Пастух

На второй день пребывания Джека в приемной дяди Бена количество неразобранных бумаг ничуть не уменьшилось, а после поверхностной инспекции даже прибавилось. Несколько коробок с расписками и заявками обнаружились под столом рядом с пыльными комплектующими от компьютера и в дальнем углу под горшком с каким-то неопознанным засохшим растением. В груду хлама, что громоздилась у противоположной стены, Джек опасался заглядывать. Судя по ее виду, она росла в течение многих лет, и помимо документов там могло обнаружиться все что угодно, от давно утерянных скрижалей с Божественным законом до чучела собачки предыдущего владельца фермы. Однако после Авелева холодильника такой противник Джеку уже не был страшен. Поначалу работа пугала своей неохватностью. Казалось, что документацией фермы не занимались с ее создания, и с какой стороны теперь за нее хвататься, он не представлял и порой ловил себя на мысли, что переоценил свои силы, но в итоге разозлился и одернул себя. Разве не он еще недавно был боевым офицером и сам дослужился до майора? Не он готовился стать королем? Отец тоже был военным, а не экономистом или политиком, и тем не менее смог поднять из руин и отстроить целую страну... Нет. Не думать об отце. Свалиться прямо здесь в новом приступе паники Джек хотел меньше всего. Он мысленно отвесил себе пощечину, веля собраться, вдохнул поглубже и принялся за дело. Отсортировать бумаги по назначению — вот что надо было сделать в первую очередь, а уже потом разбираться с ними. Чеки в одну стопку, расписки в другую, в третью — зарплатные ведомости. В коробку под стол летели старые газеты и обрывки бумаг неясного назначения. Джек ушел в работу с головой; потому, когда над ухом хлопнула входная дверь, от неожиданности он едва не подскочил. Вошедший человек был невысок и до болезненного худ, имел живое лицо с мелкими подвижными чертами и блестящими глазами за дымчато-серыми стеклами небольших круглых очков. Глубокие залысины только подчеркивали его высокий лоб и вместе с маленьким подбородком и острым носом его совершенно не красили, но благодаря мимике и манере себя держать он казался обаятельным и располагал к себе. — Работаешь? Молодец, — вместо приветствия напутственно улыбнулся он Джеку, сверкнув золотым зубом. — Уважаю таких как ты. Только вскочил с постели, еще весь в бинтах, а уже трудишься, применение себе ищешь. Далеко пойдешь, — с этими словами, похлопав его по плечу, мужчина повернулся к двери в кабинет дяди Бена и зашел, не постучав. На несколько секунд Джек замер в замешательстве. Внезапный посетитель сбил его с выработанного размеренного ритма, в каком он раскладывал документы по стопкам, и это вывело из себя; с другой стороны, неожиданная похвала порадовала, пускай он еще не сделал толком ничего и даже на четверть не разгреб завал. Мужчина говорил таким приязненным, отеческим тоном, что слова его придали уверенности, что Джек справится. И с документами для овечьей фермы, и — немного позже — с управлением страной. Все прошедшие дни он невольно избегал мыслей о возвращении: те были накрепко связаны с отцом, пленом и пережитой болью. Но сложно было забыть о том, что, пока он лечился здесь, в Богом забытой дыре, на трон в Шайло взошел самозванец, что на костях прошлой королевской семьи начал новую династию. Шепард занял место, которое столько лет маячило перед Джеком, как морковка перед носом у осла, и которое раз за разом уходило из рук. Будто преподобный Сэмюэлс был прав и все эти Божественные предназначения решают все за людей. Но Бог не спас Сэмюэлса от гибели, не уберег отца, которому так благоволил, а значит, и он не абсолютен, и Джек по праву крови мог претендовать на престол. Поездка в Шайло сейчас была равносильна самоубийству. Если он появится тихо, то так же тихо его найдут и прикончат, как воскресшего неугодного покойника. И семья не поможет: Мишель занята младенцем, мама все еще в госпитале; да и не факт, что они простили Джеку угрозу оружием. Да, он мог бы «воскреснуть» на публику, сделать это максимально громко, но для такого наступления в данный момент не было никаких ресурсов: ни сил, ни союзников, ни даже располагающей внешности, подобающей правителю. Народ, уставший от войны, смирившийся со сменой власти, вряд ли захочет слушать отощавшего мертвеца