкинул весь его драгоценный хлам. Мама не могла заставить, я не могла заставить, а ты прямо волшебник. Видимо, вас, военных, как-то по-особому учат делать порядок. Режь траву, чего смотришь? Пока она разогревала овощи, Джек взялся за свеклу и шпинат. Вопрос, который терзал его с утра, открылся с новой стороны. Почему Кабра назвала его военным, если уже успела узнать, что он принц? Для большинства людей служба рядом с титулом отходила на третий план. Какое-то время он молчал, пытаясь сформулировать вопрос, но в итоге пришел к выводу, что дипломатия, как он помнил по собственному отрочеству, не работала с подростками. Проще всего было спросить прямо. — Слушай, — начал он, — это Авель тебе сказал про принца? Кабра недоуменно развернулась к нему. — Какого принца? Старого, которого убили, или нового мелкого? Джек замер с занесенным над доской ножом. Он решительно переставал что-либо понимать. — Ты утром сказала, что Авель — русалочка, потому что спас себе принца, — медленно повторил он слова Кабры. — Ну да, как в сказке, — кивнула та. — Там тоже одна немая идиотка спасла парня, а он женился на другой. Вот я и придумала, что Авель это русалка, у него даже водоросли на голове есть, ты будешь принц, а я этот… — Она изобразила рукой в воздухе странный жест. — Краб. Она забрала у замершего Джека нарубленную зелень и одним махом вывалила в кастрюлю к булькающему вареву. — Ну, это для него ты принц, а для меня просто придурок, — заключила она. — И суп варить не умеешь. Чего застыл? Не всем быть настоящими принцами, у кого-то другая миссия — подойти сюда и посмотреть пакость, например. От неожиданности Джек прыснул, но послушно взял у нее лопатку и начал помешивать содержимое кастрюли. — Слушай, подобрашка, а ты правда на него похож, — раздалось вдруг за спиной. Джек обернулся: Кабра, которая минуту назад сбежала из кухни и шуршала в другом краю дома, теперь стояла рядом, держа в руках старую «Юнити пост» с траурными фото на обложке. — Только этот красивый, а тебя как будто помойные собаки не доели. Джек вздохнул. Отступать было некуда: позади булькали овощи, впереди Кабра разглядывала то его самого, то его же парадный портрет. — Глаза такие же, — задумчиво сообщила она, приложив передовицу к виску Джека. — Нос похож, но не такой. Ухо прямо один в один… — Тебе нужно идти в разведку, когда вырастешь, — невесело хмыкнул Джек, отодвигаясь. — Давить психологически ты уже умеешь. — Это у меня от мамы, — с гордостью ответила девочка, но тут же, не давая сбить себя с толку, опомнилась. — Тогда отвечай, ты он или не он? Джек опустил голову. Неожиданно и неприятно было осознавать даже не то, что его таки раскрыли, а то, что в этот угол он загнал себя сам, сперва додумав за девочку, а затем подняв тему повторно. Вот как-то так он и провалил прошлый переворот. — Да, — он развел руками, признавая свое поражение. — Да, я — это он. — Вау! — в который раз за день выпалила Кабра и кинула газету на пол. — Ты что, зомби? Выкопался из могилки и теперь живешь у нас в Зифе? А почему ты тут, а не в столице? А Авель знает, что он теперь русалочка? А кто еще знает? — Никто, — оборвал град ее вопросов Джек. — И я надеюсь, что никто и не узнает. Не говори никому, пожалуйста. Я тебя очень прошу. — Я, может, и так никому не сказала бы. — Кабра снова мгновенно насупилась. — Но какой смысл в тайне, если ее нельзя никому выдать, даже маме? Джек вздохнул, решая, что ответить. — Придурок! — пробурчала вдруг Кабра, неожиданно оказавшись рядом, и пихнула его локтем в бок. — И шутки у тебя придурочные. Какой из тебя принц? Принцы красивые, хоть и говнюки, как тот, из сказки. А ты некрасивый. И не совсем говнюк… Наверное. Я еще не решила. И вообще, разве вон тот, — она кивнула на разлетевшуюся газету, — смог бы открыть этот холодильник? Умер бы на подлете. А ты его даже вымыл. «Да, — мрачно подумал Джек, снимая обед с горячей конфорки. — Именно в этом холодильнике принц во мне и