Пастух

Утренняя головная боль, показавшаяся давно знакомой, не так сильно беспокоила Джека, как зудящее в районе солнечного сплетения непроходящее чувство вины. При одной мысли о вчерашней ночи он начинал чувствовать легкую тошноту, пытаясь представить, как теперь следует вести себя с Дани. Пускай Габриэль и намекал на близость задолго до вчерашнего праздника, но именно он, Джек, не удержав член в штанах, смел все барьеры и перешел границу ни к чему не обязывающего флирта. Но гораздо сильнее сознание тревожило иное: из головы не шел утренний образ из сна, после которого было мучительно стыдно еще и перед ничего не подозревающим Авелем. Тот по обыкновению прошел утром из своей спальни на кухню, на ходу натягивая майку, а Джек, словно пребывая под чарами или в дурмане, вместо нескладных конечностей в мешковатой одежде увидел стройные бока, которые сжимал во сне, и жилистые руки, которые как наяву хватались за шершавый бетон... Эти огромные штаны норовили свалиться с бедер, и он сглотнул, некстати вспомнив про возможное отсутствие под ними белья. В одну ночь Авель из нелепого недоразумения превратился в искушение, и с этим предстояло как-то жить. Если, конечно, жизнь его не оборвется при следующей же встрече с Дани. Он знал по опыту, что способен был в одно мгновение сломать собственную жизнь, но если прежде это бывало проделано для якобы благих целей, то ради сиюминутного сомнительного удовольствия... Размышляя о собственном недальновидном выборе, Джек осторожно вошел в кухню. Авель не заметил его внутренних мук, так как стоял спиной к нему, рядом с букетом незнакомых цветов на столе, нетипично аккуратно подвязывая косы. Заслышав шаги, он с застенчивой улыбкой обернулся, демонстрируя вплетенный в волосы на виске цветок. В первые мгновения тот показался чужеродным, но чем дольше Джек смотрел, тем очевиднее становилось сходство Авеля с любителем ярких украшений Габи. Он представил парнишку с браслетами на запястьях, разноцветными бусинами в дредах и с ярким шелковым тюрбаном вместо простой черной тряпки; образ вышел таким органичным, что Габриэля с его напускным кокетством с легкостью перещеголял бы. — Красиво, — наконец опомнившись, одобрил Джек сиплым после сна голосом. — Что за повод? Это в честь праздника? Или ты послушался меня и наконец собрался на свидание? Авель загадочно блеснул глазами, но дважды покачал головой, еще немного покрутился, определенно красуясь, застенчиво поправил цветок и склонился над тетрадкой. Джек приблизился к нему сбоку, чтоб заглянуть через плечо. Подойти со спины, пусть тот уже и не высказывал опасений, он не решился: подкинутая воображением картина такого же приближения с другой целью была слишком свежа в памяти. «Габи говорит, что мужчинам саарим не зазорно украшать себя, — написал Авель. — Я не знаю других саари, кроме него. Мамы не стало, когда я был еще ребенком, но я помню, как она носила цветы в волосах, и потому решил попробовать так же. Кроме того, мне просто нравятся шошаним». — Что за шошаним? — пробормотал Джек, пытаясь скорее отвлечь себя сменой темы, нежели действительно интересуясь флорой Зифа. — «Шестерка»? «Шестоцвет»? Как это перевести? «Я слышал, что у вас этим словом называют розы», — нацарапал Авель и, убедившись, что Джек прочитал, забрал тетрадь с собой к плите. Распахнутые бутоны, однако, ничем не напоминали розы, а принадлежали скорее каким-то дикорастущим родственникам лилий, цветущим позже всех других цветов. Идеальное растение для Зифа, где даже природа играла по собственным правилам. Задумавшись, он не сразу заметил, что Авель машет ему рукой, одновременно что-то строча. «У нас заканчивается батата, — прочел он, приблизившись. — Сходи, докупи ее, пожалуйста». Джек заглянул в стоящий в раковине пакет: в самом деле, он был почти пуст, не считая пары неприглядных мелких клубней и горсти земли. — Почему ты зовешь батат бататой? — задал он вопрос, мучивший уже пару месяцев. Авель взглянул на него как на спросившего несусветную глупость. «Потому что она так называется, — нацарапал он и сунул страницу Джеку под нос. — Ба-та-та». — Может, мы теперь еще и банан начнем звать бананой? — фыркнул тот, заставив его закатить глаза. — Имей совесть не смеяться, я и так постоянно говорю на твоем языке, так что имею право называть батат как хочу. Авель фыркнул, ткнул концом карандаша Джеку в грудь, затем в сторону шкафчика с крупами, а сам вновь принялся строчить. «Ты постоянно переходишь на гелвуйский, когда говоришь с соседями. Конечно, я думаю и пишу на гефском, но уже пятый год живу формально на территории Гильбоа, так что сносно понимаю и могу общаться». — А почему тогда не сказал об этом мне? — раздосадовано спросил Джек на привычном языке. «Мне приятно слышать родную речь», — дописал Авель, улыбнулся и снова кокетливо поправил цветок в волосах. Похоже, он пытался перенять у Габриэля не только любовь к украшениям, но и повадки, а теперь отрабатывал их эффективность на Джеке. Получалось все так же неумело и нарочито, как и месяцем ранее, что забавляло, но вместе с тем казалось даже трогательным. Перед тем, как уйти, Авель настрочил целый список покупок, каждый пункт в котором сопроводил комментарием столь длинным, словно Джек был маленьким ребенком. Тот хотел было возмутиться, но не удержался от смеха, увидев, что список венчает надпись «батата» с трижды подчеркнутым окончанием. — А если куплю батат, ты меня из дома выгонишь? — пошутил он, рассмешив и Авеля тоже. Попытку вручить вместе со списком деньги Джек непререкаемым жестом пресек, ворча, что он не приживалка и сам способен заплатить за еду. Лицо парня стало немного скептическим, но, подумав, он все же кивнул. Как будто Джек не ходил уже в лавку на прошлой неделе и не доказал, что может покупать овощи экономно. Да, в прошлый раз вместо свеклы ему продали красный лук, коего у недобросовестного продавца оказалось в избытке, но ведь тот лук стал неплохой основой для яичницы... Лавка на колесах, где бойкий пухлый мужчина с назойливо-громким голосом торговал сезонными овощами и фруктами, приезжала в Зиф после двух пополудни, сторговав часть товара в соседних деревнях, но ждать ее было принято заранее, предварительно заняв очередь. Так что впереди ждал час отчаянной скуки, скрашенный подслушанными беседами соседей, но это была небольшая плата за отсутствие необходимости тащиться в магазин на гору, где те же дары природы, но уже изрядно повядшие, продавали в полтора, если не два раза дороже. Выйдя на дорогу, он увидел стремительно приближающуюся Кабру, у которой, похоже, уже закончились занятия в школе. Настроение девочки было хорошим, шла она вприпрыжку, отчего