с лицом беглого преступника. А значит, пока выходить из тени не стоило; максимум, что он мог сделать — попытаться связаться с остатками своей гвардии… если, конечно, кто-то из них выжил после Шунема. И искать новых союзников. Мысли его вернулись к предрассветной встрече, которой он стал случайным свидетелем. Члены той группировки определенно были вхожи в дом хмурого соседа, Дани... Если он, конечно, таковым не прикидывался, чтобы не спускать глаз с пленного гелвуйского принца. Теперь к нему присоединился еще и снайпер. Нельзя было исключать вероятности, что скоро эти люди себя проявят, втянув его в очередной виток кровавых интриг, заговоров, планов... При благоприятном стечении обстоятельств именно они могли стать теми союзниками, в которых он теперь нуждался. И все-таки было крайне неприятно осознавать, что за тобой следят и даже не пытаются этого скрывать. — …твою мать! — громыхнуло из-за двери, и Джек, снова вздрогнув, осознал, что уже с минуту крутит в руках одну и ту же выписку со счета. Машинально выхватив глазами несколько цифр, он отложил листок в стопку и прислушался, пытаясь понять, что разозлило дядю Бена. — Раньше они отговаривались особым режимом, из-за которого им очень сложно выбивать нам разрешения на строительство, — каким-то усталым голосом ответил ему посетитель. — Теперь сказали, что им нужно в первую очередь восстанавливать после войны регион, а на нас нет средств. — Да дам я средства! — снова рыкнул Эджбридж. — Они могут на нас ни копейки не тратить, просто пусть подпишут! — Не подпишут, — отрезал его собеседник. — Думаю, я не успел выйти на улицу, а мои бумаги пошли в мусор. Им это не нужно, Бенни, и мы не нужны, чтобы из-за нас поднимать задницы. — Ублюдки, — веско отрезал тот. — Надо в столицу. Не ждать Судного дня, а с первой же оказией. Попробуем выбить разрешение в инстанции повыше. — И кто нас там ждет? Старый король хотел нас забыть, а новый вообще не знает. Дядя Бен снова выругался, на этот раз неразборчиво. — Ладно. Придумаем что-нибудь. Скважину пробурим, водокачку поставим. Все сами, Шимми, все сами… Джек еще раз взглянул на закрытую дверь, скользнул взглядом по табличке. Ему показалось, что он где-то слышал имя Эбенезера Эджбриджа, но память упорно не выдавала, где именно. Он вновь повернулся к столу и даже не обратил внимания, когда мужчина, названный Шимми, вышел из кабинета. Гора бумаг понемногу таяла, однако стопки документов, которые разбирал Джек, оставались подозрительно тощими. Зато коробка, стоявшая на полу у его ног, была уже полна. Ненужной макулатуры оказалось так много, словно секретарский стол кто-то использовал как мусорную корзину… …или намеренно высыпал их вперемешку с документами. Сейчас, когда не отвлекал ни диалог за дверью, ни собственные размышления, Джек заметил наконец, что под значительно просевшей горой виднеются аккуратные стопки скрепленных и частично разложенных по папкам бумаг. После более внимательного изучения прежний завал подозрительно напоминал хорошо срежиссированную постановку. Персональную, для проверки одного конкретного человека... Или не для него, подумал Джек, машинально пролистывая пачку счетов и чеков. А для того, чтобы в куче мусора спрятать что-то важное. Он ушел из приемной в пятом часу, когда от количества перебранных листков начало ныть в висках, а буквы и цифры стали расплываться перед глазами. Дядя Бен отпустил его без вопросов, но Джек все же уточнил, что вернется завтра и продолжит работу. Медленно направляясь домой, он грелся под палящим послеполуденным солнцем, чье тепло после прохладной пыльной приемной казалось благословением. На свежем воздухе голова слегка прояснилась, он никуда не торопился, наслаждаясь прогулкой, и, пользуясь моментом, разглядывал дома, мимо которых проходил. Какие-то стояли заброшенными, будто призраки, потускневшие и печальные; другие, наоборот, были аккуратно выбелены или подкрашены и смотрели на улицу чисто вымытыми окнами, и от таких веяло уютом. Во дворах он видел людей: темноволосую молодую женщину, вышедшую кормить кур; стариков, густо дымящих сигаретами… Они глядели в ответ. В первые мгновения он ожидал неприязни, подсознательно сравнивая всех с Дани — это предсказуемо, испытывать неприязнь к незнакомцу, да еще и такому неприглядному. Но, к его