Пастух

Джеку снился Зиф. Темные улицы пустовали, до самых гор ни одного горящего окна. Вдали дымились обугленные остовы домов после недавнего авиаудара, и в свете убывающей луны все вокруг казалось черно-белым. — Томсон, Хэмфри, Хантер, на вас первые два дома по левую сторону, — скомандовал он. — Лафферти, ты со мной, Мэллори направо. Гражданских без необходимости не трогать. Цель одна — Белиал. Быстро зашли, обыскали, ушли. — Принято, — басовито откликнулся за плечом Томсон. Джек повернулся: тот был бледен, по подбородку из уголка рта стекала нить кровавой слюны. Хэмфри сбоку от него кивнул с улыбкой, и с раны на его виске взлетели мухи. Парни в порядке, как и всегда. — Рассредоточились, — скомандовал Джек. — Выступаем на счет «три». Раз, два… Он не успел договорить. В одном из домов вдалеке кто-то коротко отрывисто вскрикнул сиплым и едва слышным голосом: «Нет!» Крик сразу же стих, но повторился через секунду, чуть громче. — Три! За мной, туда! — Пригибаясь, он первым метнулся на звук незнакомого, но такого отчаянного голоса, и… …и резко сел на постели, распахнув глаза. Перед внутренним взором все еще стояли его парни, живые и мертвые разом, сморгнуть их не удавалось; в ушах даже после пробуждения не утих хриплый, едва слышный крик. Мутный тяжелый сон не желал отпускать. Джек тряхнул головой, потер лицо ладонями и, когда уже готов был лечь обратно, снова услышал тот же крик. Он шел из спальни Авеля. Джек вскочил с дивана так резко, что едва не споткнулся о собственные ноги. В голове не укладывалось: мальчишка, который за весь месяц не проронил ни звука, даже когда вздыхал или зевал — как он мог кричать? Авель крупно дрожал, не просыпаясь, сжимал побелевшими пальцами простыню, на его лице застыло мучительное выражение, на лбу выступила испарина, а грудь вздымалась часто и неровно — ему снился кошмар. — Нет, — сипло частил он, — нет, нет… — Авель! Авель, проснись, — позвал Джек, опустился на кровать рядом с ним и тронул за плечо. Тот снова напрягся, как сжатая пружина, и через секунду метнулся в угол к изголовью, распахнув невидящие глаза, блестящие от слез, и все еще открывая и закрывая рот, но уже совершенно беззвучно. Словно в его голове резко щелкнули тумблером, отвечающим за звук. С перепуганного лица не сходила паника, и Джека он не узнавал. — Авель, — повторил Джек, на этот раз тише, и протянул к нему руку ладонью вверх, приближаясь, но не касаясь. — Это я, Джек. Слышишь меня? Ты не во сне. Ты здесь. Ты в Зифе. В безопасности. Он говорил, почти не думая, повторял на гефском нехитрые мантры, которыми вытаскивал сам себя из надвигающихся панических приступов. Авель едва ли слушал: он, похоже, все еще переживал события сна, и дозваться его пока не представлялось возможным. Но Джек говорил и говорил, тихо, настойчиво, глядя ему прямо в лицо, до тех пор, пока не прояснился взгляд заплаканных глаз. — Посмотри на меня, — шепнул он, вновь протягивая ладонь. — Дай мне руку. Здесь никого нет. Тебя никто не тронет. Все в порядке. Ты в безопасности. Авель взглянул так опасливо, будто ждал удара. Страх был почти осязаем, и Джек невольно мысленно задавался вопросом, что за события тот заново переживал в своей голове, что стало триггером именно в этот день, чего не было заметно ранее. Наконец Авель кивнул и протянул все еще дрожащую руку. Джек мягко обхватил ее ладонями, затем отпустил, погладил по запястью и снова осторожно сжал. — Ты здесь, я с тобой, — мягко повторил он убеждающим голосом. — Это был просто сон. Тебя никто не тронет. Я рядом, видишь? Я пришел, потому что ты кричал во сне. Авель поднял на него глаза и вдохнул, словно собирался что-то сказать, но с губ не сорвалось ни звука. Ладонь в руках Джека напряглась, как будто ее собирались вырвать; он снова открыл и закрыл рот, пробуя, похоже, выдавить хотя бы сип, но и эта попытка осталась безуспешной. Темные глаза снова наполнились слезами, он уронил голову и беззвучно, совершенно по-детски заплакал. — Эй, — Джек подсел ближе и легко дотронулся до плеча, убрав в сторону несколько перекрученных кос. Тот не отдернулся от прикосновения, и это слегка обнадежило. — Вставай, пойдем во двор. Подышим, проветримся. Авель, плечи которого еще вздрагивали от тихих рыданий, неуверенно кивнул. Джек отпустил его, чтобы дать возможность встать, но тот вдруг крепко вцепился в его руку, поднимаясь. — Идем, — шепнул Джек и потянул его к выходу. Тот послушно пошел следом, посекундно шмыгая носом, и лишь у самой двери остановился, чтоб вытереть глаза. — Не трогай, будут утром как после пьянки. Пойдем. Они сели рядом прямо на крыльцо, прижавшись боком к боку, и Джек, помедлив, уложил руку Авелю на плечи в подобии успокаивающего объятия. Тот замер, привыкая, но понемногу расслабился. — Мне тоже снятся кошмары, — начал он, осторожно подбирая слова. — Почти каждую ночь. После первого плена... тоже снились, но я тогда нашел способ их быстро забывать. Это несложно. Когда просыпаешься, сразу начинаешь думать о чем-то другом, концентрируешься. Краткосрочная память выкидывает сон секунд за двадцать. Мне помогало. Авель затих, глядя на него, только шумно сопел заложенным от слез носом. Его плечи под рукой оставались бездвижными. — Сегодня тоже снился, — продолжил Джек. — Я его запомнил. Услышал, как ты кричишь, и... Принял сон за реальность. Долго не мог разобраться, что происходит. Я вроде был в Зифе, но тут же видел парней из своего отряда. А