шапка буйных мелких кудрей подскакивала с каждым шагом, усиливая пружинистый эффект. Заметив Джека, она сперва сникла, а затем почти перешла на бег и остановилась в паре шагов от него, уперев руки в бока. — Ты, подобрашка, — начала она, вновь вложив в прозвище изрядную долю обиды и гнева. — Зачем ты влюбляешь в себя Авеля? Почему он таскает тебе цветы? Ты что, принцесса? — Что, прости? — От неожиданных обвинений Джек оторопел. Совершенно точно он не делал ничего для достижения предполагаемой ею цели, наоборот, старался поддерживать с Авелем дружелюбный нейтралитет. — Ты что-то придумываешь. — Я? Придумываю? — Кабра сердито шмыгнула носом. — Да он даже в башку себе цветок воткнул! Раньше никогда не красовался, никогда! — Может, оно само выросло, — попытался свести все в шутку Джек. — Из скопившейся в волосах земли и случайно попавшей туда семечки. Кабру этот ответ, однако, не утешил, а только сильнее разозлил. — На себя посмотри, принцесса облезлая! — она сжала руки в кулаки, грозно сдвинув брови. — Он тебя спас, вылечил, а ты его обижаешь! Нашелся тут!.. Столичный!.. — Кабра! — громким предупредительным выстрелом раздалось от двери, и во дворе показалась Авива, вытирающая руки маленьким полотенцем. — Хватит приставать к людям, иди домой. — Ну мам! — возмущенно воскликнула девочка. — Он Авеля обижает! — Не говори глупостей, — та кивнула головой в сторону дома. — Заходи, обедай и за уроки, чтобы не сидеть до ночи. Обиженно прошипев еще раз себе под нос «Принцесса…», Кабра сердито фыркнула и влетела в калитку, хлопнув ею так, что вздрогнул весь забор. Следом грохнула входная дверь, и Авива с немного укоризненной улыбкой покачала головой. — Не обращай внимания, Джек. Наверное, поссорилась с кем-то в школе, а ты попался под горячую руку. В лавку идешь? — уточнила она, заметив в его руках сумку. — Подожди секунду, я с тобой. Она действительно появилась через считанные секунды, уже без фартука, но с сумкой на плече. — Ей полезно будет остыть в одиночестве. Если буду дома, только сильнее ее разозлю, — пояснила она. — Ребенок… Придумала себе влюбленность, оттуда все выходки. — Выходки? — переспросил Джек. — О-о, — с мягкой улыбкой ответила Авива. — В начале лета она целый месяц вставала на рассвете, чтобы проводить бедного Авеля на пастбище. Ей, правда, быстро надоело. Любовь любовью, а по утрам спать приятнее. Потом начала бросаться на всех, кого сочла соперниками. Ты еще легко отделался. Джек хмыкнул. — А кому повезло меньше? — Однажды она навязалась к Авелю в гости и встретила там Габи, — рассмеялась Авива. — А как Габи себя ведет, ты представляешь… Джеку несложно было вообразить, что и к одинокому Авелю тот тоже приставал с непристойностями; как на это могла отреагировать влюбленная девочка-подросток, оставалось только догадываться. — Ребенок гонял Габи веником по всей улице, — усмехнувшись, продолжила она. — Бегала за ним и кричала, что он подлый и наглый тип. Если бы я не смотрела, она бы говорила по-другому. Но Габи все равно верещал громче нее, что слишком стар для погони, что он сейчас развалится, просил Дани о помощи… — И что Дани? — настороженно улыбнулся Джек. — Спросил, что случилось и за что она его хочет отделать. Кабра ему выдала — Габи моего парня отбивает. Дани только рассмеялся и говорит — а, ну тогда давай, верши правосудие. Потом стоял, смеялся, болел за нее. Габи так громко кричал, что он предатель — наверное, весь город слышал. Джек вздохнул, отсмеявшись. Отношения в этой странной паре окончательно переставали поддаваться пониманию. — Странные они, — повторил он вслух. — Дани и Габриэль. — Все уже привыкли, — махнула рукой Авива, — и всем все равно. Они безвредные, никому не мешают. Дани так вообще с золотыми руками, чинит все, что можно починить, помогает бескорыстно. Его за это любят. Габриэль — ходячий цирк с фейерверками. А как они живут, это уже их дело. Она говорила мирным, будничным тоном, полным доброжелательного равнодушия к чужой личной жизни, и оттого Джек, привыкший прятать интимное в самые дальние уголки самых темных чуланов, укрывая от обыска и изъятия, ощущал, как еще одна башня начинает рушиться в его когда-то непробиваемой стене привычного мироустройства. Его всегда учили выставлять напоказ только то, что помогало составить хорошее впечатление и нравилось общественности. Представить, к примеру, как Мишель на людях лупит Пола Эша полотенцем, он не мог — такое случалось разве что в крохотных закрытых ото всех компаниях в далекой юности. На этом фоне Дани, Габриэль и отношение других людей к ним казались чем-то чуждым и трудноусваиваемым. Невольно вспомнились слова отца о «дерзкой женщине», к которой он ездил, прикрываясь паломничествами. Если это был не предсмертный бред, значит, и у отца было то самое, личное, что он также прятал ото всех, и в первую очередь — от самых близких. Джек с усилием отогнал эту мысль, способную повлечь за собой тяжелые для рассудка минуты. Дойдя до развилки, где одна из дорог вела в центр города, Авива вдруг подхватила Джека за локоть и потянула в сторону фермы: — Идем, заглянем на минутку к Мири в булочную. — А мы не опоздаем? — засомневался Джек. Каждая минута промедления сейчас могла обернуться десятком лишних минут в очереди, и даже в компании Авивы это время казалось бесконечным. — Идем, — настойчиво повторила она. — Мири обещала сегодня напечь в честь праздника булочек с гранатовым джемом. Их просто нельзя пропустить! Сопротивляться такому предложению не сил не нашлось, и Джек послушно пошел за соседкой, мысленно прикидывая, сколько из взятых денег может спустить на выпечку («Прокутить», — ехидно подсказал внутренний голос). Выходило, что средств при нем было впритык, но хватало. В пекарне снова транслировали гефские новости, но дамского клуба перед телевизором не намечалось: собрание, похоже, было перенесено к месту ожидания овощной лавки. Пока Авива с Мири вышли за обещанными булочками, Джек уставился на экран, внимательно слушая новости. Вслед за премьером Малликом, который на этот раз для разнообразия не снимал министров с их постов, а вручал ключи от квартир офицерским семьям, на экране появился замначальника гефской госбезопасности, сообщивший об урегулировании напряженной обстановки на юге с боевиками. Джек нахмурился, припоминая имя: Асаф… Розенберг? Он помнил это жесткое угловатое лицо с внимательными серыми глазами: Розенберг еще недавно был простым офицером разведки, но карьеру сделал блестящую, что прибавило ему седины в волосах и щетине, но это — Джек мог признать без задней мысли — ему только шло. Розенберга сменило еще одно знакомое лицо: генерал Арвади с докладом о примирении