удивлению, взгляды эти оказывались лишь немного настороженными, и чаще — любопытными. Очень скоро люди и вовсе теряли к нему интерес и возвращались к делам. Это ощущение принятия за «своего» было странным и почему-то обнадеживающим. — Эй, найденыш! — окликнули его неподалеку, и Джек, еще даже не развернувшись, узнал низкий голос Авивы. — Иди сюда, у меня тут кое-что есть для тебя. Звала она его в небольшую пекарню, прячущуюся в проулке между двумя заброшенными домами. Узнать ее по характерному манящему запаху было сложно — Джек проходил мимо с наветренной стороны, — зато уже у дверей окунулся в него с головой. Желудок голодно сжался, напоминая, что об обеде он сегодня забыл, да и любая выпечка после авелевой стряпни, да и его собственной тоже, казалась манной небесной. Внутри царила уютная полутьма: небольшие окна были закрыты плотными жалюзи, не впускающими солнце, а желтые лампы под потолком после яркого полудня светили тускло и рассеяно. В углу бормотал подвешенный к стене небольшой телевизор, транслирующий гелвуйские новости, Джек узнал логотип канала UNN и прикипел к экрану. Он подсознательно ждал появления Люсинды, но та ушла из репортеров еще до помолвки, и теперь о переговорах с Гефом в Порту Процветания рассказывала другая журналистка. Вслушиваться в сам репортаж Джек не стал, зная, что позже то же самое напишут в газетах, и потому перевел взгляд на стоявшего у витрин одинокого покупателя. Посмотреть было на что: из всех встреченных в Зифе незнакомцев он был самой необычной фигурой. При довольно высоком росте мужчина этот будто бы весь состоял из одних плавных линий. Он небрежно, даже вальяжно опирался на прилавок, выставив вбок бедро и уложив на него расслабленную гладкую руку, до середины предплечья унизанную разноцветными браслетами и шнурками бус. Воротник его тонкой белой майки, изношенной до полупрозрачности, был срезан, съехал на одно плечо и кокетливо открывал вид на ровные красивые ключицы. С шеи на грудь стекали под майку несколько цепочек. Свободные штаны-афгани с низким шагом больше походили на юбку и разительно контрастировали с гефскими военными ботинками. Незнакомец был по-солдатски коротко острижен, но на макушке и надо лбом темные волосы пушились и завивались мелкими кудрями. По-девичьи мягкая линия небольшого подбородка была тронута легкой щетиной, подкрашенные темным глаза влажно сияли. Он тоже рассматривал Джека... Вернее, буквально ощупывал взглядом, ощутимым почти физически. — У-у-у, — вполголоса протянул он, и темные губы его растянулись в чрезвычайно довольной, даже непристойной улыбке. — Свежие булочки. Джек даже не нашелся с ответом на такую скабрезность. Будь он чуть моложе и неопытнее, вспыхнул бы непременно, но сейчас только вскинул подбородок и ответил взглядом на взгляд. — Габи! — Авива выглянула из боковой двери, притворно хмурясь, и в шутку замахнулась полотенцем. — Держи себя в руках! — Ну, — тот дождался, пока она снова скроется за дверью, — да, я бы с удовольствием подержал… — Я тебя слышу! — донеслось из-за двери. — Все-все, ухожу! — Габи подхватил сумку с покупками, с невинным видом прошествовал мимо Джека, мазнув плечом по его плечу, и вышел на улицу. Затылком Джек все еще чувствовал его взгляд. Авива появилась парой секунд спустя, неся в руках внушительный бумажный пакет, из которого выглядывали длинный багет и еще теплые булочки. — Держи, — она безапелляционно сунула ношу в руки Джеку, отрезав все возможные возражения. — Такой худой, страшно на тебя смотреть! Нужно хорошо есть, а то не поправишься. — Спасибо вам, но… — Джек покачал головой. — Денег у меня пока нет. — Успокойся, какие деньги! — отмахнулась Авива. — Да и потом, надо же этот хлеб куда-то девать, чтобы завтра напечь свежего? Бери, будешь есть сам, накормишь Авеля, тот вообще тощий, как заборная жердь, смотреть больно. В ее тоне было что-то приказное, непререкаемое, с чем он спорить даже не пытался. — И не сердись на Кабру, — добавила она чуть тише. — Она хороший ребенок, но темпераментный, иногда заносит. Да и возраст такой… — Понимаю, — кивнул он. — Все такими были. Поблагодарив ее еще раз и выйдя на улицу, он лицом к лицу столкнулся с никуда не ушедшим Габи — тот снова смотрел таким же довольным, ощупывающим взглядом, и Джек, сбросив изначальную