они остались в той яме с трупами, из которой я вылез перед тем, как дополз сюда. И еще он оставил там отца, за которым обещал вернуться… И до сих пор запрещал себе думать об этом, потому высказать такое вслух не смог бы. — Я на самом деле пытался добраться до расположения наших войск, но... Сбился с курса. Со мной такое иногда происходит, — он усмехнулся невесело. — Всю сознательную жизнь. Теперь уже Авель сочувственно, а может, ободряюще сжал его ладонь. — Когда я шел, я думал о том, что надо возвращаться в столицу, — неожиданно даже для самого себя сказал он, и внимательные темные глаза невольно побудили продолжить. — Думал, нужно занять престол, продолжать дела отца. Я ведь когда-то не просто хотел стать королем. Я жаждал этого. Мне постоянно пытались показать, что я недостоин, что Бог не хочет видеть меня королем, что я не... Меня это только злило. Корона даже была у меня в руках, но такой ценой, что… — Нет. Не думать. — А тогда, после... ямы. Это уже был мой долг. Долг взойти на престол по праву. И я не смог его выполнить. Потому что сейчас во дворце сидит Шепард. Деревенщина, который не представляет, как управлять государством. Который... Зато этого выскочку отметил Бог. Я постоянно злюсь на него, постоянно думаю, что это я должен быть на его месте, что я готовился к этому много лет. А потом меня снова... возвращают на землю и показывают — я ничем не лучше. Ни черта не знаю о собственной стране. Это ведь король должен быть для Царств, а не Царства для короля. — Он сглотнул, отстраненно радуясь, что темнота спрятала вспыхнувшие щеки и наверняка отразившееся на лице осознание, что прежде он ни разу об этом не задумывался. — Выходит, мне придется еще долго учиться, чтобы стать хорошим королем. Как отец или даже лучше. Я обязан это сделать. Для страны, не для себя. Но… понимаешь, мне никогда не было спокойно так, как здесь, в Зифе. С одной стороны, мне нельзя задерживаться, нужно возвращаться в Шайло, пока не поздно, но с другой… — Он вздохнул, понимая, что даже сейчас, в момент откровенности, не готов это сказать. — Я не знаю, Авель. Не знаю. От меня всегда требовали между собой и долгом выбирать долг, а я… Он вздохнул. Авель, не отпуская руки, легонько толкнул его плечом, и на все еще заплаканном лице появилось слабое подобие ободряющей улыбки. — Думаешь, я справлюсь? Смогу с этим всем разобраться? — переспросил Джек, но Авель не стал ни кивать, ни качать головой. Возможно, он просто поддерживал, а не пытался что-то сказать. — Наверное. Разберусь. Отец бы смог. Идем спать, а то холодает. Еще какое-то время он лежал, глядя в потолок. Мысли крутились вокруг странного мальчишки, неожиданно приоткрывшего одним кошмаром двери в свое отнюдь не безоблачное прошлое. Авель все еще был физически способен говорить, и немоту его вызвала травма психики. Что-то в том прошлом покалечило его, и это событие он снова переживал в кошмарах. Сложно было угадать, что стало триггером, но раз сохранились связки, можно было излечить и остальное. Если вывезти Авеля в Шайло, найти хорошего врача, который проработает травму… На этой оптимистичной мысли он успокоился и закрыл глаза. Как он и предсказывал, на веках Авеля ночные переживания отразились не лучшим образом. Казалось, тот не спал по меньшей мере несколько дней: и без того угловатое лицо было бледнее обычного, под покрасневшими глазами залегли темные круги. Тем не менее, он расталкивал Джека с безмятежной улыбкой, ловя ресницами слабый утренний свет, играющий на их кончиках золотистыми бликами. Джек не смог удержаться от невольной ответной улыбки: еще пару недель назад, выловив одну такую ресницу из утренней каши, он весь содрогался от отвращения, а теперь они ему даже нравились. Тишина за завтраком была уютной: ее не хотелось заполнять ни разговором, ни иными звуками вроде так и не собранного радио. Общаться короткими фразами и простыми жестами оказалось легче, чем он ожидал; Авель то и дело поглядывал на него, расцветая смущенными полуулыбками, но интересоваться причинами таких перемен в настроении он не спешил, не желая разрушить эту неосязаемую атмосферу мирной приязни. Только когда тот ушел, Джек со смешком подумал, что такими темпами и сам скоро прекратит говорить. Не успел отзвучать по дороге топот многочисленных копыт, сопровождаемый пастушьим рожком, как в дверь постучали. Это был не торопливый громкий стук нашкодившей Кабры и не оглушительный грохот кулака дяди Бена — скорее тихий перестук костяшек, принадлежащий незнакомой руке. На пороге обнаружился Дани, на лице которого на этот раз не было настороженного недоверия. Сосед смотрел испытующе, даже вопросительно, но без тени недовольства. — Привет, — Дани протянул руку первым, и Джек, секунду помедлив, ее принял. — Давай сразу к делу. Ты в механике сечешь? — Смотря в какой, — оторопев от неожиданного вопроса, ответил он. — Двигатели не перебирал, если что. — Этому научу, если надо будет, — усмехнулся тот. — Мне нужна пара лишних рук не из жопы. Покрутить домкрат, подать инструменты. Ключи под разную гайку. Осилишь? Джек задумался, нахмурившись. Дядя Бен говорил, что пришлет за ним, если потребуется. В любом случае, он будет недалеко, и соседи посыльного наверняка перенаправят. — Ладно, попробую, — сказал он. — А что, из своих некому помочь? — Если я захочу, чтоб у меня пропала половина инструментов, я его позову, — беззлобно огрызнулся Дани. Он говорил, без сомнений, о Габриэле — Джек того тоже не подпускал бы к ответственной работе, но в то же время задавался вопросом, отчего Дани, у которого под боком был еще один человек, в силу специальности наверняка обладающий и спокойствием, и аккуратностью, и прямыми руками, не хотел позвать своего сожителя. Вероятно, тот снова уехал с мрачным врачом Йеном, оставив его в одиночестве. Однако машину, стоявшую в гараже за домом, Джек узнал сразу, хоть и видел ее до этого всего раз, издалека и в темноте. Это был тот самый внедорожник, на котором ездила замеченная им группа боевиков. Вблизи и под светом электрических ламп он не казался таким большим и опасным, Джеку доводилось водить транспорт покрупнее. А вот окружающая автомобиль обстановка, напротив, вызывала удивление. Гараж, самый обычный, с серыми стенами и самодельными полками из алюминиевых направляющих, более всего напоминал операционную. Джек никогда не видел так скрупулезно разложенных по размеру гаечных ключей, так тщательно отсортированных по отдельным коробкам болтов, шайб и гаек одного диаметра; неудивительно, что Габриэля, воплощение хаоса с томным лицом, в это царство порядка Дани пускать не хотел. — Не стой столбом, надевай, — тот сунул Джеку в руки пару старых перчаток, а сам похлопал машину по поднятому на домкрате заду, подлез под него и с головой нырнул в вырытую в центре гаража яму. — Сейчас будет магия. — Почему магия? — Джек осторожно заглянул внутрь, тихо радуясь, что его взяли всего лишь помощником. Опыт с колодцем показал, что с лазаньем в ямы стоило повременить, даже в такие аккуратные и облицованные светлым кирпичом, как эта. — Потому что это все по-хорошему надо делать в сервисе у специально обученных людей, — глуховато раздалось снизу. Раздался щелчок, и яма осветилась ослепительно-ярким белым светом установленного внутри фонаря. — Подвеска по местным дорогам рассыпается как сахарная, амортизаторы просто влет уходят, рычаги те же, а я меняю и потом гадаю, докрутил, не докрутил, продержится еще пару месяцев или отвалится на выезде. Так, повернись направо… на твое право, да, и дай накидной ключ на шестнадцать. Едва Дани принялся за работу, его непривычное красноречие иссякло, как вода в колодце у Авивы. Он молча возился под днищем, время от времени высовывая руку и требуя один за другим ключи разного размера. Иногда из ямы неслись короткие крепкие ругательства, щедро перемешанные с терминами, будто Дани пытался чему-то учить; Джек не слишком вникал в объяснения, предпочитая рассматривать инструменты на полках и на всякий случай запоминая их расположение. Спустя, по ощущениям, несколько часов Дани скомандовал: — Все! Давай, опускай ее на оба задних. — Может, сначала вылезешь? — Джек заглянул внутрь ямы. — Крути давай! — настоял тот. — Мне лучше знать, когда и откуда вылезать. Джек не ответил, признавая его правоту, и взялся за ручку. Спустя еще немного времени, вернув ему ключи и велев разложить по местам, Дани ужом выскользнул из-под днища машины и поднялся, отряхиваясь. Щуплая комплекция здесь явно играла ему на руку. Он пошатал автомобиль, несколько раз с силой нажав на крыло, довольно похмыкал и скинул перчатки. — Ну как? — спросил Джек, оглянувшись на Дани. — Жить будет, — беззлобно проворчал тот. — И даже поездит немного, если не развалится где-нибудь в горах. Руки вымой, там бочка с ковшом снаружи. Я сейчас вернусь. Джек как мог восстановил порядок, скрупулезно заданный хозяином гаража, сложил на место перчатки и вышел на улицу. Солнце, как оказалось, успело подняться в зенит и ощутимо припекало — перевалило за полдень. Он успел ополоснуться, зачерпнув воды из синей пузатой бочки, когда из дома появился Дани, держа в руках какую-то снедь. — Не люблю обедать в доме, — пояснил он, протянув Джеку тарелку с нарезанным хлебом, ломтем холодной вареной баранины и огурцом. — Сейчас перекусим и переднюю переберем. Джек с сомнением оглядел мясо. После варки оно потеряло красный цвет и трупную текстуру и не вызывало отвращения, как свежее, которое время от времени приносил домой Авель. Эту баранину можно было попробовать съесть. — А ты? — уточнил он у Дани, который приставлял к стене гаража пару перевернутых вверх дном деревянных ящиков. — А у меня свой рацион. — Усевшись, тот продемонстрировал небольшую стеклянную банку, на две трети заполненную красно-оранжевым месивом с прослойками темно-серого. Как только он свинтил крышку, в воздухе резко запахло рыбой. — Сам готовил. Джек поморщился. Соленая рыба пахла пусть и не так омерзительно, как гниющие трупы или холодильник Авеля, но особого аппетита также не вызывала. Дани, напротив, как будто ничего не чуял: он пальцами вылавливал куски прямо из банки и ел, держа за край шкурки. Помедлив, Джек соорудил себе бутерброд из хлеба и баранины и приступил к обеду. — Вообще я рыбу никогда не любил, даже запаха не переносил, — неожиданно заявил Дани, приподняв очередной кусок на уровень глаз. Отделенный от общей массы, тот был даже красив: красно-оранжевая мякоть, контрастирующая с серебристой кожей, напоминала какой-то диковинный фрукт. — Да и сейчас терпеть ее не могу. — И где логика? — прожевав, уточнил Джек. — Напоминает о доме. — Дани глянул на него с усмешкой. В его глазах отразилась та же далекая тоска, с какой Авива говорила о влюбленном в нее юноше. За этим взглядом тоже крылась какая-то непростая история, и Джек сомневался, стоит ли расспрашивать. — Пелла или Порт? — коротко