с Гильбоа. — Гляди-ка, хабибти, ты как в воду глядела, — усмехнулась Мири, ставя на прилавок пакет булочек для Джека. — Пролез без мыла в министры. — Кто бы сомневался, — Авива обернулась к Джеку: — Смотри, сейчас опять будет рассказывать свою любимую сказочку. Арвади с бесстрастным лицом вещал о давно назревшей необходимости мира. Тщательно отмеряя каждое слово, рассказывал, как обе страны устали от войн, сколько потерь понесли, сколько ресурсов истратили… — А три месяца назад с такой же уверенностью заявлял, что Гефу суждено победить раз и навсегда, — скривила губы Мири. — Вот она — машина пропаганды. — Страшной участи не избежала и моя семья, — продолжал меж тем Арвади. — Несколько лет назад в наступлении в долине Цевоим я потерял родного брата. После смерти родителей Джибриль остался для меня единственным родным человеком, но война безжалостно забрала и его. Справа от него на экране возникло фото мальчишки лет пятнадцати. Крупные кольца темных кудрей, восторженные круглые глаза, легкая, немного смущенная улыбка — портрет дышал юностью и жизнелюбием, неудивительно, что генерал использовал его, чтоб иллюстрировать потери в войне. Джибрилю Арвади хотелось сочувствовать. Джек машинально отметил знакомый разлет бровей, разрез глаз и форму рта: этот мальчик тоже был из саарим. — Какой хорошенький, — вздохнула Мири, подперев рукой подбородок. — Был. На нашего пастушка похож. — Да, все саарцы друг на друга похожи, — вырвалось у Джека. — Тот же Габи. — Да и по этой змее видно, что он тоже из них, — подтвердила, вглядевшись, Авива. — Хабибти, помнишь, как он хотел отрезать кусок от юга на том основании, что это когда-то были земли Саара? — В этом весь Арвади, — кивнула Мири. — Всегда прикрывается или корнями, или мертвыми родственниками. Когда они попрощались с Мири и вернулись на изначальный маршрут, Джек, выждав немного, наконец спросил: — Получается, Авель из таких же солдат, как я, только из Гефа? Авива повернулась к нему, вопросительно приподняв бровь. — Я бы спросил у него самого, но он ленится много писать о себе, я пробовал, — пояснил он. — Разрешил читать дневники, но мне кажется, это как-то... неэтично. Лицо Авивы заметно смягчилось. — Я не знаю, откуда он пришел, но это и не важно, у нас не принято лезть с такими вопросами, — начала она. — Я тогда работала в мэрии, и Шимми определил его ко мне, как к самой сердобольной, как он сказал. На беднягу было жалко смотреть: тощий, бледный, забитый, на лице одни глаза, шарахался ото всех, как маленький зверек. Не давал никому к себе прикоснуться. Весь в ранах, неглубоких, к счастью, но обрабатывал только сам. Она замолкла, завидев на площади у мэрии еще небольшую, но все растущую очередь, и потащила Джека туда за локоть: не в конец, как он предполагал, а в середину, к знакомой ему по «клубу» женщине с резким акцентом. — Чем дольше живешь здесь, тем больше хороших знакомых, которые займут очередь еще и тебе, — хитро шепнула она Джеку на ухо и продолжила уже обычным голосом: — Потом, конечно, он начал понемногу оттаивать. Кабра дала ему одну из своих тетрадей и карандаш, чтобы он мог общаться… — Он уже был немым? — уточнил Джек. — Уже тогда, да, — ответила Авива. — Я много раз пыталась его разговорить, но безуспешно. Не мог назвать даже своего имени. Несколько месяцев я его так и звала найденышем. Зато Кабра была счастлива, всем рассказывала, что на него наложила заклятье злая колдунья. — Он кричит по ночам, — пробормотал Джек, понизив голос: сам он на месте Авеля не хотел бы, чтобы такую личную информацию озвучивали в толпе. — И тогда тоже кричал, — кивнула она. — А как проснется, не может выдавить ни звука. Бедный ребенок. И постоянно, чуть что, замыкался в себе и отказывался общаться. — Он и сейчас так делает, — невесело усмехнулся Джек. Их беседу прервало рычание мотора. Очередь, рассыпавшаяся было, начала выстраиваться заново, и пришлось потесниться в сторону. Торговец спешно распахивал двери кузова и откидывал полог, прячущий фрукты и овощи от солнца. Джек предусмотрительно отвернулся, чтобы не смотреть внутрь, в пугающую темноту, где прятались его кошмары. — Хуже всего было, что он не мог ничего есть, — продолжила рассказ Авива. — Желудок ничего не принимал. Едва удавалось впихнуть в него пару ложек, как его сразу тошнило. Хотя у нас тогда и есть особо нечего было, одни только… — Цуккини, — догадался Джек. — Верно, — мягко кивнула та. — В тот год их было некуда девать, тем и питались. Как догадался? — Он сейчас ест любую дрянь, но их не переваривает, — ответил Джек. Чем быстрее продвигалась очередь, тем ближе становился темный зев грузовика. Возможно, темным он казался только Джеку, но смотреть прямо он опасался: сперва старательно отводил взгляд в сторону соседних домов, затем, когда Авива осторожно тронула его за локоть, достал список и принялся его внимательно изучать. Он концентрировался, дыша на счет, стискивал челюсти, думая о цуккини, о незнакомых красных «шошаним», о гранатовых булочках в пакете, об Авеле с цветком в волосах… Когда подошла его очередь, Джек ощутил, как быстро заколотилось сердце и пересохло во рту; он охрипшим голосом зачитывал список с листа, не поднимая глаз, постарался быстро улыбнуться, передавая деньги почти не дрожащей рукой, и уверенным шагом отошел в сторону, прежде чем расслабить плечи, судорожно выдыхая. На обратном пути Авива вновь тронула его за локоть. — Ты весь побледнел. Что-то случилось? Джек остановился и опустил голову. Сердце перестало колотиться как сумасшедшее, и голова оставалась почти ясной, но это стоило слишком больших усилий, и теперь он не был уверен, что сможет выдержать разговор. — Нас везли на казнь в кузове такого же грузовика, — прошептал он. — Полумертвых, кто как-то сумел выжить на Шунемском перевале. Там были мои парни… Еще недавно мы все сидели в кафе в увольнительной, ели лоф, трепались, в чьем городе его готовят правильнее. И вот мы в грузовике, и боевик ломает моему капралу челюсть, потому что тот слишком долго бредит. Ломает мои ребра за то, что посмел вступиться. Потом перерезает горло королю. Он невидяще уставился на пыльную дорогу под ногами, судорожно сжимая пальцами ручки сумки, и не сразу ощутил мягкое прикосновение к плечу. — Бедный ребенок, — с каким-то непостижимым материнским теплом и участием произнесла Авива и обняла, мягко обхватив руками за спину. — Бедный найденыш. Джек стоял еще какое-то время, не выпуская сумку и не пытаясь обнять ее в ответ, затем осторожно выпутался из объятий, понимая: еще немного, и он истерически разрыдается на ее плече прямо посреди улицы. — Спасибо, — шепнул он, старательно не давая голосу дрожать.

