Пастух

— Не бойся, маленький братик. Я сниму это с тебя, хорошо? Рахиль говорила тихим, убаюкивающим голосом, а руками в то же время уже разматывала тюрбан, медленно и осторожно — похоже, начавшая подсыхать кровь склеила его с волосами. Авель не реагировал ни на слова, ни на прикосновения. Болезненно бледный, он сидел на диване, уставившись в никуда, и медленно моргал. Время от времени Джек сжимал его ладонь своей, но та в ответ не шевелилась. — Надо было сразу снять с него эту тряпку, — по-прежнему бесстрастный Йен без тени волнения на лице взглянул на Авиву, которая, стоя возле ведущей на веранду двери, с беспокойством поглядывала на нависшую над парнем Рахиль. — Теперь лучше срезать вместе с волосами. Та что-то негромко ответила, но Джек перестал вслушиваться в разговор. Он смотрел только на Авеля, стараясь заметить малейшие изменения в его состоянии. С момента возвращения домой тот ушел в себя, будто пытался перебороть боль изнутри — или, что гораздо хуже, удар мог повредить что-то в его голове, что Йен без томографа обнаружить не сможет. От этих предположений холодело в груди и пересыхало во рту. Он ведь даже не мог сказать, что чувствует, что у него болит, какой характер боли… От бессилия, тревоги и невозможности что-то сделать опускались руки, и все, что Джек сейчас мог — это бережно сжимать безвольную холодную кисть в попытке согреть. — Не давай ему пока отключиться, — раздался сбоку тихий голос Дани. — Ты все правильно делаешь. Оказавшегося поблизости Дани также обеспокоил внезапно резкий визг рожка и раздавшийся вскоре выстрел. Он примчался к обрыву через считанные минуты после Джека и, не теряя времени, помог отвести Авеля домой. Затем сбегал к Авиве, потребовав у нее аптечку, и поднял по тревоге Габриэля, который сразу же, выгнав из гаража внедорожник, помчал через границу, в гефскую Иамнию, за Йеном и Рахиль. Дани вернулся в дом и с тех пор практически не сходил с места: стоял, скрестив руки на груди, и недобрым взглядом следил за сидящим на краю дивана, мятым, сипло кашляющим Розенбергом. — Почему ты стрелял не в этого, а во второго? — поинтересовался он наконец. Джек даже не сразу понял, что тот обратился к нему. — Интуиция, — просипел он, сам не поняв, когда его голос успел сесть. — Может, показалось странным, что простой парень с фермы так легко поборол боевого офицера. Может, слишком усердно душил, как будто хотел убить, а не остановить. — Уже потом, по дороге домой, Джек думал о том, как удачно «помощник» заезжего фермера выпустил овечку, еще и напугав ее криком. О том, что «киллеру», пущенному по его, Джека, следу, явно не было нужды бросать свой объект, чтобы отправиться в горы ради ни в чем не повинного пастуха. Но и мотивы настоящего убийцы оставались неясны. — В любом случае, я целился в ногу, чтобы потом можно было его допросить. Но кое-кто удачно уронил его виском на камень. — Я мог бы сказать, что это вышло случайно, — наконец подал голос Розенберг, который все это время сидел, ссутулившись, опустив голову и подперев лоб ладонью. — Но безопасность была в приоритете. Звук его голоса будто вывел Авеля из ступора, и он попытался повернуть голову. У Джека под ребрами противно зашевелилось от того, как живо тот реагировал на присутствие «Аси». Еще тогда, над обрывом, когда Розенберг отшвырнул раненого нападавшего на камень и упал на колени, пытаясь восстановить дыхание, Авель упрямо пополз к нему и с минуту сидел, по-сиротски уткнувшись лбом в плечо, пока не начал снова заваливаться на бок. Подхватив его и не давая упасть, Джек смотрел на Розенберга, ощущая жгучую неприязнь. После, пока он сидел рядом с Авелем, тормоша и не давая отключиться, это гадкое темное ощущение утихло, но теперь поднималось вновь. В ушах эхом звучало отчаянное тихое «Аси!». Как же глубоко засел этот ублюдок у Авеля в голове, если только с его появлением тот наконец заговорил?.. — Я не смогу осмотреть рану из-за волос, — настоял Йен. — Они хорошо смягчили удар, но теперь только мешают. — Придется резать, — закончила за него Рахиль. — Жаль, но… — Здоровье важнее, — отрезал, подхватив ее реплику, Йен и повернулся к нему: — У тебя еще жив тот триммер, который я привозил? — В ванной на зеркале, — кивнул Джек. Он не собирался бросать Авеля, прекрасно помня, как еще несколько месяцев назад тот не выносил прикосновений к собственной голове и начинал паниковать. Повторись это сейчас, кто смог бы, кроме Джека, его успокоить? Проклятый Аси, который ни разу не видел, как парень просыпался от кошмаров? Не дождавшись другой реакции, Йен сходил за бритвой и вручил ее Рахили, а сам встал рядом и мягко наклонил голову Авеля, открывая затылок. Ладонь в руках Джека напряглась, и он успокаивающе сжал ее, как делал уже когда-то, затем накрыл второй. — Все хорошо, — пробормотал он, осознавая, что как бы сейчас не хотелось обнять Авеля, вряд ли это облегчит процесс осмотра. — Ты в безопасности. Машинка, подключенная в розетку, зажужжала, и секунду спустя на пол упали