поинтересовался он. — Порт, — кивнул Дани, выуживая очередной рыбный ломтик. — Не был там уже… семь лет, наверное. То одна война, то вторая, то границы с большой землей закроют, сидим здесь без новостей. А теперь туда, наверное, без особого разрешения и не сунешься со всеми этими переговорами. Вот потому, когда к нам привозят рыбу, беру и солю. — Он шумно выдохнул и отвлекся на еду. — А потом думаю, что это мне судьба мстит за мои... взгляды. — За взгляды? — удивленно переспросил Джек. — Это как? — В Первую войну, когда север и юг делили Зиф, я как раз заканчивал школу, — начал Дани, складывая рыбные шкурки обратно в банку. — Тот самый возраст, когда ума еще нет, а жизненная позиция уже отросла. Ты, может, не помнишь, но тогда среди молодежи было принято считать, что спорные территории надо вернуть Гефу. Я тоже их придерживался. — Он хмыкнул невесело. — Ходил на митинги. Орал, что гелвуйские поселенцы заняли Гидеонские горы незаконно, что их надо выселять оттуда силой, если не хотят уходить сами. А кто сопротивляется, тем ломать кости, грузить в грузовики и вывозить… Джек невольно дернулся всем телом. В глазах на мгновение потемнело, сердце забилось чаще. Он сжал кулаки и вдавил ногти в кожу ладоней. Боль отрезвила; кажется, он сумел удержаться на самом краю. — Что? — Дани поднял голову, заметив, странное выражение на его лице. Затем чуть виновато отвел глаза: — Извини. Забыл, откуда ты. — Нормально, — выдохнул Джек. — Справлюсь. — В общем, я был не просто дурак, но еще и громкий. И вот теперь огребаю за те выходки: живу в том самом городе, который не могли поделить, а север и юг рвут на части теперь уже мой Порт. И будут рвать дальше, если этот белобрысый сопляк с бабочками на башке не возьмет Геф за яйца. Хватит ли ему на это его собственных яиц, я не уверен. — Если верить газетам, это наш новый богоизбранный король, — Джек изобразил пальцами кавычки. — Разумеется, — дернул плечом Дани. — Если мне голову намазать сахарной водичкой вместо лака для волос, я тоже буду богоизбранный. А он просто вовремя заделал мелкого нужной девице и теперь собирает плоды. — Он только сел на трон, а ты уже его невзлюбил? — удивился Джек. Это у него самого были веские поводы не выносить Шепарда, но ни один не имел точки соприкосновения с причинами Дани. — Да все, кто на трон садится, мудаки изначально, — отмахнулся тот. — Из столицы, может, и не видно, но отсюда прямо как на ладони. Пока не докажут обратное, будут мудаками. Джек отвернулся, чтобы не выдать выражением лица всколыхнувшуюся внутри злость. Отец уж точно не заслужил такого грубого слова. Да, его методы вызывали вопросы, да и сам Джек порой сомневался в нем, но так сразу клеймить?.. Он одернул себя. Дани не видел хорошего для Зифа в то время, когда правил отец, и сердиться на него значило впустую растрачивать силы. Гораздо эффективнее для всех будет, вернувшись на трон, позаботиться о жителях дальних окраин Гильбоа, о Зифе в первую очередь, и этим ответить на претензию. Урегулировать вопрос с границами, чтобы люди могли без излишних проволочек выезжать «на большую землю», в том числе. — Ладно, — Дани поднялся, вытащил откуда-то из-за приоткрытой створки ворот гаража тряпку и вытер ею руки. — Пошли дальше ковыряться. Сейчас он уже не напоминал хищного злого волка, каким показался Джеку при первой встрече, а походил скорее на хмурого взъерошенного воробья. Так же резко двигался, ругался короткими фразами, деловито сновал по гаражу, переставляя домкрат, и поглядывал искоса, но без капли неприязни. Словно и не было тех настороженных взглядов и недоверчивого прищура. — Эй! Отставить «смирно», ключ на восемнадцать! — раздалось из-под капота, и Джек, придя в себя, повернулся к полке с гаечными ключами. Пусть не друзьями, но неплохими приятелями они с Дани расстались под конец дня. Тот оказался пусть и ворчливым, но интересным собеседником, а еще мастерски ругался на всех языках, которые знал. Джек даже решил запомнить парочку оборотов. Он помнил, как разительно переменился Дани в считанные секунды после встречи со своим снайпером, и пришел к выводу, что дурное настроение было связано с разлукой — возможно, с долгой. Это же, впрочем, значило, что теперь снайпер обретался где-то в городе, а может, отсиживался в доме, пока они возились в гараже; однако, раз чувство, что его держат на мушке, ни разу не посетило Джека, с этим фактом можно было мириться. Его беспокоило другое: слова Дани, брошенные много лет назад и повторенные сегодня утром, то и дело возвращались в мысли, отравляя их и вызывая горечь во рту. Беспокоили не высказанные в них идеи, но форма, для Джека превращающаяся в триггер, толкающий в очередной приступ панического страха. Слишком много в последнее время стало триггеров. Не помешало бы показать голову специалисту, пока они не проросли в сознании навсегда. А пока что он мог лишь усилием воли подавлять тягучие темные мысли, отвлекаться на сторонние вещи и держать себя в руках. До самой ночи это удавалось. Он улыбался Авелю, когда тот после ужина принес из комнаты тетрадку и принялся что-то в ней строчить, не вылезая из-за стола; продолжил чистить отсек для батареек в радио; немного почитал книгу, начатую еще пару недель назад, но брошенную. Засыпая, он представлял перед внутренним взором озеро Бер-Эль и даже не возражал, когда в воображаемом озере возникал воображаемый Авель. Это неожиданно хорошо помогало справляться с тревогой.

