Пастух

Джек не успел заметить, когда окончательно влился в рутинную зифскую жизнь — или когда она влилась в него и потекла по жилам вместе с кровью. Это произошло слишком естественно: только стоя в очереди за фруктами к приехавшей в город лавке на колесах и вяло вслушиваясь в гул голосов вокруг, он осознал, что и сам, обтесавшись, встроился в картину этого маленького мирка, затерянного в Гидеонских горах. Он печатал документы для фермы, принимал звонки и иногда заведовал бухгалтерией; время от времени помогал Дани с ремонтом автомобилей, реже новых, а обычно старых, помнивших еще времена до создания демилитаризованной зоны. Готовил ужины для Авеля и себя, уже почти перестав дергаться от вида мяса; проводил тихие вечера в его компании и неубедительно сопротивлялся все возрастающим притязаниям Габриэля; общался с Каброй, погрустневшей с началом учебы, и почти безуспешно пытался вернуть ее матери деньги за очередную выпечку... С приходом осени снайпер, которого Джек с той памятной ночи видел всего раз или два мельком на крыльце соседского дома, снова куда-то пропал — по всей вероятности, уехал в горы с остальной бандой. Пользуясь его отсутствием, в их околотке буквально поселился Габриэль. На памяти Джека он приходил к Дани пять или шесть раз, оставался подолгу, пару раз даже ночевал. Похоже, общественная мораль была здесь, в Зифе, настолько гибкой, что позволяла Дани изменять своему партнеру. А может, тот был в курсе, раз цветастые афгани Габриэля еще не украсила пара пулевых отверстий в районе паха. Джек говорил себе, что отношения этих троих — не его дело… Вот только это касалось его напрямую. Габриэль бессовестно флиртовал. Откровенно улыбался, облизывая губы, норовил прижаться и подхватить под локоть, как только выдавалась возможность, периодически выдавал пошлые шутки. Пару раз Джек ловил его руку на собственной заднице, и тот с притворным удивлением убирал ее, но через какое-то время норовил пристроить обратно. Джек понимал: стоит только сделать шаг, и Габриэль не откажет. Постоянное предвкушение потенциальной близости будоражило и держало в напряжении, заставляя время от времени торопливо рукоблудить в туалете, но участвовать в любовном многоугольнике, где на одной из вершин стояла угрожающего вида фигура с винтовкой, он никоим образом не собирался. Габи, явно принимающего его стойкость за нерешительность, это только забавляло и раззадоривало. После артиллерийского обстрела вниманием с его стороны вечера в компании Авеля казались настоящим отдыхом и благословением. Джек все-таки смог починить радио и теперь негромко включал его, в основном не ради новостей, а чтобы поймать музыкальную волну, да и Авель со временем перестал уходить к себе сразу после ужина, а наоборот, приносил в гостиную тетрадь и ручку и садился на диване по-турецки. — Что ты все время пишешь? — однажды спросил его Джек. Авель бросил в ответ неуверенный взгляд, одновременно будто обрадованный, что его делами заинтересовались, и раздосадованный, что его прервали на середине мысли. Перелистнув на последнюю страницу, он начал выводить что-то в ее углу, и Джек, чтобы не ждать, пересел поближе, заглядывая ему через плечо. «Дневники», — было нацарапано в углу. — О, — Джек с уважением покачал головой, — все те тетради, что лежат у тебя на столе — это ты столько успел исписать? «Нет, — нацарапал в ответ Авель, — часть лежит в ящиках письменного стола». Джек присвистнул. — И давно ты их пишешь? «Четыре года, с тех пор, как живу один. Невозможность общаться меня угнетает, в голову начинают лезть размышления, не всегда приятные, и приходится выливать их на бумагу, чтобы не сойти с ума». — Теперь я могу с тобой общаться, если захочешь, — предложил он. — Да, не очень удобно, когда я говорю, а ты пишешь, но можно приспособиться. — Он взглянул на просиявшего Авеля и уточнил: — А о чем ты пишешь? Авель замялся, зажатый в пальцах карандаш заплясал над поверхностью бумаги, не касаясь ее. «О разном. О прожитых днях, о людях, о прошлом. Иногда просто какая-то отвлеченная философия, вдохновленная книгами, — он махнул рукой в сторону полок. — Не думаю, что тебе будет интересно». — Мне интересно, — заверил Джек. — Правда. Задумчиво прикусив губу, тот несколько раз пролистнул страницы тетради, которую держал в руках, открыл на случайной и передал Джеку. — О, — только и смог выдавить Джек, выхватив глазами первую строчку. — О. «…Подписание мирных договоров между двумя государствами — это еще не завод на границе, где могут работать люди с обеих сторон. Девяносто процентов населения обеих стран не особенно интересуются всеми этими договорами. Люди не хотят территорий, признания или контрибуций. Они хотят просыпаться утром и жить мирной жизнью. Хотят быть живыми, работать, растить детей, поехать в заповедник на севере Гефа, посмотреть на кратер на юге Гильбоа, посетить гефский Этнографический музей и фестиваль авторского кино в Шайло. Они хотят завод на границе, куда могли бы устроиться работники с обеих сторон, чтобы создавали что-то вместе. Девяносто процентов населения хочет жить в мире. Но десять процентов — это фанатики. Они не являются большинством, но они громче всех». Краем глаза Джек видел, что Авель с неожиданно взволнованным лицом наблюдает за ним. Он крутил карандаш в пальцах и, казалось, вот-вот готов был вырвать тетрадку у него из рук. «Так много невежества в понимании того, что есть мир. Если вы спросите человека, хочет ли он мира, он