***

Джек ретировался чуть более торопливо, чем следовало по правилам приличия: не хватало еще распустить сопли на глазах у Авивы и других соседей, выпустить наружу столь ненавистную внутреннюю слабость, усугубив эту унизительную жалость, в которой где-то в глубине души он так отчаянно нуждался. Случайно открыться Авелю, не способному и не стремящемуся разболтать — это одно; уронить себя в глазах всех окружающих — совсем другое. Злость на себя эффективно выжигала из мыслей тревогу и панику, и к моменту возвращения домой Джек уже не испытывал противного ощущения беспомощности и дурноты. Он невольно сравнил себя с Авелем и усмехнулся, что тактика побега от неудобных ситуаций иногда действительно облегчает жизнь. Стало интересно, как справлялся с эмоциями Авель. Тоже заменял их гневом или погружался полностью и только потом успокаивался? Вряд ли он станет рассказывать о таком... Джек мысленно хлопнул себя по лбу, поняв, что вновь упускает лежащий на поверхности ответ: дневники. У Авеля были его дневники, в которых он наверняка говорил сам с собой не только о философии войны и мира. Захотелось схватить их прямо сейчас, пользуясь разрешением; история, рассказанная Авивой, это желание только усилила. Но бросить сумки с покупками он не мог, боясь, что забудет о них вовсе, зарывшись в гору тетрадей. Оставив булочки на кухонном столе и выгрузив «батат раздора» в раковину вместе с луком и морковью, Джек открыл холодильник, и в ту же секунду оттуда потянуло так и не выветрившейся гнильцой. Он торопливо захлопнул дверцу: сейчас его не способной рационально мыслить голове не хватало только второго за день триггера. Оставшиеся овощи могли полежать рядом, пока он не придумает, что делать с треклятой вонью. Впрочем, если за прошедшие пару месяцев он не смог найти решение, кроме как реже соваться туда и зажимать при этом нос, то глупо было надеяться, что проблема неожиданно решится сама собой. Он мог, конечно, пойти к Авиве и узнать у нее, нет ли других средств избавиться от гнилого запаха, кроме как не оправдавший себя чистящий порошок, но после недавней беседы признаваться ей еще и в бытовой беспомощности отчаянно не хотелось. Походив по кухне в раздумьях, он снова разозлился, ругая себя, что не может решить даже такую элементарную проблему. Все годы обучения в кадетской школе, боевая подготовка, офицерский курс, многочасовые занятия с преподавателями во дворце, военная служба и работа в министерстве информации — абсолютно ничто из прошлого не помогало отмыть чертов холодильник от проклятой вони. Он раздраженно выдохнул и замер на месте, уперев руки в бока. Не более часа назад Авива расхваливала Дани как мастера на все руки, способного починить что угодно. Джек несколько раз и сам наблюдал, как тот не иначе как магически оживляет пыльные, заржавевшие и поломанные, казалось бы, навсегда механизмы. У такого находчивого парня мог быть припасен в рукаве козырь и на этот случай. Оставалось только как-то преодолеть смущение после событий вчерашней ночи. С другой стороны, раз их с Габриэлем странные отношения позволяют случайный пьяный секс с соседом, можно просто не заговаривать об этом и делать вид, что ничего особенного не произошло. Из приоткрытых дверей гаража раздавался звонкий и ритмичный металлический лязг, словно кто-то стучал чем-то тяжелым по алюминиевой посудине. Дани сидел у раскрытого автомобильного кузова полубоком к двери, и в руках у него действительно был молоток. С недобрым и острым взглядом это сочеталось неожиданно пугающе, придавая ему немного сумасшедший вид. Лежащие у его ног ножницы по металлу и жестяные обрезки только усугубляли впечатление. Джек отстраненно обрадовался, что не пришлось идти искать его на ферме, не желая терять время, хотя прогулка могла помочь успокоиться и выветрить из головы никак не отпускающую тревогу. — Ну? — буркнул Дани вместо приветствия, покосившись на Джека. Под тонкой футболкой было заметно, что он снова напряжен, будто струна, как и тогда, в первый день знакомства. — Нужна твоя помощь, — коротко ответил Джек. — С холодильником. — Что, дверь не можешь открыть? — скривил тот губы. — Или колечко под низ закатилось, надо достать? Джек сжал зубы, но промолчал. Впервые на его памяти Дани перешел на подколки с явным желанием задеть, еще и намекая на происхождение. — Посоветоваться надо, — глубоко вдохнув, спокойным голосом произнес Джек. И добавил: — Пожалуйста. Тот поднялся, вытер руки о штаны и вышел из гаража, едва не задев его плечом. От Джека, впрочем, не укрылось, что и молоток, и ножницы, и мусор так и остались лежать на полу, будто забыв о собственной привычке сразу возвращать все на свои места, что показалось плохим знаком. Впрочем, это было не его, Джека, дело: он сам справлялся со своими тараканами в голове и оставлял то же самое право другим людям. Проходя мимо дома, он оглянулся и прислушался: ни звука, даже еле слышного, оттуда не доносилось. Причина дурного настроения Дани стала очевидна. — Уехали? — на всякий случай уточнил Джек. — А ты видел в гараже их машину? — бросил тот через плечо. Ему показалось странным, что Дани не уехал с остальными — ни в прошлый раз, ни теперь. Правой рукой тот управлялся так же ловко, как левой, и не похоже было, что старая травма как-то повлияла на функциональность тела. На секунду он задумался, с кем именно воевала эта группа зифцев. Розенберг