***

…Он цеплялся за стену ямы, но сухая земля превращалась в зыбучий песок, текущий сквозь пальцы. Он отталкивался ногами, но они проваливались по колено в гнилостно-смрадную разлагающуюся плоть. Не было больше лиц, рук и ног, не осталось даже костей: яма переварила их всех, поглотила и превратила в саму себя, а теперь засасывала и Джека, утробно чавкая вокруг. Нет, нет, он должен был выбраться, он уже спасся из нее однажды, оставил ее позади, она больше не имела над ним власти… Яма помнила его и теперь отвоевывала свое. Жижа, бурлящая в ней, была густой и черной, как мазут, и ноги в ней вязли, как в зловонной смоле, не способные пошевелиться. Жижа возникла вокруг, тяжелой волной полилась сверху, и Джек бился, задыхаясь, но увязал лишь сильнее. Но вот он вдруг наверху, у края, дрожащий, еле живой, судорожно откашливающий ошметки мяса из собственных легких. Руки и ноги его не держали. Яма выпила его досуха, оставив обтянутый кожей скелет. И все же он должен был встать, подняться, чтобы спасти отца… Отец что-то ему говорил. Посиневшие губы не шевелились, но рана на горле, все еще свежая, открывалась и закрывалась наподобие рта, клокоча кровью. Он что-то говорил, и подернутые белесым глаза с укоризной смотрели прямо на Джека, не мигая. А по телу отца ползали крупные рыжие бабочки. — Папа, — безголосо выдавил Джек, делая крохотный шаг вперед. — Папа, я здесь, я сейчас… — Он протянул руки к проволоке, удерживающей отца у столба, дернул, срывая кожу о колючки. Бабочек становилось все больше, они укрывали голову и плечи отца шевелящимся омерзительным ковром, но бросались врассыпную, стоило Джеку приблизиться к ним. — Не ус… пел, — булькал отец вспоротым горлом, и Джек плакал без слез, в кровь обрывая руки о проволоку. — Дже-ек… — Я сейчас, папа, сейчас, — он захлебывался, отгонял бабочек, которые садились обратно, стоило ему убрать руку, он разматывал проволоку, но на ее месте тут же вырастала другая. — Прости меня, пожалуйста, прости, прости… Бабочки кружили вокруг них, как рыжие клочья пепла. …Он пришел в себя от того, что Авель тряс его, схватив за ворот майки — или держал, а трясло самого Джека. Сердце колотилось как бешеное, дыхания не хватало, и он хватал воздух ртом, тщетно пытаясь вернуться в реальность. Даже открыв глаза, он все еще ощущал, будто под ним разверзлась яма, готовая его сожрать. Горло саднило так, словно Джек сорвал его от крика. Авель схватил его за плечо, удерживая, и вторую руку прижал к его щеке. Касание теплой и жесткой ладони было настоящим, Джек это знал и ощущал. Он прильнул головой к ладони, пытаясь прийти в себя. — Я… я здесь, — просипел он, и Авель, обеспокоенно глядя на него, кивнул. — Эт-то был… сон. Я Джек. Я в Зифе. Я… Я… Горло перехватило, а глаза защипало. Он вновь задрожал и попытался отвернуться, но Авель, схватив за плечи, прижал его к себе в неудобном, неловком объятии. Джек уткнулся лбом в его плечо у основания шеи и, не удержавшись, все-таки расплакался. — Я п-подвел его, — прошептал он между всхлипами. — Обещал… обещал забрать. Быть рядом… но не был, и… его забрали у меня… Авель гладил его по волосам и удерживал вторую ладонь на спине, пока Джек не перестал дрожать. Не способный сказать ни слова, он поддерживал как мог, и в этот момент его костлявая субтильная фигура стала вдруг надежной и несгибаемой опорой. Как машина в несколько тонн удерживалась на одном домкрате, так и Авель легко удерживал Джека вместе с невыносимым бременем вины, горя, тягостных мыслей о долге и снова вины. Он обнимал, не отпуская, и завиток волос, вновь выбившийся из плетения у него за ухом, щекотно лез в нос. А волосы у корней отчего-то пахли совсем не противно, а каким-то... сладковатым печеньем или теплым молоком. Может, ему лишь казалось, но Джек уцепился за этот запах, как за якорь, и сидел, едва дыша, пока не истаяли остатки дурноты, поселившейся в голове, и не перестали течь по щекам слезы. Тогда все еще дрожащими руками он осторожно обнял Авеля в ответ — и тот не сбежал и даже не отстранился. — Я здесь, — снова шепнул он. — Я больше не там. Я выбрался. Авель не отпускал его, по ощущениям, еще полчаса, не давая двинуться с места, пока по каким-то ведомым только ему признакам не понял, что Джек понемногу возвращается в норму и снова начинает клевать носом. Тот не возражал против неловких, но все-таки в какой-то мере приятных объятий и даже вяло засопротивлялся необходимости их разрывать. Прямо сейчас хотелось так и уснуть, прижимая парня к себе, как любимую игрушку, и лишь смутное угрызение совести, что игрушка, вероятнее всего, не хочет быть прижатой к нему целую ночь, немного отрезвило. Он устроился на боку, до подбородка укрывшись простыней, и уже в полусне проводил взглядом долговязую фигуру. В дверях Авель обернулся еще раз; Джек поглядел на него, полусмежив ресницы, и заметил очевидно натягивающий белье стояк… А может, ему просто показалось.