скончался». Он разложил овощи по двум тарелкам и вручил одну девочке, которая тут же забралась с ногами на один из стульев, устроилась на нем по-турецки и, вытянув ложкой длинный лоскут свекольного листа, отправила его в рот. — Пакость, — заключила она, когда Джек уселся на соседний стул. — Но съедобная. Какое-то время они ели молча. Затем Кабра, отставив тарелку в сторону, сощурилась на Джека и заявила со всей подростковой решимостью: — И вообще, подобрашка, ты не будешь принцем этой русалочки. Знаешь, почему? Потому что я ее принц, понял? Это моя русалочка. А ты найди себе другую. После этой реплики и неприязнь, и ревность с ее стороны сделались логичными и объяснимыми. Кажется, он нечаянно перешел дорогу первой детской влюбленности. — А ты не слишком маленькая, чтобы метить в принцы? — уточнил он, изо всех сил стараясь не улыбаться. — Мне уже почти тринадцать, — запальчиво ответила та, — еще раз назовешь меня маленькой, получишь в нос. И ты даже ничего сделать не сможешь, ты такой тощий, что тебя плевком можно перешибить, так мама говорит. Реплику ее прервал звук хлопнувшей входной двери, и парой мгновений спустя на кухню зашел Авель — все так же в одних штанах, которые теперь были такими мятыми, словно их вместе с хозяином отжимали после стирки. Гнездо у юноши на голове распушилось, а по шее и груди вилось несколько выбившихся из колтунов кудрявых прядок. Лицо его, поначалу совершенно несчастное, в секунду просияло при взгляде на Кабру. — Вот видишь, я же говорила! — с довольным видом сообщила та Джеку. — Проголодался и пришел.

***

Кабра осталась у них до вечера. Раздобыла в одном из комодов какой-то крючок, приказным тоном усадила Авеля на диван, а сама, взобравшись на спинку, принялась подплетать его косы, распушившиеся после мытья, и вправлять в них выбившиеся у корней короткие кудри. По лицу Авеля сложно было сказать, что процесс ему нравится, тем не менее он смирно терпел, не выказывая никакого недовольства чьей-то близостью за спиной и прикосновением к волосам. Это рождало в груди Джека легкую зависть, и он напоминал себе, что эти двое, скорее всего, знакомы уже давно, и потому Авель успел привыкнуть к ее рукам. Или девочки-подростки просто казались тому не такими опасными, как гелвуйские военные, пусть даже бывшие и раненые. — Это я плела, — с гордым видом Кабра потянула парня за одну из кос. — Ребята из школы показали, как делать дреды. Но он не черный, у него волосы жесткие, очень плохо путаются. А я придумала, как сделать так, чтобы держалось. Хочешь, научу? Сам он ни за что не смог бы так, видишь, как опять запустил? Прикрывает тряпкой, чтоб никто не видел. А под тряпкой кошмар! Джек усмехнулся. Разлохмаченный и печальный Авель больше не казался таким уж отталкивающим, и даже дреды, которые еще с утра казались воплощением ужаса и антисанитарии, теперь не отвращали от себя. Их даже захотелось потрогать, и Джек автоматически протянул руку, но сразу спохватился и уточнил: — Можно? Авель недоуменно повернулся к нему и недоверчиво кивнул. Джек коснулся пушистого жгута, неплотного, упругого и вместе с тем мягкого, и осторожно покрутил в пальцах, разглядывая. У конца тот был колючим, как грубая шерсть, а ближе к корням становился более мягким, похожим на кашемир. Завершались косы тугими завитками гладких кисточек кофейного цвета — верно думать, природа наделила Авеля густыми вьющимися волосами, которые шли бы ему гораздо больше, чем нынешняя африканская прическа. Еще какое-то время он понаблюдал за сосредоточенной Каброй и терпеливой жертвой ее экзекуции, затем все же достал с полки первую попавшуюся книгу — в установившейся атмосфере спокойствия, такой редкой для этого дома в последние дни, не хотелось заниматься никакими хозяйственными делами. Он не вчитывался в написанное, лишь рассеянно скользил взглядом по строчкам. Послеобеденная уютная тишина казалась теплой и осязаемой, в нее хотелось завернуться и греться, не физически, но