убедительно сообщал, что проблемы с боевиками на территории Гефа урегулированы. Скрывал ли что-то? Или говорил правду, а остатки боевиков вроде вчерашней компании теперь промышляли в Гильбоа? Джек пообещал себе разузнать это при первой возможности. Ради такой информации можно было даже во второй раз переспать с Габриэлем в надежде, что в постели тот разговорчивее обычного. Дани прошел на кухню, все так же молча распахнул холодильник и в следующий миг так же резко захлопнул дверцу, с отвращением на лице резко выпрямившись. — Черт, — выплюнул он, распахивая окно. — Ты его мыть пробовал? — Шутишь? — Джек дернул уголком рта, снова начиная раздражаться оттого, что его держат за идиота. — Три раза выскреб с чистящим средством, едва не сдох от удушья. Было бы так просто, я бы тебя не звал. Дани бросил на него недоверчивый взгляд. — Уксусом не пробовал? — спросил он чуть тише. — Несет так, будто вы в морозилке труп прятали. — Труп я бы заметил, — скривился Джек. — Только разные объедки. — Нет, парень, — Дани снова заглянул в холодильник на полсекунды и, судя по виду, с трудом сдержал рвотный позыв. — Объедки пахнут не так. А в этой штуке когда-то что-то сдохло, я тебе гарантирую. — Бывший сосед Авеля? — Да, задававший слишком много вопросов. — С этим можно что-то сделать? — Проще всего сжечь, — отрезал Дани, скрестив руки на груди. — Тухлятину полностью не отмыть, вонять эта хреновина будет до конца света. — Спасибо, обрадовал, — фыркнул Джек. — И где в этом постапокалипсисе найти новый? — Ну… — тот вздохнул и почесал в затылке. — Да. Доставай оттуда все, потащим на улицу. В четыре руки они освободили холодильник от немногочисленных продуктов, которые Джек аккуратно составил на кухонную столешницу подальше от солнечного света, и выволокли холодильник на улицу, — большей частью на себе, когда выяснили, что колесики на днище от старости и грязи застряли и почти перестали крутиться. — Гробина чертова, — Дани сплюнул и обхватил левой рукой бицепс правой. Джека и самого беспокоило левое плечо, но после каменной плиты в колодце эта нагрузка оказалась пустячной. — Значит, так. Сейчас мы его оставим открытым на пару дней, пока еще тепло и нет дождей, пусть выветрится. Я попробую достать новые уплотнители для дверей, резина хватает запахи сильнее всего. Деньги после отдашь, если найду. Потом еще раз все внутри выскребешь с хлоркой, если вонь останется, подумаем, что можно сделать. В его позе и взгляде уже не читалось плохо скрываемой агрессии, профессиональные задачи вытеснили внешние признаки беспокойства, однако в голосе слышались стальные, совсем как у Авивы, нотки. — Спасибо, — сдержанно улыбнулся Джек, глянув на правую руку, которую тот держал немного на отлете. — Все нормально? — Да, пройдет, — тот махнул левой и снова покосился на холодильник. — Вам придется несколько дней пожить без этого. — Унесу еду к Авиве, — решил Джек и спохватился: — У меня там булочки с гранатовым джемом. Свежие, она хвалила. Будешь? — Не, — отмахнулся тот. — А кофе есть? Напиток этот Авель, очевидно, не пил, потому дома не держал, не нашлось даже остатков в накопленных завалах, а Джек все забывал вписать его в список покупок. Потому он просто покачал головой, разведя руками. — Ладно, сейчас принесу, — Дани кивнул скорее сам себе, чем ему, и быстрым шагом отправился домой. Кофе у него был растворимый, дешевый и крепкий. Он всыпал в кружку три ложки за раз и столько же отмерил Джеку, и даже две ложки сахара не смогли перебить горечь. — Иначе вкуса не почувствуешь, — пояснил он, видя недоумение Джека. Он сел за стол поближе к пакету с выпечкой, покосился на букет, ничего, впрочем, не сказав, и все-таки вытащил одну булочку. — Кошмар как приторно, — заключил он, прожевав, но тем не менее откусил еще. Джек сел напротив, обхватил свою кружку ладонями и взглянул на Дани. Тот заметно расслабился и выглядел почти дружелюбно; глаза, ловя осеннее солнце, играли всеми оттенками синего и снова казались нечеловеческими. — Тебе после твоего мужа что-то может казаться приторным? — полушутя поинтересовался он, и Дани взглянул на него исподлобья странным, нечитаемым взглядом. — Ты хотел что-то сказать о моем муже? — тон его был подозрительно спокойным, но Джек только беспечно хмыкнул: — Да нет, ты и сам все знаешь, наверное. Дани не ответил, жуя булочку, и только медленно кивнул. Он не сводил с Джека глаз, и от этого становилось немного не по себе, хотя опасности от него не исходило. — Просто я как-то не могу себе представить, что нахожусь в таких… — Он осекся. После прошлой ночи эта тема будоражила, и он боялся, что не сумеет удержать язык за зубами и ляпнет что-то лишнее и неуместное. — Но это не мое дело, верно? — Верно, — Дани слова медленно кивнул все с тем же нечитаемым лицом. Джек сглотнул. Казалось, настала пора сменить тему, но он не удержался и добавил: — И как тебе с таким? — Каким — таким? — тот медленно и спокойно отряхнул руки от крошек и обхватил ладонями кружку, отзеркаливая позу Джека. — Ты смотришь на него только с одной грани и думаешь, что видишь насквозь? То лицо, что он показывает тебе — всего лишь одна из форм его... благодушия. А я видел все лица. Он говорил медленно, вкрадчиво, и у Джека от кончиков пальцев вверх по рукам побежали мурашки. В голосе он едва уловимо, на грани слышимости различал глухой предупреждающий рык. — Я