***

Джек ненавидел беспомощность саму по себе, но беспомощность, свидетелем которой стал кто-то другой, его просто убивала. Как будто мало было того, что своими глазами он видел тогда на озере, в какое ничтожество превратился — теперь эту слабость, неспособность держать собственный разум в узде видел еще и Авель. Стоило только раз похвастаться, как хорошо он справлялся с кошмарами — и вот. Живое опровержение в режиме реального времени. Оттого утром он не находил себе места. Внимательные взгляды, которые он то и дело ловил на себе, казались навязчивыми, изучающими и иногда даже насмешливыми; его мутило, а руки как будто и не переставали предательски дрожать. — Что? — вскинулся он, когда Авель в очередной раз оглянулся на него из-за плеча, оторвавшись от перемешивания овсянки. — Да, представь себе, вчера ночью ты видел, как гелвуйский принц, поломанный и в соплях, весь вечер на арене плачет по папочке, спешите видеть, этот слизняк когда-то был наследником престола. Авель нахмурился укоризненно и повел плечом. — По-твоему, я драматизирую? — прошипел Джек, вскипая внутри. — Ты знаешь, кем я был, и видишь, в кого превратился. Я выбирался из разного дерьма, и каждый раз вставал, а теперь что? Не человек, а... Тебе самому не противно рядом со мной находиться? Авель развернулся к нему всем корпусом, недовольно хмурясь. Затем подошел, вручил Джеку лопатку и непререкаемо кивнул на кастрюльку, веля, очевидно, сменить его возле каши. Он нехотя повиновался, размышляя про себя, что только мешать теперь и способен — во всех смыслах. Авель же вышел из кухни, долго рылся в комоде, а вернувшись с каким-то мелким предметом в руке, начал быстро-быстро строчить в тетради. «Я не могу повлиять на твое психологическое состояние, — гласила записка, подсунутая Джеку под нос минутой спустя, — потому что, к сожалению, я не врач. Но если тебе хочется знать, я видел тебя и в состоянии похуже. Личинки мух в ране тебя определенно не украшали». Джека передернуло, и он ощутил, как волна недовольства чуть утихает. — Это тебе пришлось их вытаскивать? — уточнил он. — Это же… «Может показаться мерзким, — быстро дописал тот, разложив тетрадку в опасной близости от плиты. — Но я принимал роды у овец, после такого брезгливость уходит сама собой». «Или после твоего холодильника», — хотел добавить Джек, но вовремя прикусил язык: напоминания о нем Авель не любил, да и вообще свалил текущую уборку в кухне на него. — Значит, я менее мерзкий, чем рожающие овцы? — смешок вырвался у него сам собой. «Ты не мерзок, они тоже, — неразборчиво нацарапал Авель поперек страницы. — И, кроме того, я считаю, что под твоей бородой, которую скоро тоже можно будет заплетать в дреды, прячется твое прежнее лицо. — Он замер, водя карандашом над страницей, и вдруг торопливо дописал: — Очень и очень далеко в зарослях». — Ах ты! — Джек повернулся, в шутку замахиваясь лопаткой, но Авель, сунув что-то ему в руки, с хитрой полуулыбкой отскочил, только мелькнули в воздухе длинные патлы. Джек опустил глаза и увидел в руке машинку для стрижки в поцарапанном пластиковом корпусе, не очень новую и явно дешевую. — О, — вырвалось у него вместо благодарности. — Не думал, что тут такое есть. У тебя вообще своя-то есть или усы еще не начали расти? Авель фыркнул, кивнул на брошенную без присмотра овсянку и вновь склонился над тетрадью. «Этой осенью мне исполнится двадцать пять, я ненамного младше тебя, — вывел он. — Прошу прощения, если ввел в заблуждение. Эту бритву привез Йен специально для тебя, мне хватает простого станка». Он повернулся боком, вскинув гладкий подбородок, и Джек вдруг осознал, что действительно ни разу не видел Авеля со щетиной, не считая прошлую ночь, когда на его лице можно было разглядеть темную тень. Получается, мальчишка брился каждое утро, пока Джек еще спал. И еще, с удивлением понял он, вчера ночью от Авеля не пахло ни потом, ни баранами, пахли только немытые волосы — почему-то печеньем и молоком, — да и те не вызывали чрезмерной брезгливости. И ногти на его руках были коротко, пусть иногда и неровно, подстрижены, а не обгрызены, как можно было ожидать. Он был чистоплотнее, чем думал о нем Джек — и кое в чем не мешало бы на него равняться. — Спасибо, — произнес он, понемногу растеряв утренний гневный запал и чувствуя неуютную пустоту в животе от нового осознания собственной слепоты. Затем, чтобы точно не оставить недомолвок, добавил: — То, что ты вчера видел… На самом деле я обычно так себя не веду. Это была случайность. «Я тоже кричу по ночам не каждую ночь, а только если слышу, как ты во сне командуешь на гелвуйском, — ответил, подумав, Авель. — У всех есть свои минуты слабости, и в этом мы с тобой равны. Пробуй думать о чем-то другом, чтобы выбросить этот эпизод из кратковременной памяти». Его слова отчасти успокоили Джека, по крайней мере, поверхностно. В глубине души все еще медленно и неприятно кипела густая смесь из отвращения к самому себе, досады от того, что Авель видел худшие его моменты, и не оставляющего ощущения беспомощности, сопровождавшего теперь постоянно. Но с этим коктейлем следовало справляться самостоятельно, на что потребуются месяцы кропотливого разбора, и такую грязную работу нельзя