душой, и Джек с трудом припоминал, когда в последний раз ощущал нечто подобное. Не нужно было никуда бежать и ни о чем заботиться, не давили на плечи ни груз ответственности, ни гнетущее беспокойство, как это было в той, прошлой жизни... И даже Авель, казалось, перестал обижаться на него за замечание о немытых волосах. Все было хорошо. Однако злопамятный парень, может, обижаться и перестал, но забывать о случившемся не собирался и вернул подначку при первой же возможности, которая выдалась уже на следующее утро после плановой инъекции. Джек уже натянул штаны и расправил подол футболки, когда Авель развернул его к себе за здоровое плечо, с невозмутимым видом наклонился к воротнику, демонстративно принюхался и изобразил на лице недовольство и негодование, слишком праведное для искреннего. Наклонив голову, он вопросительно приподнял брови; вид у него при этом был непривычно ехидный, а в глазах плясали солнечные искры. — Я понял, понял, не продолжай, — криво усмехнулся Джек. Попахивало от футболки вправду неважно. — Если бы у меня была вторая футболка, я бы уже постирал эту. И штаны постирал бы. Авель пожал плечами, оглянулся в поисках тетрадки. Не найдя ее, безапелляционно постучал указательным пальцем по его подбородку, затем большим ткнул себя в грудь и лишь после этого отошел за диван, к комоду. — Говоришь, я мог бы у тебя попросить? — хмыкнул с сомнением Джек. Авель, едва ли не с головой зарывшийся в один из ящиков, вытянул вверх руку с поднятым средним пальцем. Секунду спустя в Джека полетела футболка, за ней еще одна и штаны от очередной полевой формы, на сей раз гефской, и две пары трусов точь-в-точь как те, что выдавали гелвуйским новобранцам. — Спасибо, — кивнул Джек, когда тот закончил потрошить запасы. Парень выпрямился, оглядел его с ног до головы и неуверенно повертел запястьем. То ли хотел сказать «Не стоит благодарности», то ли прикидывал, будут ли вещи впору, и остался недоволен. Джек же сложил аккуратно их все и уточнил: — А те, что на мне сейчас, я стираю, значит? Ты только скажи, где. Юноша снова заозирался, ища тетрадку, и Джек не смог удержаться: — Если ты ищешь ту бумажку, где написано «в реке», то я ее выбросил на прошлой неделе. Напиши новую, будь так любезен, раз уж у нас не выходит на языке жестов. Авель скрипнул зубами, но изображать пантомимой, что думает о Джеке, не стал. Он действительно взял тетрадь, оставленную с вечера на обеденном столе, и принялся строчить длинное письмо. Пару минут спустя, когда творческий процесс еще не был окончен, Джек подобрался сбоку и принялся читать прямо в процессе. «Если бы я владел языком жестов, то, конечно, научил бы тебя, — сообщали неожиданно высоким слогом неровные строчки. — Но, к сожалению, мне самому неоткуда его узнать, и поэтому я импровизирую. Стирать одежду по одной вещи нецелесообразно, а я обычно стираю по пятницам в реке. В следующий раз мы пойдем туда вместе…» — А до пятницы мы опять будем зарастать грязью? — уточнил Джек, оторвавшись от чтения. Авель грозно нахмурился на него и ткнул сперва в угол комнаты, где стоял забытый со вчерашнего дня тазик, затем на полупустое ведро и дописал поперек листка: «Дальше, я надеюсь, ты сам разберешься. Только постарайся не намочить повязки, Йен будет недоволен». — Йен — это доктор, значит? — Джек сощурился в ответ на взгляд вскинувшегося парня. — Успокойся, мне это ни о чем не говорит. По обе стороны от границы живут сотни Йенов, одно имя мне ничего не даст. «Я в этом не сомневаюсь, — подумав, дописал Авель. — Ты можешь смотреть на меня как на деревенского дурачка, но если меня просят чего-то не говорить, я молчу. И о тебе, к слову сказать, тоже, Ваше Высочество». — Что-то ты сегодня разговорчивый, — не найдясь с ответом, сказал Джек. — И где ты научился так выражаться? Тот долго крутил в пальцах карандаш, словно сомневаясь, стоит ли отвечать на этот вопрос. «В школе, — наконец нацарапал он, — и из книг». Он захлопнул