ответит однозначно — да, конечно, он хочет мира. И если вы спросите, почему, он ответит — потому что я не хочу войны. У нас есть привычка трактовать концепцию мира как противоположности войны. Но противоположность войны — это отсутствие войны. И это ничего общего не имеет с миром». Несколько минут Джек провел в ошалевшем молчании, столкнувшись с радикально новым углом зрения на привычные вопросы, ответы на которые прежде казались логичными и однозначными. Теперь же он ощущал, что вкупе с новым опытом подобные размышления могли бы затянуть его в круговорот многогранности порой взаимоисключающих идей и вывести на качественно новые уровни понимания, казалось бы, изученных от и до вещей. — Это твои мысли? — усмехнулся он неверяще, протягивая тетрадь владельцу и не скрывая изумления в голосе. Обрадованный Авель тут же схватил ее и разве что не прижал к груди. Затем, успокоившись, вновь открыл последнюю страницу и подписал: «Я разрешаю тебе читать их». Тогда же Джек стал ловить себя на мысли, что тот ведет себя несколько странно. Авель улыбался и дольше обычного задерживал на нем взгляд, невесомо касался пальцами его пальцев, когда передавал тетрадь во время беседы или столовые приборы на кухне, начал сам подсаживаться ближе, чтобы давать обзор на свои реплики. Иногда он дольше обычного перебирал дреды перед тем, как завязать их на макушке; пару раз спросонья выходил из спальни голым по пояс, и темные косы спускались по его плечам и спине водопадом. Он был тощ, как черенок от швабры, но в движении под тонкой кожей все же двигались мышцы, и это притягивало взгляд. Джек упорно гнал от себя напрашивающиеся предположения, что Авель неумело пытался с ним флиртовать, и уж точно не собирался отвечать на эти неловкие попытки. Скорее всего, он вовсе их додумывал, уже привычный к навязчивому вниманию со стороны Габриэля; Авель на его памяти отличался редкостным целомудрием, если не считать нескольких случайно замеченных утренних стояков, характерных для любого здорового юношеского организма. Он понятия не имел, как тот отнесется ко встречным знакам внимания и заметит ли их вообще. С огромной статистической вероятностью этому парню могли нравиться девушки, а Джек просто видел то, чего нет. Когда сентябрьская жара изжила себя вслед за летней, а потускневшее солнце стало ласковым в полуденном зените, Джек перестал удивляться, время от времени по пути с работы домой замечая во дворе у Дани Габриэля. В один из вечеров тот вместо кокетливого приветствия позвал его: — Эй, Джек! Он нехотя подошел к забору. — Ты помнишь, какой сегодня день? — приукрашенный наряднее обычного, Габи томно прикрыл веки и поудобнее перехватил большую пузатую бутыль, оплетенную веревкой, с темно-красным содержимым. Джек задумался. Судный день прошел совсем недавно — вернее, дата, в которую обычно его проводили, так как саму традицию, как сообщали в новостях, придержали до будущего года. Других же праздников в ближайшие несколько месяцев не предвиделось. — У тебя день рождения? — наугад спросил он. — Прошел две недели назад, но спасибо за интерес, — расплылся тот в довольной улыбке. — Ну же, подумай, что мы празднуем в начале осени? Для чего я каждый год готовлю гранатовое вино, м? — Понятия не имею, — покачал он головой. — Слушай, если ты решил поиграть в загадки, то поищи кого-нибудь другого, я не в настроении. — Новый год! — почти расстроенно воскликнул Габриэль, всплеснув свободной рукой. — Вообще-то, еще несколько месяцев, — скептически прищурился Джек, покосившись на бутылку. — Ты что, уже успел попробовать? — Пф-ф, столичный мальчишка, — Габриэль шумно фыркнул и закатил глаза. — Иноверцы приучили вас праздновать Новый год зимой, а вы и рады забыть о корнях. Вот мы, в отличие от вас, беспамятных, чтим традиции... — Вы — гефцы, зифяне или саарцы? — устало переспросил он. — Мы — это мы, — уверенно, но абсолютно непонятно ответил тот и кивнул в сторону дома. — Придешь с нами праздновать? От неожиданности Джек даже отошел от калитки на шаг, напряженно соображая, как отвечать. В памяти, подернутые густым туманом, плавали детские воспоминания: вот они с Мишель в Бетании у бабушки, осень, и соседи приходят в гости, треплют их по щекам и поздравляют с Новым годом, а они с сестрой смеются: глупые взрослые, они не знают, что его надо праздновать в конце декабря… Еще получасом назад он счел бы эти воспоминания придуманными. Но бабушкины гости и вправду приносили им большие гранаты с терпкими, сладкими зернами, от которых к вечеру щипало кончик языка… — Идешь? — привычно завлекающим тоном поинтересовался Габриэль, вырвав его из воспоминаний. — А Авель? — Джек кивнул на грунтовку, уходящую к горам. — Вы его пригласили? — Бесполезно, не пойдет, — повел тот плечом. — Он побаивается Дани, что ли. Идем, тебе и без него будет весело! Джек с сомнением переступил с ноги на ногу. — А много там уже этих «вас»? — уточнил он. — Нет, что ты, — засиял Габриэль, почуяв его уступчивый настрой. — Даже с тобой не наберется десятка. Посидим по-семейному. Джек оглянулся на дом. Авель, вернувшись с пастбища и не застав его, наверняка забеспокоится; с другой стороны, далеко он и не уйдет, и чтобы найти его, достаточно перейти улицу. К тому же гранатовое вино могло помочь продвинуть отношения с Габриэлем, неловко зависшие в одной точке, в нужную сторону. Без физической близости тело начинало тосковать. — Я оставлю ему записку и вернусь, — решил он наконец. — Чудесно! — крикнул