видел, как он смеется от счастья, — продолжил Дани, — Видел в трауре. Видел, как он сутками может лежать, думать о чем-то своем и смотреть в никуда. Видел, какой он нежный и заботливый с детьми или животными, как сосредоточен в работе, как плачет, когда ему больно. Всегда беззвучно. Как голыми руками сворачивает шеи. Он замолк, и только сейчас Джек сумел выдохнуть. Он не отдавал себе отчета, что до белых костяшек сжимал остывшую кружку и почти не моргал, глядя Дани в глаза. — Видел его в ярости, — хмыкнул тот, — и знаешь, я раньше думал, что меня уже ничем и никем не напугать. Но когда он злится, мне хочется спрятаться под диван, как кошаку. Естественно, я видел его таким, каким видишь ты, когда он игривый и липнет ко всем, как патока. А еще — нежным и чутким. Легко судить о чужих отношениях по обертке. Но будь добр, не рассказывай нам про нас же. Джек снова сглотнул пересохшим горлом. Торопливо отпил остывающего горького кофе и поднял руку ладонью вверх. — Погоди, ты не так понял, — спешно заверил он. — Я не осуждаю ни его, ни тебя, не пытаюсь задеть. Мне просто интересно, как это у вас работает. Со мной бы такого не вышло. Дани вопросительно приподнял брови и дернул уголком рта в намеке на улыбку. — На твоем месте я бы все его адюльтеры расстреливал на подлете, — добавил Джек. — Из его же винтовки. Теперь на лице Дани прорезалась настоящая ухмылка. Он медленно отставил кружку в сторону, и Джек проследил за ней взглядом. — Давай начнем с того, — одними губами улыбнулся Дани, — что не его, а наши. — Наших? — переспросил он, не поняв сразу, что тот имеет в виду. — В каком смысле? — В таком смысле, что конкретно ты понравился сначала мне. Джек застыл, переваривая сказанное, не в силах пока как-либо ответить или парировать. Дани меж тем молчал и просто смотрел, не отрываясь, лишь чуть наклонил голову, и осеннее солнце отражалось в его глазах голубыми вспышками. Джек не помнил, чтобы раньше видел подобный взгляд — спокойный, заинтересованный, но при этом острый и пронизывающий. Если Габи умел раздевать глазами, то его супруг, похоже, ими же был способен вспарывать кожу и пробираться под нее, в беззащитное нутро. Он подавлял и присваивал, не сходя с места, и от одного такого взгляда хотелось опуститься на колени. Ни один из прошлых партнеров не заставлял Джека так быстро по-настоящему захотеть отдаться. И верный заботливый Стью, и восторженный ласковый Джо, и другие — с ними всеми он оставался ведущим, даже будучи снизу. Но Дани, невысокий и тощий, вызывал непреодолимое желание сдаться без боя. Вызывал. Желание. Джек только сейчас заметил, как быстро стучит сердце, как побежали мурашки по коже и перехватило дыхание. Возбуждение, темное и тягучее, волнами стекало в пах, к твердеющему члену, и он, не помня себя, как и прошлой ночью, протянул Дани руку. И тот, не произнеся больше ни слова, накрыл ее ладонью и сжал. Затем буквально выдернул Джека из-за стола и толкнул к стене, не давая ни секунды, чтобы одуматься, вклиниваясь коленом между бедер, притираясь всем телом. Пригнул его голову, схватив пальцами за затылок, и прижался сухими губами ко рту. Поцелуй был горьким, как дешевый кофе, оставался на языке приторной сладостью гранатового джема. Джек отстраненно подумал, что это лучшее сравнение эмоционального послевкусия этой странной пары — горечь и сладость разом… Сформулировать мысль Дани ему на дал, забравшись рукой под футболку и жадно, требовательно ощупывая бок и грудь. Джек прерывисто выдохнул в поцелуй, впитывая почти забытое ощущение грубоватой, напористой ласки и осознавая, как ему этого не хватало. Не разового быстрого контакта, пусть и приятно было спонтанно нагнуть Габриэля и вставить ему; нет, тело скучало именно по прикосновениям, и теперь Джек не мог сдержать дрожи и рваных стонов, когда Дани, стянув с него майку, стал гладить грудь, спину и бока уже обеими руками, не разрывая поцелуя. У Джека перехватило дыхание, когда тот в несколько быстрых движений расстегнул его брюки, столкнул к коленям вместе с трусами, но не тронул высвободившийся твердый член. Он хотел задрать его футболку в ответ, но тот лишь перехватил его руки в запястьях и после очередного долгого, жадного поцелуя надавил на плечи, без слов заставляя встать на колени. Он сполз на пол, как был, голый, стреноженный, возбужденный; дрожащими пальцами расстегнул ремень, приспустил джинсы, накрыл ладонью твердый член прямо через ткань. Рука переползла на затылок, пальцы зарылись в волосы и сжали, и он понял намек без единого уточнения. Сдернул белье, на секунду прижался к почти безволосому паху, дурея от запахов мыла, соли и мускуса, а затем обхватил губами открытую гладкую головку и почти тотчас же, повинуясь движению руки, подался вперед, открывая рот шире и глубже пропуская член. Справиться с дыханием и расслабить горло он едва успел — слишком давним, почти забытым и в то же время знакомым и комфортным казалось ощущение уверенно скользящей по губам нежной кожи и солоноватый вкус на языке. В ушах звенело, а по телу горячим маслом растекалась похоть. Приноровившись к толчкам, он опустил руку и накрыл собственный ноющий член ладонью; второй погладил Дани по гладкому мускулистому бедру и ягодице, скользнул выше, под майку… Ровная, горячая кожа здесь резко прерывалась грубым рельефом шрамов. Ожоги, осознал он, едва не сбиваясь с ритма, и втянул