тетрадь, сунул ее в карман штанов и направился прочь из кухни, на ходу завязывая дреды в узел. У комода он остановился, вновь сунул руку в один из ящиков, а затем вдруг с короткой, но хитрой улыбкой швырнул что-то в тазик. Джек заглянул туда и увидел кусок мыла в прозрачной пленке. Он вновь повернулся к Авелю, который неожиданно подмигнул ему и только после этого вышел. Подмигнул? Джек тряхнул головой. Такой жест не вязался с образом Авеля — ни с прошлым, насупленным и нечесаным, ни с нынешним, чуть улучшенным и более общительным. Мальчишка наверняка подсмотрел это у кого-то еще — у того, с кого, должно быть, хотел брать пример. У кого учился общаться с людьми, может быть. У друга? Родственника? Может быть, девушки? Джек почесал в затылке, с совершенной ясностью осознав, что не знает о своем лохматом домовладельце толком ничего: ни фамилии, ни возраста, ни информации, где тот родился, в какую школу ходил, как появился в Зифе, — не говоря уже о таких эфемерных материях, как, например, интересы и увлечения. Не то чтобы за время, проведенное им здесь, у них была возможность или настроение беседовать… Но сегодняшний успех в общении просто необходимо было при случае повторить. Едва закончив с мытьем и выйдя из дома, чтобы вылить грязную воду, Джек мысленно выругался: у колонки снова торчала знакомая фигура, явно его ожидавшая. — Эй! — тот самый сосед из дома напротив, представившийся как Дани, коротко махнул из-за забора, подзывая Джека к себе. Первым порывом было развернуться и проигнорировать неуважительный жест, но Джек сдержался, напоминая себе, что первое малоприятное впечатление может оказаться обманчивым; он отставил тазик на землю и подошел к забору. Издалека тот казался более-менее спокойным и даже миролюбивым, но стоило подойти, как взгляд цепких глаз на все том же хищном лице стал острым, пристальным, изучающим. Джек в своей жизни встречался с игрой в гляделки бессчетное количество раз, но сейчас от неожиданности едва не поежился. — Ты не местный? — спросил Дани, оглядывая его сверху вниз. — Найденыш, — коротко ответил он, сознательно переняв манеру Авеля отвечать короткими фразами при нежелании общаться. — Джек, значит, — мужчина кивнул и протянул руку для пожатия: — Даниэль, я уже говорил. Для своих Дани. У нас тут все по-простому. Кем работал, что умеешь? — Солдат, — бросил он настороженно. — А тебе какое дело? — Да так, — Дани дернул подбородком. — Пришел узнать, с кем предстоит делить территорию. А чего не на фронте, солдат? Дезертировал? Джек внутренне напрягся еще сильнее. Он не понимал цели разговора. Вывести его из себя? Заставить выдать какую-то ожидаемую реакцию? — Был в плену, — отрезал он, решив, что придумать себе легенду прямо сейчас не успеет и что полуправда звучит убедительней вранья. — Бежал к своим. Забежал не туда. Думал, что сдохну, но меня подобрал ваш пастух. Ни по лицу Дани, ни по его по-прежнему колючему взгляду не было понятно, удовлетворил ли его ответ. — Где служил? — Сто двадцать седьмой. Лейтенант, — бросил Джек, внутренне закипая. Отчасти он ощущал себя загнанным в угол в непонимании, что этому Дани от него понадобилось. — Пехота, значит, — кивнул тот с таким видом, словно не верил ни одному его слову. — Ну иди, пехота. С этими словами он развернулся и, снова не прощаясь, направился к себе. Джек машинально отметил, что одно плечо он держал чуть выше другого, как бывает после сломанной ключицы; что шел он медленно, держа спину напряженной, но в его осанке не было ни намека на военную выправку; что из-под короткого рукава на правом бицепсе, едва прикрытый серо-синей выцветшей татуировкой, выглядывает край грубого шрама, довольно старого и уже потерявшего цвет, но все же заметного. Еще один покалеченный человек, прижившийся, видимо, как и Авель, в этом богом забытом городишке, до которого не было дела ни к северу от границы, ни к югу. Может, будь Дани чуть более настроен поговорить, а не выразить кому-то