ему в спину Габриэль. Пять минут спустя, стоя на пороге дома Дани, Джек в нерешительности занес руку над дверью, не решаясь постучать. Всю дорогу он думал, кого же имел в виду Габриэль, говоря «мы» — помимо, конечно, хозяина жилища, его партнера и себя. Прислушавшись, он различил в доме несколько голосов, но общее их число подсчитать не сумел, затем собрался, гоня прочь волнение, и постучал. За дверью раздались шаги, и спустя несколько томительных секунд на пороге возникла молодая женщина, которой Джек прежде не видел в Зифе. Невысокая и хрупкая на вид, с лицом-сердечком и буйными черными кудрями, остриженными чуть ниже ушей, она на первый взгляд напоминала студентку какой-нибудь либеральной гимназии. Довершали сходство шелковистое платье персикового цвета, спускавшееся ниже колен, приветливая улыбка и приязненный взгляд темных глаз. При более внимательном взгляде становилось понятно, что «гимназистка» приходится ему ровесницей. — Ты Джек? — голос у нее был мелодичным и грудным, а рука, которую она протянула для пожатия, сухой и теплой. — Я Рахиль. Идем, мы тебя ждали! В первую секунду, зайдя внутрь, Джек подумал, что попал в жилище не к Дани, а к Габриэлю. Прямо за дверью на полу лежала яркая цветастая циновка, а вход в комнату, расположенную точно как дома у Авеля, прикрывала занавеска из деревянных бус. Газеты в отсутствие тумбы лежали грудой прямо на полу, а над ними на прибитых к стене крючках висели несколько курток военного кроя, гефских и гелвуйских. Выйдя по коридору в гостиную, он увидел там еще один ковер, потускневший от времени, но все еще неприлично пестрый, застеленные яркими покрывалами диваны с множеством подушек, из-за спинки одного из которых выглядывал гриф какого-то струнного инструмента. В кухонную зону, откуда и слышались голоса, Джек пройти не решился, пропустив вперед Рахиль и оглядевшись. Он заметил такой же, как у Авеля, книжный шкаф с открытыми полками, рядом в углу — высокую вазу с сухими колосьями в ней… Снайперскую винтовку, прислоненную к стене. Значит, все хозяева были дома. — Ну наконец-то! Я уж думал, тебя волки съели по дороге, — пропел Габриэль, неслышно возникший за спиной, и ласково огладил Джека вдоль позвоночника, остановив ладонь на пояснице. — Еще успеешь все рассмотреть. Идем, познакомлю со всеми. На кухне обнаружилась, по первому ощущению, целая толпа. Первым Джеку приветственно помахал Дани, помешивающий какое-то варево у плиты; Рахиль стояла в паре шагов от него в компании доктора Йена, которого Джек поначалу не узнал: тот больше не напоминал ожившего мертвеца, а тронутые улыбкой глаза, устремленные на девушку, живо светились. В самом углу топтался еще один парень, широкоплечий и мускулистый, но нескладный, как еще не превратившийся во взрослого коня жеребенок. Он с любопытством вытянул шею, разглядывая Джека блестящими из-под козырька кепки черными, как у птицы, глазами. У окна, с грозным видом сложив руки на груди, стоял бритый наголо молодой мужчина с оливковой кожей и самым серьезным из всех присутствующих лицом. — Это Джек, а вам всем очень приятно с ним познакомиться! — громко оповестил компанию Габриэль, а сам подошел к пареньку в углу и приобнял его за плечи. — Джек, это Нейтан, наш общий маленький братик, а вон та угрюмая рожа в окне — это Галь. Он хороший парень, просто такое лицо. Галь сдвинул брови, глянув на того, но приветливо кивнул и даже протянул руку. Пожав ее, Джек поздоровался также с Дани, Нейтаном и Йеном, не отходившим ни на шаг от Рахили, и заозирался вокруг. Среди присутствующих не хватало только одного человека. — Мы ждем кого-то еще? — все так же бесстрастно поинтересовался Йен. Остальные переглянулись, и Джек почувствовал себя глупо. Но ни Нейтан, ни Галь не были похожи на нелюдимого партнера Дани, и он нехотя пояснил: — У вас вроде в команде был еще снайпер… — А, Джеффри, — с готовностью перебил его Габриэль, сверкая глазами. Дани переглянулся с Галем, а Нейтан почему-то прыснул. Джек ощутил, что в груди занялось недовольство: все вокруг знали что-то, чего он не знал, и чутье подсказывало, что ответ лежит на поверхности. — Будет тебе Джеффри, если захочешь. Но я бы на твоем месте не хотел. — Идите отсюда, — кивнул Дани, — я закончу и присоединюсь. Только не надирайтесь там без меня, я вас знаю! — Не переживай, я заготовил целую бочку вина, — Габриэль прильнул к нему сзади и неподобающе интимным жестом обнял за талию. — Хватит на всех и даже останется на будущий год. Джек отвел глаза и первым вышел из кухни в гостиную. — Не смущайся, он всегда так себя ведет, — сочувственно шепнул ему Нейтан, проходя мимо. — Это только первые пару месяцев бесит, потом привыкнешь. Джек кивнул и решил для себя впредь держаться рядом с этим парнем — со второго взгляда, как и с первого, тот производил приятное впечатление адекватного человека. Галь, прошедший в гостиную следом, глянул на него с интересом, как оценивают потенциального собеседника или спарринг-партнера; с ним тоже можно было бы пообщаться. Возле диванов, расположенных под углом друг к другу, был накрыт низкий, но широкий стол, центр которого венчало блюдо с нарезанными фруктами. Вокруг стояли несколько пиал с медом, тарелка с финиками, порезанные на куски и украшенные зеленым луком пироги, судя по запахам, с вареной бараниной и какими-то ягодами, кувшин с водой и небольшая тыква. Йен и Рахиль, по-прежнему не отходящие друг от друга ни на шаг, подошли к одному из