оторопь, ощутил, что такое внимание даже приятно: слишком давно его не разглядывали со столь неприкрытым интересом. — Привет, — хмыкнул он. — Я Джек. Габриэль, верно? — Габи. Эли. Как тебе угодно, — мужчина прикрыл глаза и повел плечом. — Идем? Нам с тобой, кажется, по пути. Джеку было трудно подобрать слова, которым можно было бы описать его необычные движения и интонации. Габи был безусловно манерным, но против ожидаемого эта манерность казалась гармоничной и естественной в сочетании с его образом, липла к нему второй кожей и почему-то не отталкивала. Он шел по дороге неприлично близко к Джеку, то и дело притираясь плечом, и время от времени искоса кидал на него многозначительные взгляды. — Я не видел тебя тут раньше, — протянул он заинтригованно. — Ты давно у нас? — Где-то с месяц, — Джек решил не вдаваться в подробности. Улыбка Габриэля стала еще шире. — У-у, это большой срок, — сказал он. — Как тебе Зиф? Может показаться, что здесь скучновато. Зато… — Он снова прижался к Джеку плечом, на сей раз на несколько секунд. — Свобода, равенство и... братство. — Я заметил, — кивнул Джек, и какое-то время они шли молча, сопровождаемые только негромким позвякиванием украшений на руках Габриэля. — А ты симпатичнее, чем я думал, — неожиданно заявил тот, застав Джека врасплох. Он замер на середине шага и развернулся всем корпусом: — А что ты думал? Габи снова бросил на него короткий взгляд и возвел глаза к небу. — Ну-у, — тягучим, как патока, тоном ответил он, — весь город знает, что Авель подобрал и выхаживает какого-то полудохлого бедолагу. Я думал, ты еще лежачий, так что не ожидал… Он врал, врал безыскусно и очевидно, и делал это так обаятельно, что Джек не нашел в себе сил уличить его. Потому он, помолчав немного, попытался перевести тему: — Я тебя тоже не видел здесь. Ты живешь здесь? Чем занимаешься? — Живу, — кивнул тот, — я, м-м, друг Дани, ты, наверное, его знаешь. Вот, значит, куда он шел. В гости, должно быть, к Дани и его суровому снайперу, любителю угрожающе подмигивать соседям по ночам. Когда до крайних домов остались считанные шаги и настало время расходиться, Габриэль остановился и повернулся к Джеку. — Ты мне нравишься, — без предисловий сообщил он, хитро улыбаясь. — И знаешь, я хочу в честь знакомства дать тебе… м-м, кое-что. Я хочу, чтобы ты его принял. Он сунул руку в сумку и, немного покопавшись, выудил оттуда крупный белый цуккини, почти близнец того, что на прошлой неделе с руганью выкидывал Джек. — Смотри, какой большой, — Габриэль стрельнул глазами на овощ, затем на Джека, — такой свежий и твердый… — он улыбнулся особенно похабно и погладил цуккини большим пальцем, а затем вложил в руку Джека и повторил жест с его запястьем так, что от прикосновения по руке побежали мурашки. — Сп-пасибо, — хмыкнул он нервно. Только зайдя во двор Авеля, чтобы не слышал ни Габриэль, ни кто-то из соседей, Джек остановился и расхохотался вслух. Это было просто потрясающе: за всю его жизнь никто — ни партнеры, ни знакомые любого пола — не пытался так откровенно его склеить. И уж тем более никто не пробовал это сделать при помощи овоща. Нарезая цуккини, чтобы добавить его к другим овощам на ужин, Джек то и дело срывался на смех. Вместе с тем, однако, весь облик Габриэля и его манеры казались ему необычными не только для Зифа, но и для всех Царств. Такого сияющего бесстыдства средь бела дня на улицах Джек не встречал никогда, даже во вполне себе вольных нравов Шайло; вероятно, в этом и заключались декларированные свобода, равенство и братство — Габи вел себя как хотел, и над ним не нависала карающая рука общественной морали. А может, она просто была лояльнее. Или же его никто не смел упрекать благодаря ослепительной наглости и самоуверенности, каким и сам Джек мог позавидовать? Эта наглость, однако, подкупала, а открытый интерес льстил: он отдавал себе отчет, что отощал и подурнел и в качестве возможного партнера для чего-либо приятного без особых обязательств уже не столь привлекателен, тогда как поведение Габриэля буквально кричало о том, что тот находит его весьма востребованным. Настроение оставалось приподнятым весь вечер, и вернувшемуся с пастбища Авелю это определенно понравилось: все время, пока Джек доделывал ужин и раскладывал овощи по тарелкам, тот с заинтересованным