было показывать никому. Даже молчаливому и понимающему Авелю, этому мальчишке с на удивление литературной речью. Мельком наблюдая за ним во время завтрака, Джек поймал себя на мысли, что обозначенные двадцать пять мальчишеским возрастом назвать было сложно. Долговязая тощая фигура, наводящая на мысли о новорожденном жеребенке, по-детски широко распахнутые глаза, плавные линии скул — все это вводило в заблуждение, заставляя сомневаться в совершеннолетии Авеля, но тот же высокий рост в сочетании с силой жилистых рук, заметные в косом свете носогубные складки, несколько пропущенных волосков на шее... Все говорило об обратном. Задаваться вопросом, что этот, скорее всего, образованный молодой мужчина до сих пор делает в должности пастуха без какого-либо желания отправиться на большую землю для воплощения амбиций или построения карьеры, наверное, было бессмысленно. Чуть позже выяснилось, что в своем предположении Авель был прав: под бородой, основательно укороченной после долгих мучений с машинкой перед зеркалом в затхлой ванной комнате, обнаружилось нормальное человеческое лицо — не такое полнокровное, как прежде, осунувшееся и заострившееся, но все же не вызывающее отвращения. Полностью открывать скулы Джек не стал: чем меньше волос оставалось на подбородке, тем сильнее он напоминал прежнего себя после долгой болезни, чего соседям точно видеть не следовало. Как минимум до тех пор, пока он сам не посчитает нужным нарушить конспирацию. Именно там, перед зеркалом, его застал Авель, вернувшийся на минуту, чтобы при помощи экспрессивных жестов сообщить, что Джека на ферме ждет дядя Бен. Новое лицо ему понравилось: темные глаза заблестели, и парень разулыбался, сам того, похоже, не заметив. Это оказалось неожиданно лестно, и на службу Джек отправился в приподнятом настроении, которое не смогла испортить даже необходимость перепечатывать зарплатные ведомости за компьютером в кабинете у дяди Бена, пока тот в двух шагах, громогласно ругаясь, выяснял, какая сельскохозяйственная компания готова поставить им в Зиф комбикорм по частичной предоплате. — Временная мера, — в перерыве между звонками сообщил ему дядя Бен. — Компьютер в приемной сгорел прошлой зимой, да он и не нужен был, без секретаря-то. Починить некому, все, кто шарит в этом деле, отсюда разъехались. Как будет возможность, куплю новый, а пока сиди на этом. Джек усмехнулся. Похоже, прошлый секретарь уволился, не выдержав таких условий труда, когда начальник целый день орет не за дверью, а прямо над ухом. Ему самому с опытом казарменной жизни, в которой фоновый шум не стихал до отбоя, это пока что не мешало. — А бухгалтера у вас тоже нет? — спросил он, кивнув на ведомость на мониторе. — Вот он, мой бухгалтер, — дядя Бен ткнул зажатой в руке телефонной трубкой себе в грудь, — а вон там, в ящике у тебя за спиной, зарплатный фонд. А тут, — он похлопал себя по кобуре под мышкой, — инкассация. Нанять отдельного человека я не могу. Ты видел свою зарплату, да? За такие деньги пойдет работать только преданный своему делу дурак или совсем отчаявшийся человек. — Например, сбежавший из могилы мертвец, — пробормотал себе под нос Джек. — Получается, вы от отчаяния меня наняли, что ли? — Можешь думать и так, — дядя Бен отложил телефон на стол и отошел к окну, заложив руки за спину. — А может, это было бизнес-чутье. Хотя какое там, к черту, чутье, я не бизнесмен и не был им никогда. Я по глазам вижу, подкопишь немного денег и тоже сбежишь, и я даже не буду тебя за это осуждать. Я и эту ферму купил от отчаяния, чтобы в городе были хоть какие-то рабочие места и возможность купить мясо не с накруткой в сто процентов от цены, а подешевле. Большую часть года мы по доходам выходим в ноль, а до этого вообще несколько лет работали в убыток. Слышал притчу о дураке, который поливал сухой тутовник? В версии, которую рассказывала Джеку бабушка, фигурировало абрикосовое дерево, но он тем не менее кивнул. — Вот нас тут таких дурака двое, я и Шимми, — веско припечатал дядя Бен. — Ты, я вижу, не дурак, потому через полгода тебя тут уже не будет, попомни мои слова. Но если за это время хоть немного поможешь засеивать эту пустыню, будет неплохо. Несмотря на тяжелые слова, свой грозный вид, поразивший Джека в первую встречу, он растерял. Теперь, на ярком свету из окна, на его лице ясно виднелась печать многодневного, если не многолетнего недосыпа, тени под глазами, морщины у рта и складка между бровей. Будто и у него под внешним слоем пряталась неуверенность в своих силах, которая прорывалась наружу, стоило лишь ослабить контроль над собой. Будто Эджбридж сам не верил, что взвалил на себя ношу по силам. Отец тоже когда-то взошел на трон, когда вокруг дымились обломки Царств. Но отца вело Провидение… Хотел ли он этого или принял бремя правления только по велению Бога? Джек вдруг понял, что столько раз слышал историю о бабочках, спустившихся на голову, и о Божественном прозрении, но никогда не задавался вопросом, много ли в том было его собственного желания. — Один человек поливал сухой тутовник, и из него выросло единое королевство Гильбоа, — вырвалось у него. — Может, и так, — криво усмехнулся дядя Бен. — Только поливал он его кровью своего