щеки, отвлекая себя и Дани. Ожоги тянулись наискосок через весь живот и поднимались к груди. Джек не рискнул исследовать дальше и вернул руку на бедро, сжимая и подталкивая. Это казалось диким и в то же время возбуждающим — стоять на коленях перед полностью одетым Дани с его членом во рту, лаская собственный короткими движениями у самой головки. Он вновь балансировал на краю, возбужденный и покорный, с готовностью отвечая на все более резкие толчки бедер, задыхаясь и едва не давясь. Дани не проронил ни звука, лишь дышал все более загнано — и только ахнул в самом конце, когда его член напрягся особенно сильно, выплескивая сперму. Джек судорожно сглатывал, вздрагивая, и торопливо дрочил себе, чтобы последовать за ним, но тот вдруг дернул его за плечо, заставляя подняться на неверные, чуть затекшие ноги. Оттолкнул его ладонь, заменяя своей, и снова поцеловал, буквально вылизывая рот от едкого привкуса собственной спермы. Слишком грязно, слишком пошло, слишком волнующе — Джека захлестнуло новой волной жара, поднимающегося из паха, и через пару секунд скрутило короткой сладостной судорогой. Когда он отдышался и привел мысли в порядок, Дани уже успел поправить белье и застегнуть штаны и теперь стоял с прикрытыми глазами и довольной полуулыбкой, прислонившись к стене рядом. Пока Джек подбирал брошенную на пол майку, он выудил из кармана мятую пачку курева, вытряс оттуда зажигалку и одну сигарету и хотел было уже зажечь, но опомнился. — А, — он прищурился лениво, — идем на крыльцо, покурим. Джек последовал за ним, на ходу поправляя одежду, затем, подумав, принял предложенную сигарету. Кажется, в прошлый раз он курил еще до Шунема. — Теперь я окончательно ничего не понимаю, — признался он, выдыхая дым. — У вас с ним открытые отношения? — У нас давние, долгие, стабильные и крепкие отношения, — размеренно и почти напевно поправил Дани, затянувшись. — И это все, что тебе нужно о них знать. Джек вдохнул поглубже, чтобы парировать, но тот вдруг опустил сигарету и снова взглянул ему в глаза. — Послушай, Джек, я знаю о тебе и знаю твою историю, — начал он. — Ты нашу — нет. Он вытащил меня из горящего склада со взрывчаткой, который мог в любой момент взлететь на воздух с нами обоими. Туда попал снаряд. Вытащил и волок обгорелый полутруп с собой на базу. Потом выхаживал. Год или, может, больше. Йен посоветовал начинать копать мне яму, а Габи... Он дернул правым плечом, снова приподнявшимся выше левого, и поднес к губам недокуренную сигарету в едва заметно подрагивающих пальцах. — Думаешь, тебе сложно восстанавливаться? — он затянулся и сделал пару коротких, рваных выдохов. — Я тогда несколько месяцев не мог встать. С трудом дышал, легкие обожгло дымом. — Он провел рукой по груди поверх майки. — Нащупал, да? Я орал от боли первые недели. Не знаю, как он не свихнулся. Ключица треснула, ее из-за ожогов не смогли вправить, так и срослась криво. А Габи не отходил от меня. Следил, чтобы не задохнулся собственными соплями. Кормил с ложки какими-то размоченными булками, как птицу. Меня потом весь отряд подкалывал — смотри, вон твоя булка идет… — Он улыбнулся дрогнувшими губами и в одну затяжку докурил сигарету. — А пока я в бреду валялся, он сидел рядом и угрожал. Только попробуй сдохнуть, Нейман, я на тебя глаз положил. Говорил, что не оставит в покое, пока я его не удовлетворю, а он ненасытный, так что придется жить долго… Что я мог ответить? Соглашался со всем, мне слишком хреново было, чтобы соображать. Потом, когда в себя начал приходить, он мне припомнил все. Ты обещал, говорит. То, что ты был в бреду, не снимает ответственности. Потом помогал заново руку разрабатывать, она еще пару лет не двигалась нормально. Джек судорожно выдохнул и прикончил сигарету. — А вообще... спасибо, — расслаблено хмыкнул Дани. — Отвлек. — От чего? — Когда он уезжает в горы, я с ума схожу, — неожиданно голос его дрогнул и стал тише. — Страшно. Извини. Никогда об этом ни с кем не говорил. Он вытащил еще одну сигарету, поджег от дрожащего на ветру огонька зажигалки. — Он запрещает мне ехать после того раза, — пояснил он в ответ на немой вопрос Джека. — Говорит, слишком любит и боится, что это на него повлияет. К тому же после травм я не так эффективен, даже после того, как восстановил руку. Иногда остаюсь за связного, но когда что-то опасное, он уезжает без меня. Джек вгляделся в его лицо, ища следы проявляющегося вновь злого напряжения, в которое и в прошлый раз, и сегодня впадал Дани в ожидании супруга, но увидел только усталость и отчаяние. — Я согласился не ездить только при условии, что он не будет лезть на передовую. Будет только прикрывать, как снайпер, — выдохнул он. — Но я знаю его лучше, чем он думает. Знаю, что он никогда никого не слушает и врет чаще, чем дышит. Каждый раз нарушает обещание. Думает, что знает лучше меня и лучше всех. Идиот… — Он поджал губы. — Мне без него останется только застрелиться. Докуривал он молча. Джек тоже молчал, не зная, как реагировать. Любые слова поддержки после такой исповеди казались пустыми, выхолощенными и неискренними. Потому он просто положил руку Дани на плечо и сжал; тот переступил с ноги на ногу, но ладонь не сбросил и даже улыбнулся уголком рта. — Вообще я бы тебя прямо там, у стенки трахнул, но у вас... инфраструктура не позволяет, — признался он. — Когда Габи вернется... Заглядывай на огонек, если хочешь.