лицом и легкой улыбкой следил за ним, отвлекшись только на то, чтобы выудить из пакета с выпечкой булочку. После стрельбы глазами от Габи этот взгляд казался таким невинным, что почти умилял. Время от времени Авель то перекидывал копну из кос за спину, то принимался теребить одну из них, но никаких попыток пообщаться не предпринимал. — Тебе надо разработать какую-то систему знаков, — предложил Джек, ставя перед мальчишкой тарелку овощей. — Когда ты придумываешь их на ходу, я перестаю тебя понимать. Авель улыбнулся одним уголком рта, наклонив голову вбок, выложил на стол тетрадку с карандашом и выразительно похлопал по обложке. Видимо, решив, что этого ответа достаточно, он приступил к еде. Удивительно, но любую стряпню Джека, даже сомнительного вкуса, он всегда ел безропотно, но сегодня ковырялся в тарелке дольше обычного, и причиной тому стал тот самый цуккини: Авель вылавливал его ломтики и аккуратно складывал их на край тарелки. — Что это значит? — недоумевающе уточнил Джек. — Ты не любишь цуккини? Вместо ответа Авель приложил руку к подбородку и высунул язык, выразительно изображая рвоту. — Не знал, извини, — Джек пожал плечами. — Я видел у тебя на кухне другой цуккини. Правда, он испортился. Авель закатил глаза, видимо, негодуя, что Джек все еще не может забыть о той уборке, и придвинул к себе тетрадь. «Я не могу их есть, меня тошнит», — вывел он. — И что ты теперь будешь с этим делать? — хмыкнул он. — Хочешь, чтобы я доел, что ли? Авель бросил на него недовольный взгляд и снова сжал карандаш. «Это для кур», — написал он и, не добавляя никаких пояснений, вернулся к еде. — Чего? — не понял Джек. Никаких кур ни у Авеля, ни у соседей не водилось: во всем околотке он ни разу не слышал квохтания или петушиных криков по утрам. — Ты что, еще и кур пасешь? И скармливаешь им цуккини? Для полной абсурдности образа Авелю только этого и не хватало. Почему-то на ум пришла картина, как Авель прячет кур от него, а ночью тайком выпускает, и птицы разгуливают прямо по дому, да еще и нагло лезут в спальню и на кровать. Он встряхнул головой, выгоняя из головы абсурдную фантазию. Авель меж тем вновь закатил глаза, будто бы Джек спросил несусветную глупость, и дополнил: «Это для Мири». — Ни черта не стало понятнее, — развел руками Джек. — Мири — это курица? Или владелица кур? Авель изобразил на лице скепсис и медленно поднял два пальца. — Понял, — хихикнул Джек. — Курица Мири. Я запомню. Раскрыв новую страницу в тетради, тот посмотрел на него с таким праведным гневом, что Джек поперхнулся, давясь одновременно смехом и овощами. «Если ты при ней назовешь ее курицей, — гласила новая запись, — рискуешь остаться без яиц». Больше он не стал ничего добавлять, позволив Джеку трактовать написанное самостоятельно.

***

Несколько дней спустя Авель вместе с завтраком — ради разнообразия это была яичница — вручил ему записку: «Не задерживайся сегодня, так как мы идем на реку стирать и мыться. Вода достаточно прогреется после полудня. Я буду ждать тебя здесь к трем часам». Джек кивнул с готовностью: он помнил про заявленную пятничную стирку и даже ждал ее с нетерпением, да и с документами фермы почти закончил. Он пришел раньше времени, подгоняемый праведным негодованием, копившимся с прошлого воскресенья и сегодня, наконец, дошедшем до края. Чтобы не сорваться прямо в приемной, Джек буквально сбежал оттуда, намереваясь при случае выговориться молчаливому Авелю, и только потом все обдумать и вернуться к дяде Бену с холодной головой. — Ты знаешь, что твой начальник отмывает на своей ферме деньги, причем в крупных масштабах? — спросил он, едва переступив порог. Авель с недоумевающим лицом выглянул из своей комнаты, коротко пожал плечами и снова скрылся. Джек заглянул следом и наткнулся взглядом на его зад, торчащий из-под кровати. — Я всю неделю разбирал выписки и сверил цифры, — прислонившись к дверному косяку и сложив руки на груди, продолжил он, несмотря на то, что ни зад копошащегося под кроватью Авеля, ни остальные его части не проявляли реакции. — Представь, он даже не скрывает махинаций. Если, конечно, не считать, что он прячет их среди старых газет и мусора. Авель поерзал, сдавая назад, и махнул рукой в сторону стола, прося, очевидно, тетрадь. Джек схватил первую попавшуюся и подал вместе с