диванов, но садиться не стали, ожидая остальных. Джек взглянул на них мельком: Йен держался за спиной у своей дамы, положив руку ей на плечо, и что-то негромко нашептывал ей на ухо, а та смеялась и пунцовела. Так могли бы вести себя влюбленные, едва начавшие встречаться, но в то же время слаженность их движений казалась рожденной далеко не вчера. Последним в гостиную вышел своей привычной танцующей походкой Габриэль. Его взгляд скользнул по окнам и двери и задержался на винтовке, на долю секунды став томным и влюбленным, и взгляд этот сказал больше, чем все его слова и жесты со дня знакомства. — Так это был ты, — устало выдохнул Джек, ощущая себя главным слепым болваном на тысячу километров окрест. — Все это время. Габи, не говоря ни слова, подмигнул ему. Джек почувствовал острое разочарование в самом себе от того, как талантливо ему удавалось так долго закрывать глаза на очевидное. Не замечать, не задумываться, не… — Эй, ты в порядке? — раздался над ухом участливый голос Нейтана. — Он в порядке, — пропел Габриэль, Габи, Эли, Джеффри или черт знает кто еще. — Каждому человеку в жизни нужно пережить осознание, что он гораздо менее внимательный, чем думает. Джек сжал кулаки, вскипая. — Тише, тише, — тот подошел совсем близко и приобнял его за плечи, участливо заглядывая в глаза. — Никто не сомневается, что ты умный мальчик. От него пахло какими-то сладкими цветочными маслами, на запястьях перезвякивались браслеты, а темные, будто подкрашенные губы кривились в ехидной полуулыбке — ничто не напоминало то лицо, что Джек видел августовской ночью. — Я раньше думал, — хмыкнул он, — что так только в фильмах бывает, когда героя в маленькой маске никто не узнает. Или когда отращивают бороду и становятся другим человеком… — С тобой, кстати, сработало, — перебил Йен, вызвав добродушные смешки остальных. — И с этим тоже, — кивнул Джек. Немного погодя он подумал, глядя поочередно то на Габи, то на смеющуюся Рахиль, что виной его слепоте послужила их гефская внешность. Или саарская. Общая форма лица и носа, одинаково круглые глаза и маленькие рты делали этих двоих похожими на родственников — и точно те же черты Джек узнавал в Авеле, словно весь этот народ рисовали по одному трафарету. Одна коротко стриженая женщина из политического клуба Авивы тоже походила на них. Да даже генерал Арвади, если б был брюнетом, вписался бы в этот фенотип. Джек припомнил, что именно Арвади несколько лет назад, будучи еще полковником, ратовал за передачу Гефу части Кардоса, где сотни лет назад жили саарцы... Отпустив Джека под смешки остальных, Габриэль сделал шаг в сторону, к винтовке, бросил на нее еще один влюбленный взгляд и невесомо провел по стволу пальцами. — Я иногда не могу понять, — почти интимно, но так, чтобы слышали все, шепнул он, покосившись на Джека, — кого люблю больше — своего мужа или этот ствол. — Ствол мужа! — громко и очень любезно подсказал из кухни Дани. — Не оружие, а произведение искусства, — будто не обратив на эти слова внимания, продолжил Габриэль. — Хочешь потрогать? Его голос звучал так искушающе, словно он предлагал демонстрацию не винтовки, а чего-то непозволительно интимного. Джек почувствовал себя до крайней степени неловко: теперь, когда он точно знал, что откровенно флиртующий с ним человек — не парень в свободном поиске, а официальный партнер Дани, захотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не смотреть потом в глаза последнего. Чтобы отвлечься немного, он кивнул и принялся разглядывать компактную и относительно легкую, не более десяти килограмм, винтовку. Начищенная до блеска, та всем видом демонстрировала, как сильно любил ее хозяин. Джек уже сталкивался с этой моделью в более ранних и гораздо менее удобных версиях: на любимице Габи рукоять и спусковой крючок затвора были перенесены сантиметра на три вперед, что существенно экономило время и нервы стрелку. Как, к слову, и третья нога, которую тот все же снял — по всей видимости, для максимального облегчения конструкции. — Лучший ствол, что у меня был, — Габриэль посмотрел на него из-под опущенных ресниц. — Не стесняйся, возьми ее как следует. Тебе нравится? — Габи, — давясь смехом, проворчал Йен, прижимая к себе заливисто хохочущую Рахиль, — ты бы слышал, как это звучит со стороны. — Слышу, я же не глухой, — ответил тот, жеманно уперев руку в бок. — И я тоже, — снова включился в разговор Дани из кухни. На плечо Джека легла рука, и, обернувшись, он увидел все еще невозмутимого Галя со смешинкой в глазах. — Мужайся, — коротко напутствовал он. — Что? — не понял Джек. — Это какая-то проверка? — Нет, — покачал головой тот. — Они всегда такие. Джек обреченно застонал и подумал, что сегодня ему понадобится вся бочка заготовленного Габриэлем вина, чтобы в ней утопиться. Когда в гостиной показался несущий кастрюльку с ароматной рыбной похлебкой Дани, Джек успел забраться в самый угол и вжался там в подлокотник, безуспешно стараясь слиться с диваном. В его груди бушевали обида, досада и гнев, приправленные не осознанным и нелогичным стыдом. Похоже, здесь все, включая нежную маленькую Рахиль и молчащего Галя, заранее смирились с попытками Габи на глазах у мужа заполучить новый трофей. И на праздник позвали лишь ради бесплатного зрелища. Сидящий рядом Нейтан ободряюще толкнул его локтем и передал стакан с темно-красным, почти черным вином. — Только не пей разом… — попытался предупредить он, но не успел на секунду: Джек в пару глотков осушил половину. — ...