народа. А я поливаю собственной, вот в чем разница. Ладно, хватит болтать, давай за дело. Когда пробило два после полудня, дядя Бен оставил Джека одного, а сам, вооружившись счет-фактурами, отправился в банк в Иависе. Одному сидеть в приемной вскоре наскучило, и Джек выбрался на солнце, захватив с собой взятый из дома бутерброд все с тем же домашним сыром, подаренным Авивой. — Эй! — раздалось со стороны технических построек через дорогу. Джек обернулся и узнал Дани, который махал ему рукой. — Давай сюда! — И ты тут работаешь? — спросил у него Джек, приблизившись. И тут же спохватился: не далее как получасом назад он вносил в ведомость некоего Даниэля Неймана — вряд ли в маленьком Зифе было много людей по имени Даниэль. — Где есть что чинить, там и работаю, — кивнул тот. — Вон дядя Бен уехал в Иавис, поедет, чтоб быстро было, по самому короткому маршруту. Он же — самый раздолбанный. А кто потом будет собирать по частям его развалюху? Дани будет. — Зато всегда есть, чем заняться, — усмехнулся Джек, и тот кивнул в ответ. — Помощь нужна? — Нет, просто так позвал. Одному скучно, а она вон спит, не поддерживает беседу, — Дани кивнул на большую мохнатую собаку серо-песочной, как авелевы овцы, масти. Собака лежала в тени от приоткрытой двери сарая, внутри которого виднелись мешки. — Старая уже, ей нужно много спать. — Пастушья? — Понятия не имею, — с сомнением покачал он головой. — Приблудилась где-то с год назад. Поздно уже дрессировать ее, чтоб пасла овец. Да и как Авель будет ей командовать? Дудкой своей, что ли? А новых хозяев ей не нашли, вот она и прижилась тут. Подкармливаем кто чем может. Вроде как уже местная, своя. — Да тут вас таких полгорода, выходит, — пошутил Джек. Собака, словно почуяв, что говорят о ней, подняла голову, приоткрыв глаза, и шевельнула ушами, но быстро потеряла к ним интерес. — Охранница, — хмыкнул Дани. Они сели прямо на землю — Джек с бутербродом, а Дани с очередной банкой — видимо, та рыбина была очень большой. По воздуху поплыл уже знакомый запах. Дернула носом собака, но опять успокоилась и задремала. Джек повернулся так, чтобы видеть вход в здание и изредка следить, нет ли посетителей. Какое-то время они жевали молча. Наконец Джек решился задать вопрос, терзавший его со вчерашнего вечера, а если точнее, уже пару недель. — Слушай, — начал он, — извини за неудобный вопрос, но… Ты живешь с другим мужчиной? Ты понимаешь, о чем я. Тот бросил на него быстрый взгляд, в котором Джек бессознательно ожидал увидеть новую порцию неприязни, на этот раз — за вторжение в личную жизнь. Но Дани только коротко кивнул, пожав плечами, и добавил вслух: — Ты же сам видел. Действительно, видел; вероятно, снайпер сказал Дани в ту же ночь, что засек подглядывающего за ними соседа. — То есть, это здесь нормально? — Послушай, — Дани вновь повернулся к нему, — всем все равно. Мы живем не в таких благополучных условиях, чтобы лицемерить, цеплять друг друга по надуманным поводам. Если это никому не мешает, никто ничего не скажет. А если кто-то и думает плохое… Пусть, мысли человека — его дело. — Это хорошо, — Джек, дожевав, поджал колени к груди и обнял их руками. — Значит, свобода, равенство… — И блядство, да, — ухмыльнулся тот, сразу, вероятно, уловив, кому принадлежали эти слова. Они еще немного помолчали. Проснувшаяся собака перебралась к ним, ткнулась носом в руку Джека, вяло лизнула и со вздохом улеглась рядом. Джек потрепал ее по шелковистому меху между ушей. — Он меня вытащил из пожара, — неожиданно сообщил Дани, почесывая собаку по боку. — Выхаживал. Бесил сначала, придушить иногда хотелось, а потом... Джек мысленно усмехнулся, представив сурового, наверняка бородатого и стриженого, снайпера на месте Авеля, у постели больного, с тарелкой овсяной каши. Картина рисовалась эклектичная и этим очень подходила Зифу. — Значит, традиция, — произнес он вслух. — Тащить сюда раненых и убогих. — Мы с ним осели в Зифе уже после того, как я встал на ноги, — без улыбки ответил Дани. — Он потом полез в открытый бой, травмировал спину, и тут же пришла моя очередь его выхаживать. А в Зифе был нужен механик... То есть механики нужны везде, но тут можно было залечь на дно. — Ценой комфорта? — с сомнением переспросил Джек. — Парень, по всей остальной границе шла война, — дернул плечом Дани. — Покой и время на восстановление были в приоритете. И потом… Ты здесь, в Зифе, можешь по-настоящему начать новую жизнь. Никто не спросит ни о твоем прошлом, ни о настоящем имени, если назовешься другим. Сможешь ужиться — примут без вопросов. И все же один момент в этом рассказе не давал Джеку покоя — и это тоже был вопрос из разряда личных, даже более личных, чем все произнесенное до сих пор. — Ты любишь его? — взглянул он на Дани. — Или ты с ним из благодарности за спасение? — Люблю, — просто и без обиняков ответил тот. — Как никого не любил до этого. — Так разве бывает, если сначала человек тебя бесит? — Так оно чаще всего и бывает, — усмехнулся Дани. — Любовь с первого взгляда — это такая редкая дрянь, что в сказках встречается чаще, чем в жизни. А в жизни сначала ты смотришь на человека и думаешь: мать его, какой идиот… А потом понимаешь, что жить без этого идиота не можешь.