всю силу своего недоверия, они с Джеком нашли бы общий язык. Он оставил таз на солнце, уже начавшем припекать, и вернулся в дом, к тишине и немытым окнам, однако какую-то четверть часа спустя в дверь постучали, коротко и очень громко. Джек не успел даже выйти в коридор, как незваный гость уже переступил порог. И если предыдущие знакомства с Дани и унылым врачом Йеном просто вызывали смутную и не всегда оформленную неприязнь, то этот мужчина вызывал чисто инстинктивное напряжение в каждой мышце, побуждающее бить, бежать или замереть на месте. Он имел круглое лицо с двухдневной щетиной, пегие от седины взлохмаченные кудри шапкой и недобрый взгляд; он возвышался над Джеком почти на голову и, казалось, едва помещался в узком коридоре, несмотря на поджарую фигуру. Тонкий летний пиджак не скрывал рельефа мощных рук, а из-под полы отчетливо виднелась кобура. — О как, — выдал он вместо приветствия, и на его лице появилась улыбка, с какой, должно быть, в древности варвары крушили врагам черепа. — Ты погляди, не врут сплетни. Тебя как звать, парень? — Джек, — осторожно ответил он. Незнакомец пугал — и сам этот факт был неприятен: что могло напугать его после ямы с трупами и смерти, прошедшей на волосок от виска? Прежде — только отцовский гнев. — Пройдем в комнату, Джек, поговорим, — отрезал мужчина. Поворачиваться к нему спиной не хотелось. Если это и был боевик, то явно не из той же группировки, что и врач Йен: те знали Джека в лицо и не стали бы задавать лишних вопросов. Скорее всего, этот человек заправлял здесь, в Зифе, раз заходил в любой дом как в свой собственный. Но зачем он явился, что скрывалось за его «поговорим»? Скажет убираться из его города? Пристрелит, пока Авеля нет? Возрастом незваный гость был явно старше сорока, может, приближался к пятидесяти, но точнее определить было так же сложно, как узнать его намерения. Он по-хозяйски окинул взглядом комнату и сел на диван, опершись локтями на колени, а затем кивнул Джеку, предлагая также присесть. — Можешь звать меня дядей Беном, — вдруг сказал мужчина. — Меня здесь все так зовут, по-простому. Джек усмехнулся чуть заметно: прозвище как раз для главаря какой-нибудь оседлой банды. — До меня, как ты понимаешь, донесли, что мой пастух на моем же пастбище подобрал умирающего солдатика, — продолжил тот. — Солдатик, как я погляжу, уже жив и, — он коротко глянул на стоящие на столике лекарства, — будем считать, что здоров. Так что давай, рассказывай. — Что именно? — настороженно уточнил Джек. — Как попал на пастбище, — начал перечислять дядя Бен, — откуда шел, что забыл в Зифе, что будешь делать дальше… Джек замялся. Он чуял нутром, что при желании этот человек может или вытянуть из него абсолютно всю правду, или добыть сведения окольным путем, а затем уличить во лжи. Именно теперь, понял он, проще было сказать чистую правду, недоговорив пару малозначительных деталей вроде своего титула и фамилии. — Служил в сто двадцать седьмом пехотном, — медленно начал он, аккуратно подбирая слова. — Мы были на Шунемском перевале, нас накрыло подразделение без опознавательных знаков, скорее всего, боевики. Большинство убили на месте, меня и еще двоих кинули в грузовик и куда-то повезли. В том же грузовике были два генерала… — Он сглотнул. — Его величество Сайлас и его высочество Джонатан. Дядя Бен смотрел на него внимательно, практически не мигая. Он тоже читал статьи в «Юнити пост» и теперь наверняка сверял устные показания с написанным. — Я не знаю, зачем нас везли, — продолжил Джек. — Возможно, хотели казнить перед глазами короля. Для устрашения, что ли. Привезли в Иавис, там за попытку побега расстреляли принца на глазах у толпы. Дальше… один из боевиков разозлился, что наш капрал бормочет в бреду, и начал его бить. Я вступился, и меня тоже били. Потом я очнулся в яме с трупами. Видимо, меня тоже приняли за мертвеца, раз не стали тратить пулю. Увидел парней в яме, а наверху короля на столбе. И