может стать плохо с непривычки. Плохо не было: вино, приторно-горькое и терпкое, показалось Джеку обычным чуть забродившим соком. Не зашумело в голове, как это было бы после обычного вина, выпитого на голодный желудок, не захотелось выплюнуть обратным ходом собственные внутренности. Остаток он пил маленькими глотками, почти машинально зажевывая его куском пирога с бараниной, что ему подсунул тот же заботливый Нейтан, решивший за ним присматривать. Видимо, статус всеобщего маленького братика его тяготил, а может, он делал это из жалости. — Если ты злишься из-за Габи, не стоит, — сообщил он, снова легонько толкнув его в бок. — Он всегда такой. Рано или поздно ему надоест, и он отстанет. — И вы всегда смеетесь над его новыми жертвами? — хмыкнул Джек, глядя, как предмет их беседы, непринужденно осушив уже второй стакан вина, льнет к почти не пьющему, но разомлевшему Дани. — Нет, просто ты забавно реагируешь, — бесхитростно улыбнулся юноша, и Джек снова дернул желваками: — Вы меня за этим позвали? — Ты понравился Дани и Габриэлю, значит, ты хороший человек, — улыбнулся Нейтан. — Ага, — с сомнением протянул Джек. — Пять минут позора — и ты принят в компанию. Он огляделся. Нейтан и Йен не пили ни капли, в их стаканах была простая вода; Галь, как и Дани, чуть-чуть пригубив, оставил остаток и молча отдавал должное пирогу; Рахиль же, к его удивлению, пила наравне с Габриэлем, однако алкоголь ее не брал. Она только смеялась чуть громче и жалась к Йену, в конце концов перебравшись к нему на колени. Джеку было немного жаль ее, единственную девушку, хрупкий цветок в компании гогочущих вояк и развратного Габи. Какого черта Йен вообще потащил ее с собой? Меж тем объект его злости, натискавшись с Дани, встал со своего места. Ничуть не потеряв в грациозности после нескольких стаканов вина, он подхватил бутыль и начал разливать заново. Зашипел на Галя, который не оценил его винодельческих усилий («Ты знаешь, как трудно давить гранаты?!»), и, согнав его с места в гору сваленных на пол подушек, ввинтился между Джеком и Нейтаном. Левая его рука тут же приземлилась к Джеку на колено; тот от неожиданности едва не закашлялся и влил в себя содержимое стакана, чтобы отвлечься. По всему телу прошло приятное тепло, недовольство немного улеглось, и, несмотря на то, что сидеть с рукой Габриэля на колене напротив Дани было все еще неприлично и неудобно, ситуация стала раздражать чуть меньше. — Ты зовешь его мужем, — вырвалось у него. — У нас же это не… — У вас не, — согласился тот, свободной рукой схватив за колено еще и втянувшего воздух Нейтана. — Но где еще, как не в Зифе с его полулегальным статусом, мы могли сыграть свадьбу? — Ему просто очень хотелось праздника, — с усмешкой пояснил со своего места Дани, никак не комментирующий распустившего руки супруга. — Как я мог отказать? — Да, — согласился Джек, чувствуя, как от колена вверх бегут мурашки. — Человеку с винтовкой отказать сложно. — А я могу и голыми руками, — доверительно, как будто открывая секрет, прошептал ему на ухо Габриэль. — Но если серьезно, разве ты никогда не хотел бы привязать к себе любимого человека, сделать его только своим? — Не надо, — коротко предупредил его Джек, нахмурившись на секунду. — И зачем тебе это надо было, если ты при муже клеишь других? — У всех свои маленькие слабости, — хитро подмигнул тот. — Да просто разводит на ревность, — со смехом пояснил Йен. Джек недоверчиво тряхнул головой: даже не выпив ни капли, тот блестел глазами, улыбался и выглядел удивительно живым, словно исключительно близость любимой женщины могла вдохнуть эмоции в это серое лицо. — И нет, я не осуждаю, это ваши постельные дела. — Может, я хочу рассказывать внукам, что у меня что-то было с королевской особой, — мечтательно пропел Габи, сползая по дивану ниже. — Какие внуки, у тебя и детей-то нет, — напомнил Джек, понимая, что тот все-таки слегка перебрал. Комментарий про королевскую кровь его самого на этом этапе опьянения уже не беспокоил; он и так знал, что все собравшиеся наверняка в курсе. На пару мгновений все затихли. Джек уловил заледеневший в один миг взгляд Дани, заметил, как вскинул руку Йен и сильнее нахмурился Галь. Габриэль замер на середине движения, уставившись в потолок невидящим взглядом. «Как подстреленный», — пронеслось у Джека в голове. — А кто сказал, что я буду рассказывать своим, — так же мгновенно ожив, хихикнул тот, и его рука протанцевала чуть выше по бедру Джека. Они просидели еще около часа. С очередным стаканом вина навязчивое внимание Габи уже не казалось чем-то излишним. В закрытых клубах Шайло он видел и не такое. Близость держала его на грани возбуждения, и приходилось с трудом сдерживаться, чтобы не показать это остальным, особенно теперь, когда алкоголь ослабил самоконтроль. Руки Йена не покидали талии раскрасневшейся Рахиль; Галь, кажется, задремал прямо на полу, в подушках; Дани пересел к ним на диван, с другой стороны от Нейтана, и в какой-то момент они с Габриэлем принялись откровенно тискать запунцовевшего юношу уже вдвоем. На секунду закрыв глаза, Джек с усмешкой подумал, что вечер вот-вот перетечет в оргию — кто знает, как здесь, в Зифе, принято праздновать Новый год по древним традициям? Он вспомнил, как чесали языками изнывающие от недотраха солдаты в казармах, пуская сплетни о специфических ритуалах братания, принятых у боевиков. Умом он понимал, что это всего лишь россказни из желания унизить врага, но