карандашом — Авель как раз поднялся на ноги, пыльный и сжимающий в руке пару носков, коротко чихнул, раскрыл тетрадь на последней странице и принялся писать прямо на обложке. «Доброе утро, пророк Йонатан, — прочел Джек, присев рядом. — В любом бизнесе отмывают деньги. И я бы не рекомендовал тебе в это ввязываться и копаться в их грязном белье, у нас есть свое». — В том-то и проблема, что я уже ввязался, — ответил он. Глаз машинально выхватил строчку с последней страницы: «…для него война была любимой матерью, подарившей ему все. Для меня — постылой мачехой…» Но остаток Авель прикрыл локтем, демонстрируя следующую записку: «К сожалению, не могу помочь тебе советом, моя задача — считать овец. Пожалуйста, не задерживай нас разговорами, нам нужно успеть высохнуть до заката». — Мог бы хоть для приличия изобразить, что удивился моим новостям, — пробурчал Джек себе под нос, возвращая тетрадь на прежнее место. Авель, однако, его услышал и, закатив глаза, покачал головой, а затем подхватил с кровати внушительный тюк грязных вещей, сложенных в пододеяльник на манер мешка, и вручил Джеку. Тот крякнул от неожиданности и здоровой рукой закинул его себе за плечо. — Ты что, копил стирку несколько месяцев, а теперь решил удобно свалить ее на меня? Авель, состроив раздраженную физиономию, развел руками и вышел из спальни. Выглянув следом, Джек увидел, что тот, стоя над еще одним тюком вещей, рассовывает по карманам штанов куски мыла. — А, я понял, — сказал он. — Именно я сказал тебе, что ты засранец, и потому мне и отдуваться? В таком случае я вовремя это сделал, иначе к осени вещей было бы вдвое больше. Авель шумно вздохнул, но возвращаться за тетрадью не стал. Выйдя со двора, они повернули на грунтовку, по которой Авель гонял барашков в горы. Это казалось логичным: река, возле которой тот нашел Джека, текла по пастбищу, то есть туда и лежал их путь. По дороге мысли его снова свернули к черной бухгалтерии дяди Бена, и он даже не мог сказать, что возмущало сильнее: сам факт махинаций или то, как грубо и неприкрыто их проворачивали. Взять хотя бы дядюшку Уильяма, ныне забившегося в какую-то гадючью нору — тот прикрывал свои дела так мастерски, что ни одна проверка не смогла уличить его в незаконном обороте средств. А этот… Дядя Бен проводил крупные суммы, практически не прячась, более того — дал возможность взглянуть на них абсолютному незнакомцу, который вполне себе мог набрать доказательств и, сбежав в Иавис или Нофу при первом же удобном случае, предъявить их налоговикам. Стоило ли Джеку обдумать такой вариант? Пока что он этого не знал. Дорога уходила вправо, огибая гору, и он уже свернул было туда, но Авель, махнув ему рукой, направился налево, на едва заметную тропку, ведущую в узкий распадок. Та уходила вверх, теряясь между жидкого кустарника, растущего прямо на почти отвесных склонах. — Эй, ты куда? — воскликнул Джек в недоумении. — Река же там! Авель махнул рукой в сторону распадка и первым пошел по тропе, указывая путь. Конечно же, он, как местный, знал дороги лучше, но Джеку, бредущему следом, отчего-то казалось, что в итоге тот, поплутав по горам, выведет его к тому самому пологому берегу, куда можно было пройти по обычной торной дороге. — Какого черта, — бормотал он минут десять спустя, когда тропа несколько раз круто свернула, меняя направление, но продолжая идти вверх. — Какого черта происходит? Мы идем стирать или у нас кросс в полной выкладке? Авель продолжил подъем, не удостоив его реакцией. — Куда ты, черт тебя дери, меня ведешь? — просвистел Джек спустя какое-то время, когда ему перестало хватать дыхания. — Собрался завести подальше в горы и прикончить? Тогда зачем мы тащим с собой все эти тряпки? Авель только шумно вздохнул, вероятно, пожалев, что оставил тетрадь с карандашами дома. Целую вечность спустя тропа оборвалась у внушительного плоского камня. Авель по-козьи легко вспрыгнул на него, а затем, развернувшись, присел и подал руку. Поначалу Джек нерешительно замер, но затем все же схватился за нее и вдруг ощутил, что, пусть и тощая по-цыплячьи, та оказалась на удивление сильной. Авель втянул его на камень и даже не изменился в лице, будто это ему ничего не стоило. Как только Джек поднялся на ноги, Авель махнул рукой в сторону спуска со склона, а затем сложил