других. Хотел выбраться, марш-броском до своих, чтобы привести помощь и забрать тела. Сбился с пути и оказался здесь. Потом прочел в газете, что никого из наших не осталось. Так что там, — он кивнул на окно, подразумевая лежащее на юге Гильбоа, — официально я мертв. Какое-то время дядя Бен молчал, обдумывая сказанное и хмурясь. Возможно, он собирался уличить Джека в том, что собрал себе историю из газетных статей. — Вот что я тебе скажу, — наконец сказал тот. — В то, что тебя зовут Джеком, я не верю, но это и не мое дело, зовись кем хочешь. Случается, что к нам в Зиф приходят такие как ты, из списков погибших. Многие остаются, тот же пастух, как видишь, обжился. Настоящее имя тут никто у тебя не спросит, кем ты был раньше — тоже. Если, конечно, ты захочешь остаться и жить тут. «Конечно, никто не спросит, — мысленно перебил его Джек с невеселой усмешкой. — Уже второй человек за сегодня… не спросил». — Я это к тому, — продолжил дядя Бен. — Если захочешь остаться в Зифе, то тебе не помешает работа, чтоб не быть приживалкой у пастуха. И я тебе могу эту работу дать. Я держу здесь овечью ферму, и лишние руки никогда не помешают. Пойдешь работать на ферму? — Я бы, наверное, пошел, — подумав, ответил Джек, — только работник из меня, я бы сказал, не очень эффективный. — Он вытянул левую руку, удерживая ее на весу: даже от такого легкого напряжения пальцы тут же начали непроизвольно дрожать. — Нужен вам однорукий? — Мне любой сгодится, — отрезал дядя Бен. — Ты, однорукий, считать умеешь? И красиво буквы выводить? Счет-фактуру от товарной накладной отличишь? Джек, сбитый с толку, кивнул. — Вот и договорились, значит, пойдешь ко мне в секретари, — с этими словами тот поднялся и махнул ему рукой. — Пошли. Покажу, что делать надо. Джек не нашел в себе сил возразить. В конце концов, что он терял? В Зифе он так или иначе застрял бы еще на какое-то время, а «похитители» о нем забыли; работа, чтоб занять руки и голову и не сдохнуть от скуки, точно не помешала бы. Да и вряд ли на должности секретаря сложнее, чем в министерстве информации. Все это он додумывал уже по дороге к ферме, куда вслед за дядей Беном пришлось идти через половину городка. В первые свои дни здесь Джек думал, что Зиф мал площадью и кучен застройкой. Он помнил, что на юге, близ Экрона, дома в маленьких городках лепились друг к другу так, что на местных кривых и узких улочках едва могли разойтись два человека, а уж проехать на автомобиле там и вовсе не представлялось возможным. Подсознательно он и здесь ожидал увидеть то же самое. Но нет: на деле застройка оказалась более чем эклектичной. На окраине дома стояли близко друг к другу, потом расстояние между ними становилось чуть больше; еще шагов через пятьсот по обе стороны улицы выросли руины — слева здание было разрушено полностью, справа уцелел остов. Последствия авиаудара были узнаваемы с полувзгляда. Несколько разрушенных домов попалось дальше; кое-где из уцелевших потолочных перекрытий прорастали тонкие, трепещущие на ветерке деревца. Затем улица раздваивалась. По обе стороны от ее левого рукава продолжались дома, точно такие же, как у Авеля, с небольшими дворами. За ними тянулась луговина, отделявшая еще одну улицу, а за ней шла третья, взбиравшаяся на склон горы. Правый же рукав дороги вел к ферме. Это был комплекс зданий, такой же эклектичный, как и сам Зиф. Овчарня, похожая то ли на теплицу, то ли на стеклянный самолетный ангар, на первый взгляд казалась просто гигантской, а хозяйственные постройки, ее окружавшие, напоминали муравьев при царице, одинаковых, типовых и безликих. Что находилось позади овчарни, было не разглядеть, а впереди, отделенное широким проездом, стояло беленое каменное здание, очень старое на вид, к которому и направился дядя Бен. Похоже, тут заседала администрация. Впрочем, внутри здание оказалось сильно меньше, чем виделось снаружи. Главный вход вел в крохотный тамбур, слабо освещенный только солнечными