сейчас, в этом окружении и под винными парами, о таком приятно было думать. В другой вселенной, где эти фантазии могли воплотиться в реальность, даже Джека могли склонить к участию, если он верно уловил со слов Нейтана, что его хотят принять в компанию. Или он сам так решил? Это было неважно. От невинных в общем-то картинок перед глазами в сочетании с творящимся в голове развратом Джека повело, и он понял, что нужно отсюда уходить, чтобы не скомпрометировать себя неуместными реакциями организма. Прощался он торопливо и скомкано, а ретировался к выходу под неожиданно внимательным взглядом Йена, единственного, кто среди них остался трезвым. Тот, конечно же, наверняка понял причину побега, но Джек понадеялся, что это останется тайной. Вечерний прохладный воздух слегка отрезвил, и он тихо выругался, кляня себя за несдержанность. Нужно было решать вопрос с недотрахом, найти себе уже кого-нибудь — а иначе он, чего доброго, в следующий раз начнет склонять Дани и Габриэля к сексу втроем. От одной этой мысли в пах устремилась кровь и дернулся член. Мысленно отвесив себе затрещину, он побрел домой, пытаясь выгнать из головы искушающие картинки. В окнах горел свет. Авель неэкономно жег электричество разом в гостиной и кухне, и, похоже, ему было не до выключателей — Джек застал его возле комода запутавшимся в свитере. — Рано или поздно это должно было произойти, — заключил он, разглядывая, как тот дергается всем телом, пытаясь выдрать ворот из плена собственных дредов. — Стой спокойно и постарайся никуда не убегать, сейчас я подойду и тебя вытащу. Авель замер, развернувшись всем корпусом на звук, даже позволил подойти к себе вплотную и только потом инстинктивно напрягся. Он не видел Джека и бессознательно воспринимал как опасность. — Тихо, тихо, это я, все в порядке, — успокоил он, глядя на то, как часто вздымаются ребра юноши. — Я просто вытащу тебя из свитера. Он с трудом подавил желание положить руки на узкую талию и потянуть на себя, погладить, почувствовать, как сокращаются мышцы под пальцами. Кожа у Авеля на животе наверняка была нежная и легко поддавалась щекотке… Он встряхнулся, запустил пальцы в полуразобранный узел дредов и начал распутывать его остатки. Теперь Авель едва дышал; рукава не давали ему опустить руки, и сейчас он был беспомощен, что его пугало, а Джек… Джек думал, что если сейчас сделать шаг вперед, оттесняя, то можно уронить его на диван, вклинившись коленями между тощих бедер. Задрать свитер за голову, окончательно фиксируя руки, и долго пробовать на вкус кожу на шее и груди, оставляя следы. Он представил лицо Авеля, испуганное и возбужденное, напряженный тощий живот… И снова жестко осадил себя. О чем он только думал, подогретый алкоголем и непристойным флиртом?.. По одной выпутав косы из воротника, он через голову стянул с Авеля свитер, едва ощутимо мазнув костяшками по его торсу. Кожа и вправду была нежной, и оттого во рту скопилась слюна. Слишком сложно было контролировать порывы — особенно когда Авель стоял так близко, голый по пояс, с благодарным блестящим взглядом. За его спиной все еще был диван, и можно было бы толкнуть его туда, опуститься на колени рядом, расстегнуть его штаны и попробовать… Авель принюхался к нему и скептически поднял бровь. — Что, не любишь пьяных? — Джек криво улыбнулся одним краем рта и отступил, молясь про себя, чтобы Авель продолжил смотреть ему в лицо и не заметил существенного стояка. — Не бойся, я себя контролирую. Авель пожал плечами, подцепил лежащую на диване футболку и ткнул пальцем в направлении кухни, не переставая загадочно улыбаться. — Если ты об ужине, то я не голоден, спасибо, — ответил он, но Авель повторил жест, сопроводив его кивком головы в том же направлении. Джек послушно повернул голову и оторопел: на столе, аккуратно воткнутый в бутылку из-под молока, стоял букет красных цветов. Он подошел поближе и вгляделся: цветы имели по шесть лепестков и темную серединку, росли по два-три из каждого стебля и почти не пахли. — Что это? — крикнул он Авелю, но сразу же заметил торчащий из-под бутылки клочок бумаги. «Это шошаним, — прочел он. — Там, куда я гоняю овец, в горах за Зифом, их растет очень много, и они расцветают только в конце сентября. Я собрал их, чтобы показать тебе». — Красивые, — признал Джек, чувствуя, как на лице расползается улыбка. При заявленном «взрослом» возрасте иногда Авель вел себя до умиления ребячески. — Лучше бы ты эти цветы подарил какой-нибудь девушке. У тебя же есть девушка? Вопрос был глупым, и Джек сам это знал, оправдывая себя гранатовым вином. Вместо ответа Авель устроился на диване, поджав под себя одну ногу, и снова раскрыл тетрадь. Эта привычная картина, которую он видел теперь каждый вечер, вдруг показалась донельзя идиллической, особенно дополненная мягким желтым светом с потолка и бормотанием радио, которое передавало какую-то незнакомую аудиопьесу. Отложив записку, он переместился в гостиную и уселся на дальний от Авеля край дивана — так у него появлялась возможность беспрепятственно того разглядывать. Это было неприлично, но сейчас ему было все равно. Погруженный в свои записи Авель лишь иногда, ловя взгляд, коротко ему улыбался — понимал, что он пялится, но никак не реагировал, позволяя рассмотреть себя в деталях, будто Джек не видел уже много раз эти худые руки и плечи, острые, как у подростка, колени, в целом непривлекательную, какую-то цыплячью фигуру, нелепый образ с этими явно чужими армейскими