пальцы щепотью. Джек понадеялся, что это означало «осталось чуть-чуть». Он злился на себя, на свое захиревшее тело; когда-то такой путь не составил бы ему труда, но сейчас силы были на исходе. А ведь предстояла еще ручная стирка и обратная дорога. Как оказалось, он перевел жест абсолютно правильно: тропа ушла вниз, нырнула в очередную гущу веток, выше прежних, и резко оборвалась, влившись в широкое ровное плато на берегу небольшого круглого озерца. С трех сторон его обнимали отвесные скалы, поросшие разноцветным мхом, и у их подножия ютились кустарники и тонкие деревца с колышущейся на слабом ветерке листвой; напротив тропы, откуда они вышли, шумел питающий озеро высокий водопад, а в нескольких шагах от них вода стекала через каскад более мелких и полноводных. Гладь в центре озерца оставалась почти недвижимой, ближе к берегу под ее прозрачной толщей виднелись крупные плоские камни на дне, а дальше, у середины, она становилась голубой, отражая и приумножая в себе синеву неба. — Это же… — от восторга Джек замер, невольно заулыбавшись и лишившись остатков воздуха. — Это же заповедник! Я видел его на снимках, он был у меня в учебнике по географии... Бер… Бер-Эр? Бер-Эль? Авель только пожал плечами и принялся распаковывать свой тюк с грязным бельем. Джек же не спешил следовать его примеру: портить такое место грязью и мылом вдруг показалось ему святотатством. — На что только не пойдешь, когда не работает водопровод, — вздохнул он минуту спустя в ответ на выжидающий взгляд и принялся наконец за работу. Под одной из плоских скал у Авеля оказалась припрятана длинная веревка, схватив которую за один конец, он перескочил по камням на другой край ближнего водопада и начал прилаживать ее между камней и тонких стволов деревьев. — Это еще зачем? — крикнул ему Джек, щурясь, чтобы лучше разглядеть. Авель отмахнулся, не поднимаясь. — Мне не лезть? Ты лучше знаешь, что делать? А мне объяснишь? Вновь подняв руку, Авель показал сначала два пальца, потом три и один. Вскоре он вернулся, на ходу вытаскивая из карманов мыло, вручил Джеку брусок, схватил первую попавшуюся под руку футболку и присел у берега на корточки, выжидая, пока тот последует его примеру. Затем сперва окунул футболку в воду, намылил не жалея, а после, сложив пополам, подвесил на веревку. Секунду спустя Джек понял смысл задумки: ткань подхватило и потянуло течением в самую бурную часть каскада. За какие-то считанные десятки секунд из нее выполоскало все мыло вместе с той грязью, что оно успело зацепить, но унести ее саму, удерживаемую веревкой, поток не мог. — Умно, — кивнул Джек, хватая другую футболку, чтобы последовать примеру Авеля. — Сам придумал? Тот робко улыбнулся одним уголком рта и отвернулся, пряча порозовевшие скулы. В четыре руки дело стало спориться: за небольшой горой футболок последовали белье и штаны, а затем наволочки и простыни, которые они без труда расправили на пару. Лишь носки пришлось полоскать вручную, но это было меньшее из зол. От работы Джеку стало жарко, хотя у поверхности воды в тени скал и деревьев царила прохлада. Ему показалось, что прошло не более получаса, но солнце, укатившееся значительно западнее, говорило об обратном. Авель меж тем невозмутимо вылез из ботинок, скинул майку и штаны, распустил узел из дредов и безо всякого стеснения полез в воду, прихватив с собой мыло. Джек помедлил: почему-то факт, что все это время на том не было белья под штанами, заставил его замереть в смущении. Хотя, возможно, оно было вызвано новым знанием, что задница парня оказалась совсем не подобающей всей остальной нескладной костлявой фигуре, а маленькой, круглой и крепкой… Он одернул себя и тоже принялся раздеваться, припоминая, что пришел сюда по делу, а не разглядывать мальчишеские прелести. Не хватало еще смутить его неуместным стояком… О последнем, впрочем, можно было не беспокоиться. Едва ступив в воду, Джек с трудом подавил желание заорать и выскочить обратно от холода. — И это ты называешь «прогрелась»? — возмущенно крикнул он Авелю, уже отплывшему ближе к водопаду, после чего попробовал окунуться в воду еще раз. Вторая попытка оказалась удачнее, и он даже смог зайти по колено. Затем замер, привыкая, и, когда вода почти успокоилась, опустил голову, чтобы глянуть на свое отражение. От увиденного