лучами, пробивающимися через мутное витражное окно над дверью — оттого разглядеть в нем что-то было невозможно. Тамбур примыкал непосредственно к приемной, тоже небольшого размера и такой захламленной, словно до Джека тут работал Авель. Нет, трое Авелей. Стол слева от входа чудом не сгибался под горой бумаг, которую венчал гроссбух с подозрительными пятнами на обложке, под ним прятался компьютер, явно разобранный. Справа громоздились коробки с бумагами, какие-то мешки, выкрашенный облупившейся серой краской сейф, на котором теснились несколько горшков с кактусами. Несмотря на окна позади стола, наглухо занавешенные серыми от времени жалюзи, и отсутствующий кондиционер, толстые стены хорошо сохраняли прохладу даже в жаркий полдень. Напротив входной двери располагалась еще одна, с потертой вывеской «Г-н Эбенезер Эджбридж». — Вот это и будут твои владения, — дядя Бен широким жестом обвел приемную. — Это рабочее место… — Он подошел к столу, хлопнул рукой по гроссбуху, и гора бумаг поехала вбок. — А это все — должностные обязанности. Тут, как видишь, небольшой беспорядок. Прошлая секретарша сбежала в Аустерию, и уже полгода некому следить за документами. Теперь это будешь делать ты. Разгребешь все это — возьму на работу. Договорились? Джек, не находя вежливых слов, обвел взглядом «рабочее место». За всю свою жизнь он не видел столь безобразного хранения документов: здесь в кучу были свалены банковские выписки, счет-фактуры, договоры, расписки, черновики, чистые листы… Даже крохотные ларьки, в которых по всем Царствам продавали еду на вынос, наверняка вели свои дела более аккуратно. Как эта ферма вообще держалась на плаву? Как дядя Бен подавал декларации о доходах? Как… как такое вообще было возможно? — А, да, и еще, — добавил вдруг дядя Бен, словно прочитав его мысли. — Бухгалтерия, как ты видишь, тоже не в порядке. Тебе надо будет отобрать все финансовые документы и подбить доходы с расходами, и желательно так, чтобы они не слишком различались с движением средств на счете. Уяснил фронт работ? — Э… я это буду разгребать сто лет, — проскрипел Джек, мысленно сползая по стене с той же скоростью, с какой сползал с горы бумаг на столе гроссбух. — Я тебя и не тороплю, — бесстрастно взглянул на него дядя Бен. — Главное, чтобы было качественно и аккуратно. Все, приступай. Напутственно похлопав Джека по плечу, он скрылся за дверью в свой кабинет. Похоже, Джек погорячился, решив, что здесь будет просто.

***

— Твоя подруга Кабра была права, — заявил Джек, едва Авель появился на пороге кухни. — Никакой я не принц. Я чертова Золушка, которой нужно посадить семь розовых кустов и сложить из них слово «Бухгалтерия». Авель, уже направившийся было к воде умываться, развернулся, подлетел к Джеку и с обеспокоенным видом опустил руку ему на лоб. Джек рассеянно подумал, что некоторые люди в его жизни даже били нежнее, чем это недоразумение проверяло температуру. — Нет, это не жар, — проворчал он, выворачиваясь из-под карающей длани. — Сегодня утром сюда пришел твой хозяин и предложил мне работу. Тогда я согласился, а теперь жалею. Авель в ответ почему-то замотал головой и принялся снова строчить в тетрадке. «Когда ты успел разболтать ей о своем титуле?» — едва читаемыми от возмущения буквами вывел он. Казалось, сейчас он выдаст целую гневную тираду мелким почерком, но Джек перебил его, накрыв своей ладонью руку с зажатым в ней карандашным огрызком. — Твоя Кабра вчера обозвала тебя русалочкой, которая в сказке спасла себе принца, — объяснил он. — Потом решила, что я для принца слишком уж некрасивый. Сравнивала, если хочешь знать, с моим же портретом. — Он усмехнулся. — Так что теперь я тебя даже расколдовать не смогу, русалочка. Авель уставился на него и вдруг зарделся, будто вспомнил, как именно в сказке происходил этот процесс. Джек торопливо убрал руку и отошел — не хватало еще смутить парня так, что тот опять убежит ночевать невесть куда. Но Авель не торопился