ботами и огромными штанами, тоже чужими, которые еле держал ремень... Но затем перед мысленным взором вставали картины с озера Бер-Эль, и два образа накладывались друг на друга; Джек ясно понимал, что если вытряхнуть парня из этих напоминающих палатку штанов, он увидит прямые длинные ноги, красивые бедра и крепкий зад. Он смотрел, как тот сосредоточенно хмурится, сводя ровные темные брови, неосознанно складывает губы бантиком и покусывает кончик карандаша; невозможно было вообразить картины более невинной и целомудренной, чем эта, но не отпускающее возбуждение при каждом новом взгляде буквально ошпаривало. Он поймал себя на смутном, но все ярче проявляющемся желании накрыть собственный член ладонью — прямо здесь, на диване, не сходя со своего места, чтобы Авель сидел там, где сидит, думал над записями и не обращал внимания. Интересно, как часто дрочил Авель? Джек не мог вспомнить, слышал ли когда-нибудь подозрительные шорохи или специфичные звуки из спальни, да и характерных засохших пятен на простынях, что они носили стирать на озеро, он не замечал. А ведь юному и здоровому молодому мужчине было положено делать это едва ли не каждый день… О ком он думает, когда трогает себя? О девушках или парнях? О ком-то конкретном? О какой-нибудь зифской девице, которая ходит к нему на свидания в горы? Последнее было маловероятно: встречайся Авель с девушкой, обиженная Кабра уже растрепала бы это в порыве гнева. Может, стоило спросить прямо? Джек снова сдержал себя: слишком смелым становился его разум от совместного действия вина, Габи и близости юного, в странном смысле привлекательного юноши. — Ты так и не ответил, есть ли у тебя девушка, — начал он издалека. Авель поднял голову от тетради, взглянул недоумевающе и помотал головой. Так, значит, некому было дарить дикие цветы с незнакомым названием. — Хотел бы найти себе подругу? Авель снова замер, задумавшись, и пару секунд спустя неопределенно пожал плечами. Разговор не клеился, и придумать, с какой стороны подобраться к такому волнующему вопросу, Джек не мог. Он напомнил себе, что оба они — взрослые люди, которым нечего стесняться. — У тебя были отношения? — спросил он. Кажется, подобный допрос Авеля смутил: дописав еще пару строк, тот закрыл тетрадь, заложив карандаш внутрь, и поднялся. Но реплику он услышал и даже соизволил отреагировать: сперва наклонил голову, будто раздумывая над ответом, затем медленно кивнул. Как это трактовать, Джек не представлял; к счастью, ему дали разрешение читать дневники, а уж там, если повезет, найдутся подробности. И все же сейчас он хотел узнать не это, и возможность уходила вместе с Авелем. — Как ты тогда справляешься с организмом? В постельном смысле? — решился он спросить тому в спину. Авель обернулся. Вновь наклонил голову так, что распущенные дреды мазнули по плечу. Улыбнулся как-то особенно лукаво, повел плечом и неопределенно покрутил кистью, прежде чем окончательно скрыться. Джек медленно выдохнул, повторяя про себя, что ничего из ряда вон выходящего не произошло, что Авель просто ответил на прямой вопрос — как умел. В сознании сейчас говорил не здравый смысл, а приправленное алкоголем возбуждение, и только из-за них он ощущал себя так, словно готов был кончить от одного вида застенчивого, чуть порозовевшего юноши, обтирающего плечом дверной косяк. Нервное, нездоровое состояние не давало заснуть несколько долгих часов. По ночам начало холодать, но сегодня Джеку казалось, что воздух вокруг стал душным и липким, как в середине лета. Короткая дрочка в туалете не принесла желанного облегчения, он ворочался, сбросив тонкую простыню, и неубедительно пытался выгнать из головы заманчивые образы. Руки Габриэля под рубашкой Дани, горячее дыхание у собственного уха, жилистый тонкий Авель, до которого полшага; изогнутые, как лук, потемневшие приоткрытые губы, уже непонятно, чьи, ключицы в вырезе майки, и снова руки, сжимающие карандаш, сжимающие винтовку, руки на его плечах, руки на его коленях… В конце концов, не выдержав, он поднялся, натянул штаны и направился на крыльцо, надеясь освежить голову. По дороге заглянул к Авелю: тот спал на животе, обняв подушку, до талии прикрытый простыней. Понимая, что это не поможет выбросить из головы искушающие образы, а лишь прибавит еще один, он развернулся и тихо вышел. Осенний ночной холодок забрался под футболку и запутался в волосах. Джек глубоко вдохнул, по спине побежали мурашки. В голове не слишком прояснилось, но образы постепенно таяли. Он потянулся, привычно оглядел уснувший Зиф без единого горящего окна. У Габриэля и Дани тоже было темно, а вот звука отъезжающего джипа Джек не слышал — похоже, гости остались ночевать. Он уже хотел возвратиться в надежде на крепкий сон со второй попытки, как в доме напротив скрипнула дверь, слишком громко в окружающей тишине, и на пороге возникла знакомая до последнего изгиба фигура. Габи двигался мягче, чем всегда, слегка пошатываясь и виляя бедрами сильнее обычного. Он задержался у крыльца, зашел за дом и пропал в тени, а через пару мгновений выдал свое местоположение огоньком сигареты. Джек не понимал, что делает с ним уже один только вид этого странного распущенного мужчины в пределах досягаемости. Опьянение, развеянное на слабом ночном ветерке, захлестнуло с новой силой, лишая возможности мыслить здраво. В десяток шагов он пересек улицу, скользнул в соседскую калитку и, в считанные секунды оказавшись рядом с Габриэлем, прижал его к