***

Открыв дверцу одного из навесных шкафчиков, Авель на добрых полминуты замер, затем вытащил принесенную Дани банку, развернулся к Джеку и с удивленным лицом потряс ею. — Это кофе, — любезно пояснил Джек и зевнул, прикрыв рот рукой. Тот снова тряхнул банкой, чуть более экспрессивно, так, что колыхнулись разом и все его дреды, и очередной воткнутый в них цветок, и нахмурился, по обыкновению смешно округлив глаза. Как у него выходило делать то и другое разом, Джек не представлял, а попытки скопировать эту мимическую привычку провалились под смех ее обладателя. — А, нет, я не покупал, — ответил он, догадавшись, что же от него хотят услышать. — Это Дани вчера принес. Брови Авеля взлетели вверх, а лицо вытянулось. Он аккуратно отставил банку на столешницу позади себя и повернулся к лежащей рядом тетради. «Что он хотел?» — гласила короткая записка, сунутая Джеку под нос секундой спустя. — Ну… — Джек задумался, как можно это прилично описать, и ответил прямо: — Очевидно, меня. Тот застыл с зависшим в воздухе карандашом. Теперь вся его поза выражала сложный комплекс эмоций, в основном недоумение, волнение и даже какую-то обиду. — Да я сам не понял, как так вышло, — развел руками Джек, понимая, что простой констатацией факта тут не обойтись. — Какая-то дико странная ситуация. Похоже, они с Габи решили втянуть меня в любовный треугольник. Лицо Авеля вновь поменялось и теперь выражало искренний и абсолютный шок. Он пару раз открыл и закрыл рот, как рыба, и взволнованно взмахнул руками, выражая нечто необъяснимое, но очень эмоциональное. — Сначала я, пока был пьяный после праздника, трахнул Габи у них за домом ночью, — уже не в силах удержать информацию и желая ею поделиться, начал Джек. — Потом нас застал Дани и вместо того, чтобы прибить меня на месте, присунул ему в рот. А вчера заявил, что я ему первому понравился, принес кофе и… Карандаш в руке Авеля, еще вчера новенький и полноразмерный, хрустнул, и на стол упали два обломка. Сам же он еще раз всплеснул руками, взгляд, теперь выражающий почему-то ужас и ярость, заметался по кухне и остановился на Джеке. — Что ты так на меня смотришь? — не выдержав этого лазерного прицела, воскликнул он. Авель оперся о спинку стула, опустив голову, а когда поднял ее, в его глазах появилась мрачная решимость. Он развернулся, лишь мелькнули в воздухе пушистые косы, и вылетел из кухни. — Да куда ты опять побежал, черт тебя дери?! — Джек метнулся за ним, недоумевая, что этому чудищу опять показалось неправильным. Тот не успел убежать далеко, да и не собирался: выйдя на крыльцо, Джек увидел его долговязую лохматую фигуру у ворот дома Дани. Авель хлопнул калиткой, живо напомнив своим поведением Кабру, и уже намеревался, похоже, штурмовать дом, когда открылась входная дверь, и на крыльцо выплыл Габриэль в одной только простыне, повязанной на манер юбки. Он снова двигался плавно и вальяжно, а когда Джек подошел ближе, то увидел на его лице умиротворенную и вместе с тем крайне неприличную улыбку. — Привет, маленький братик, — пропел он. Авель гневно взмахнул руками, ткнул пальцем ему в грудь, странным жестом покрутил в воздухе кистью и указал на дом. Габриэль немного последил за этой пантомимой и просиял: — А-а… Сердце мое, выйди, тебя зовут! На зов из двери показался Дани, лохматый, сонный, но уже облаченный в футболку. Авель резко повернулся всем корпусом, молнией влетел на крыльцо, схватил его за грудки и выволок на улицу. Не отпуская его ворот одной рукой, другой он принялся отчаянно жестикулировать, то тыча пальцем в Дани, то указывая на Габриэля, то сжимая кулак; пару раз он оглянулся и кивнул на Джека, затем снова замахал рукой. Когда он пару раз встряхнул ошалевшего Дани, который явно не понимал, чего от него хотят и как реагировать, наконец отмер Габриэль: он подошел к Авелю сзади, обеими руками перехватил вокруг торса и потянул на себя, оттаскивая в сторону, после чего прижался лицом к разлохматившемуся вороху дредов и принялся что-то нашептывать юноше на ухо. Тот слушал где-то с полминуты, часто и яростно моргая, но в итоге вывернулся из объятий и вылетел из калитки. На Джека, подошедшего ближе, он даже не смотрел, тем не менее, пробегая мимо, с разгневанным лицом толкнул плечом в плечо. В левое. Джек растерянно оглянулся, следя глазами, куда тот побежал на этот раз. Как оказалось, домой — за тетрадью. Вылетев из дверей считанные секунды спустя, он вернулся к Дани и, шлепнув тетрадным разворотом ему в грудь, принялся строчить на нем целую тираду. Закончив и выдрав лист, он вручил его растерянному мужчине; пока тот читал, изумленно приподняв брови, Авель вырвал еще один лист, написал на нем по диагонали одно короткое слово, буквально швырнул листок Габриэлю и вылетел из калитки — на этот раз в сторону фермы. Тот разгладил врученный ему листок, фыркнул и развернул так, чтобы продемонстрировать Дани и Джеку выведенное на нем крупными буквами «Шлюха». — Кажется, мальчик на тебя запал, — виновато хихикнул он, глядя на Джека, а затем пристроился за плечом Дани и заглянул в письмо, которое тот все еще держал в руках. — Да. Я был прав. — А мне что с этим делать? — Джек растерянно оглянулся на дорогу, где вдалеке еще виднелась стремительно удаляющаяся фигурка, затем перевел взгляд на усмехающегося Габриэля: тот прижался к Дани сзади и положил голову ему на плечо, читая заявление Авеля. — Наслаждаться, — мурлыкнул он. — Красивым мальчиком, его большим плюсом и неутомимой энергией. — Серьезно? — Джек скептически сощурился. — Мы с ним не в тех отношениях. И, кстати, мне еще с ним жить. — Вот именно, — Габриэль потерся щекой о висок супруга, жмурящегося и совершенно растаявшего на вид. — Скоро зима, по утрам станет холодно. А греться лучше о горячего юношу, чем об остывшую печку, правда, сердце мое? Он направился в дом, утянув того за собой, а Джек, глядя им вслед, рассеянно подумал, что Дани мог и приврать о разносторонности своего кокетливого супруга. Или у Габи просто в любой ипостаси мысли сводились к сексу, с его непосредственным участием или без. Он снова поглядел вслед Авелю, задумавшись о его признаках влюбленности, по степени ребячества которых тот мог легко соперничать с Каброй, несмотря на разницу в возрасте. Джек с легкостью готов был признать, что Авель — чудесный человек, с которым при определенной притирке можно было ужиться и научиться беседовать на разные темы. Он готов был даже подтвердить, что Авель ему симпатичен внешне и вызывает желания вполне определенного толка. Но отношения? С ним? С Габриэлем было просто: он всегда был готов весело провести вместе время. Еще проще оказалось с Дани, который взял инициативу на себя, стоило только поддаться. Но Авель? Нервный мальчишка, вечно сбегающий из любой напряженной ситуации, с которым нужно держать руку на пульсе, деликатничать и осторожничать? Менее подходящего для отношений кандидата, чем это нелепое создание, найти было просто невозможно.