сбегать: наоборот, он замер, уставившись в пустоту на добрый десяток секунд, затем, будто опомнившись, все же вернулся к воде. — Я опять сказал что-то не то? — на всякий случай уточнил Джек, но тот медленно покачал головой. Весь оставшийся вечер Авель пребывал в задумчивости. Он рассеянно кивал на рассказ Джека о нечаянно обретенной работе, слабо пожимал плечами на возмущение неприятным соседом, а затем снова уходил в себя; что творилось в этой лохматой голове, представить было сложно. Он ушел к себе в спальню рано, но долго не засыпал: Джек еще около получаса, если не больше, слышал оттуда шуршание и тихие вздохи. Хотелось зайти и проверить, в порядке ли парень, но чувство такта останавливало. Наконец, когда все шорохи стихли, он тоже задремал под мерное тиканье часов. …За окном рычал мотор автомобиля. Ранее этот звук казался привычным и гармонично вливался то в звуки большого города, то в фоновый шум военного лагеря, но здесь, в почти деревенской тишине, он казался громовым раскатом, был лишним в этой идиллии, даже подозрительным. Услышав его, Джек проснулся мгновенно, хоть и не сразу это осознал. Он выглянул в окно: было еще темно, только небо над горами, еще не тронутое рассветом, едва-едва посветлело. Зиф спал, не удавалось разглядеть ни одного горящего окна. Скинув с себя простыню, беззвучным шагом он направился к входной двери. У самого выхода, не удержавшись, он заглянул в комнату Авеля. Тот крепко спал, разметав свои похожие на водоросли косы по подушке, сбив простыню в угол постели и тем самым открывая выгодный вид на свои стройные ноги, на безволосые и нежные по-девичьи плечи и грудь… Взгляд невольно задержался на натянувшемся белье в паху парня. Джек одернул себя, напомнив, что шел наружу выяснить, что за машина его разбудила. У дома напротив был припаркован темный армейский джип; около распахнутой водительской двери стояли четыре фигуры. Джек напрягся, вглядываясь, и практически сразу узнал в одной из них врача Йена. В темной полевой форме без опознавательных знаков и с автоматным ремнем на груди он был столь же бесстрастен, сколь и в гражданской одежде. Рядом с ним, опершись о капот и сложив руки на груди, нервничал новый знакомый, Дани, который переводил взгляд с Йена на оставшихся двоих, стоявших спиной. Одна из этих фигур была женской, и тут Джека не мог обмануть ни разворот плеч, ни короткая стрижка. Женщина какое-то время коротко и экономно жестикулировала, поворачиваясь то к Дани, то к четвертой фигуре, от которой даже через улицу веяло опасностью. Куфия покрывала голову и нижнюю часть лица этого мужчины, над плечом его выглядывало дуло снайперской винтовки, поза пугала своей абсолютной неподвижностью. Джек замер, стараясь дышать как можно тише, но от джипа не доносилось ни звука. Постояв еще какое-то время, женщина коротко пожала руки Дани и снайперу и, обойдя машину, села на штурманское сиденье. Место за рулем столь же бесшумно занял Йен, и джип, рыкнув мотором, развернулся и поехал в сторону гор, куда Авель гонял овец. Секундой спустя Джек перевел взгляд на Дани со снайпером и едва узнал их. Дело было в положениях тел: напряжение, сковывавшее обоих, будто утекало из них в землю. Снайпер по-кошачьи плавно переступил с ноги на ногу, повел плечами, будто танцуя, и скинул из-за спины винтовку. Дани расслабил спину, в полтора шага пересек расстояние до него и порывисто обнял так, как не обнимают соседей, приятелей, коллег или даже друзей, долго, крепко, уткнувшись носом в шею и вцепившись пальцами в затылок. В этом эмоциональном движении было что-то отчаянное, и на мгновение у Джека защемило под диафрагмой от мысли, что его, вернувшегося с фронта, никогда и никто не обнимал вот так. Даже Лу. Даже, наверное, Джо. Эти двое на другой стороне улицы, наконец, целую вечность спустя, разомкнули объятия. Дани потянул своего снайпера за руку домой, а тот… …развернулся всем телом и посмотрел прицельно на Джека. И подмигнул ему.