шершавой бетонной стене гаража. — Неосторожный, — шепнул он, одурманенно улыбаясь в считанных сантиметрах от чужого рта, явственно припухшего и покрасневшего, словно уже зацелованного до него. — Будь я снайпером, уже снял бы. Габриэль с коротким томным стоном выдохнул горький дым, пьянящий сильнее гранатового вина, прямо ему в губы. — Я так долго добивался, чтобы ты снял меня, а надо было всего лишь покурить в темноте? — Он хихикнул, раздавил окурок голыми пальцами, отбросил в сторону и за ворот майки притянул Джека к себе. — Иди сюда… Джек прижался грудью к его груди, обнаженной и почти безволосой, толкнулся бедрами в бедра, с восторгом ощутив его стояк под мягкими тонкими штанами. Возбуждение, столь тщательно сдерживаемое рамками приличия и морали, нахлынуло волной, словно из разрушенной дамбы. — А как же Дани? — теперь Джек шептал Габриэлю в рот, едва касаясь губами губ, и короткими быстрыми толчками притирался пахом к паху, едва сдерживаясь, чтобы не стонать на каждом выдохе. — Размажет меня по этой же стенке, если узнает? — А мы ему не скажем, — Габриэль улыбнулся на сей раз особенно игриво и обхватил ладонями его зад, направляя толчки. Джек задрожал от восторга и хлынувшего в кровь адреналина: в считанных метрах от них за стенкой спали несколько ничего не подозревающих человек, будить которых было нельзя, и от этого возбуждение обжигало только сильнее. Габриэль меж тем развернулся к стене и оперся о нее, приглашающе выставив зад. Предлагать дважды не было нужды: Джек сдернул его штаны до колен, обхватил обеими ладонями крепкие ягодицы, сжал несколько раз и толкнулся пальцами между ними. — Не… не нужно, — сладко выдохнул Габриэль, запрокинув голову, но Джек уже и сам нащупал влажное, растянутое, готовое, будто тот каких-то несколько минут назад подставлялся другому. От этого грязного, пошлого осознания он едва не кончил на месте; торопливо спустив штаны вместе с бельем, прижался бедрами к бедрам, толкнулся вперед, примериваясь… Габриэль слишком громко ахнул в ответ на проникновение, и Джек подавился воздухом, крупно дрожа от уже забытого ощущения нежных, горячих тисков. Перехватив того одной рукой через грудь, второй он сжал бедро, вышел, толкнулся еще и еще, пытаясь продлить накатывающее удовольствие и стискивая зубы, чтобы не застонать в полный голос. В какой-то момент он зажмурился, теряясь в ощущениях; Габриэль ахнул чуть громче, выгибаясь, он открыл глаза… …и заметил боковым зрением огонек зажигалки. — Оу, — с неубедительным испугом выдохнул Габриэль, даже не думая отстраняться. Джек застыл. В каком-то шаге от них лицо Дани, освещенное лишь тусклыми красными отблесками, казалось нечеловеческим, а глаза сверкали совершенно по-волчьи. Он тоже не двигался с места, лишь выдыхал дым маленькими облачками, и смотрел, не моргая; не пошатнулся и тогда, когда резво повернувшийся Габриэль схватил его за ремень, притянул ближе и полез в штаны, а затем наклонился — и все это время продолжая насаживаться задом на член Джека. Это был самый сюрреалистический опыт, что пришлось испытывать, несмотря даже на то, что когда-то Джек делал на закрытых вечеринках в Шайло: неподвижный, молча курящий Дани, не шевельнувший ни мускулом на лице, извивающийся и дрожащий Габриэль, собственные руки на его заднице и короткие, почти инстинктивные толчки бедер. Он смотрел в потемневшие глаза Дани, не зная, как будет делать это завтра и дальше, на работе; хотел быстрее кончить, но от волнения никак не мог уловить потерянную волну; вбивался в зад Габриэля, балансируя на мучительной грани, где не хватало чего-то еще, совсем небольшого, что подтолкнуло бы за край. Дани щелчком отбросил окурок в сторону и опустил руку на голову Габи, надавливая, а второй скользнул по спине. Тот выгнулся и глухо застонал, двинул бедрами, и Джек, повинуясь наитию, повел ладонь выше, к пояснице, навстречу руке Дани. Тот наклонил голову, глядя исподлобья, и обхватил его за так беспечно предложенное запястье. Джек вздрогнул, когда кажущиеся железными пальцами сомкнулись, как кандалы, и не успел отреагировать, когда Дани дернул его на себя, впился пальцами второй руки в затылок, сжимая и оттягивая отросшие волосы, и не поцеловал — укусил за губу. Джек застонал ему в рот, содрогнувшись от сладко-болезненного напряжения, стиснувшего все тело. Он позорно сбежал домой, едва успев натянуть штаны, все еще ощущая между лопаток пристальный взгляд, прожигающий насквозь. Его колотило от остатков удовольствия и от волнения после пережитого, и он даже думал, что теперь не сможет уснуть весь остаток ночи, однако отключился, как только адреналин в жилах иссяк. …И снова он был у шершавой стены гаража, и снова вжимал в нее горячее, дрожащее от возбуждения тело. Целовал покрасневший кукольный рот и вылизывал ключицы, мял крепкие небольшие ягодицы и стискивал пальцами нежную кожу на талии, оставляя следы. Снова вталкивался по скользкому в горячий растянутый зад и глушил рваные стоны на выдохе. Касался зубами плеча в подобии укуса, хватал за темные косы, оттягивал голову назад, открывая для поцелуев шею, ловил губами беззвучные рваные выдохи… Он проснулся снова возбужденным и задыхающимся и долго смотрел в потолок, не в силах подумать о чем-то другом и выбросить сон из головы. Авель у стены гаража, обнаженный, горячий и жаждущий любви, стоял перед глазами как наяву. Мучительно застонав, Джек зажал локтем рот, и, сгорая от стыда за самого себя, накрыл член ладонью.