в груди разлилась досада. Казалось, он отощал еще сильнее, чем в начале своей жизни в Зифе — сказывались отсутствие нагрузок и рацион из сплошных овощей. Синяки вроде бы сошли, но кожа на груди все еще была расцвечена желтушными следами. Руки тоже отощали, а вот щетина превратилась в полноценную бороду. И вот это убожество кто-то вроде Габриэля мог найти привлекательным? Джек от себя самого шарахнулся бы и уж точно не стал бы с таким спать. Кто захочет такое неприятное, малоприглядное, отощавшее и подурневшее существо, в котором ни следа не осталось от прежнего лоска? Сможет ли он вернуться в тот облик хотя бы отчасти? Он шевельнул ногой, чтобы по воде пошли круги, и отражение растаяло. Кажется, он стал противен самому себе. Решительно зайдя в воду по пояс и изо всех сил сдерживая немужественно тонкий вопль, он принялся намыливаться. Красивый или нет, он все равно отчаянно хотел отмыться от накопленного слоя грязи. И даже эта ледяная вода из горного озера была лучше, чем ничего. Пока он торчал на одном месте, Авель, которого холод, похоже, не брал, зашел в воду почти по грудь и теперь старательно намыливал дреды; по воде вокруг него расплывались мыльные разводы, и Джеку снова вспомнились слова Кабры о русалочке, которая спасла себе принца. Авель сейчас как никогда прежде напоминал русалку в морской пене. Его губы раскраснелись, придавая лицу абсолютно девический вид, а косы змеились по воде, как диковинные морские растения. Джек вновь поймал себя на том, что пялится, и торопливо отвел глаза. Меж тем парень отплыл дальше, к водопаду, где озеро было мельче и доходило ему лишь до середины бедер, и помахал, подзывая к себе. Джек повернулся к нему и от неожиданности сглотнул, впервые рассмотрев без белья, как щедро природа наградила того по мужской части — даже в холодной воде член его внушительно выделялся на фоне мокрых темных завитков. Да, с таким арсеналом было неудивительно, что мальчишка не заботился о своей фигуре и внешности в целом, ему просто не было в этом нужды. Сойдя со скалы, Авель оказался практически под водопадом и призывно замахал руками. Джек мысленно отвесил себе подзатыльник за неуместное внимание и поплыл ближе. — Как ты терпишь? Вода же ледяная! — крикнул он сквозь шум воды, ощущая, что зубы вот-вот начнут стучать. Авель с улыбкой пожал плечами и запрокинул голову, подставляя волосы под мощные струи. Джек попытался было последовать его примеру, но мышцы опасно закаменели, предупреждая о близящейся судороге. Он решил не рисковать и, наскоро ополоснувшись, погреб обратно к берегу. Выбравшись на благословенно теплый воздух, он устроился на одном из камней, переводя дух и отогреваясь. Взгляд его вновь невольно прикипел к Авелю; тот, совершенно забывшись, стоял в водопаде, и зрелище это вдруг показалось ему воплощением гармонии. Не было больше нескладного тощего пастуха с дурной прической. Вместо него нежился под потоками кристальной воды дух горного озера, единый с ним и со всей окружающей природой заповедника. Он вышел из водопада, нырнул и поплыл, и в эти мгновения не было никого нежнее и могущественнее, не было никого прекраснее, чем это создание с тяжелой копной темных кос, спускающихся до талии, юным гладким лицом и сильными руками, рассекающими водную гладь. Он ступил на берег, опустился на камень рядом с Джеком, и предвечернее солнце вызолотило его кожу, отразилось двумя огненными цветками вокруг зрачков в его серых глазах, золотыми искрами заиграло на длинных ресницах. Он вдохнул полной грудью, приоткрыл покрасневшие губы и… …и оглушительно громко чихнул. Наваждение лопнуло, как мыльный пузырь, и рассыпалось мелкими брызгами. Рядом с Джеком, неловко обняв руками угловатые колени, снова сидел прежний Авель, худой, нелепый и дрожащий после купания, с кое-как вымытым гнездом мохнатых лиан на голове. — А знаешь, — неожиданно для себя выпалил Джек, ловя на излете утекающие остатки завораживающего ощущения, охватившего все его существо, — лучше всего такое место подходит для свиданий. Авель едва взглянул на него и весь вспыхнул — румянец стек с его щек на шею и даже на грудь. Он отвернулся и, поднявшись с камня, наклонился за одеждой. «Только не влюбляйся в меня, чудище, умоляю, — мысленно воззвал к нему Джек. — Не надо усложнять мне жизнь еще и этим».