первые срезанные косы. Авель даже не шевельнулся. Спустя пару минут на входе в гостиную бесшумно возник Габриэль, также побледневший после спешных перемещений и осторожно держащийся за бок. Позади него грозовым облаком возвышалась копна полуседых кудрей дяди Бена. Габи проводил мгновенно опечаленным взглядом еще несколько упавших на пол дредов и занял позицию у стены в углу, откуда просматривалась вся комната — похоже, он это делал инстинктивно. Переглянувшись с Дани, он перевел взгляд на Розенберга, после чего тоже не спускал с него глаз, покинув свой пост всего раз, чтобы собрать остриженные косы. — Оставлю в спальне, — пояснил он и, пожав плечами в ответ на недоуменные взгляды Авивы и Рахили, добавил: — Авель их очень любил. Тот все еще не реагировал ни на кого, кроме Розенберга, и сидел, послушно опустив голову, теперь коротко и неровно остриженную, и крупно вздрагивал, пока Йен прикасался к затылку. Желание обнять, утешить и успокоить стало почти невыносимым, но Джек упрямо продолжал шептать на гефском, что все хорошо, что он рядом, что Авель в безопасности. — Череп не поврежден, — заключил наконец Йен, и не только Джек облегченно выдохнул, но и все присутствующие. — Сотрясение налицо. Рассечение глубокое, придется его зашивать. — Он обвел взглядом комнату и чуть более резким тоном, не свойственным ему, приказал: — Выйдите все, мне нужны только Рахиль и Габи. Джек отчаянно не хотел оставлять Авеля, искренне надеясь, что его присутствие хоть немного успокаивает растерянного, мучимого головной болью и необходимостью терпеть прикосновения юношу. Подошедший Габриэль тронул его за плечо с непривычно спокойным, без капли кокетства или ехидства лицом, и Джек нехотя поднялся, уступая место. — Проследи за ним, — попросил он, и тот понимающе кивнул. Он последним переместился в кухню, но не стал заходить, а остановился в паре шагов от комода, отделяющего обеденную зону от гостиной, чтобы иметь возможность время от времени поглядывать на Авеля, проверяя, в порядке ли тот. Остальные меж тем разместились вокруг обеденного стола. Розенберг занял место в углу, у окна, а позади него, опершись задом о подоконник, встал Дани. Дядя Бен, мрачный, но не произнесший пока ни слова, сел напротив, а по правую руку от него устроилась Авива, беспокойство на лице которой уступило место тому грозному выражению, которое еще в момент знакомства привело Джека в трепет. Сейчас, занятый единственно переживаниями об Авеле, он уже не испытывал подобного. — Ты прекрасно знаешь, что тебе здесь не рады, — наконец заговорила Авива. Джек впервые слышал в ее голосе настолько чистую, уничтожающую ненависть. — Большая часть разрушенных здесь домов и погибших детей именно на твоей совести, Розенберг. Мы знаем, с какой легкостью ты отдаешь приказы о бомбардировках населенных пунктов. Ты никогда не отмоешь руки от крови, включая нашу. — Можешь не смотреть на нее так, она во всем права, — подтвердил дядя Бен, и от его тона хотелось убегать без оглядки или замереть на месте, притворившись мертвым. — Рассказывай. — Что рассказывать? — На лице Розенберга не дрогнул ни один мускул. — Все. С начала. Какого хрена гефская разведка забыла в Зифе, например. И какого хрена кто-то пытается убить моего пастуха. Тот глубоко вдохнул и поморщился, тронув рукой горло. — Сейчас в нашем правительстве неспокойная обстановка. С одной стороны, все усилия идут на подписание мира с Гильбоа, с другой — внутренние чистки, которые могут в любой момент выкосить любого из нас. И в этой ситуации… — Ты не понял, мальчик, — прервала его Авива. «Мальчик» с полуседой щетиной и редким серебром в волосах приходился ей примерно ровесником, но все равно невольно поежился. — Ты сейчас не в правительстве и не перед телекамерой. И даже не у себя в Гефе, если не заметил. Прекращай софистику, нам нужны конкретные ответы. — Хорошо, — вздохнул, чуть, подумав, тот. — Арвади нанял киллера, чтобы убить своего брата. Джек, снова отвлекшись на происходящее в гостиной, не сразу осознал суть сказанного. — Что ты несешь? — отреагировал первым Дани. — Его брат лет пять как сдох в Цевоиме. — Все слышали эту историю, — подтвердила Авива. — И не раз. Или у змеи выискался еще один? «Он появился в Зифе пять лет назад, не сказав, откуда», — вдруг всплыли в голове Джека ее же слова. «Как на нашего пастушка похож!» — вторила ей Мири, глядя на портрет Джибриля Арвади на экране телевизора. «...несколько дней Ор ходил злой, как шершень», — как наяву появились перед глазами неровные строчки из дневника. — Ты хочешь сказать, — дядя Бен даже приподнялся со своего стула, угрожающе нависая над столом, — что этот парень — брат Арвади? — Джибриль? — ахнула Авива. — Тот самый? Розенберг, откинувшись на спинку стула и пристально глядя то на одного, то на вторую, кивнул. — Бедный ребенок… — Из голоса Авивы пропали все угрожающие нотки, и она с обеспокоенным лицом повернулась к гостиной, где Йен медленно и скрупулезно орудовал иглой над затылком обмякшего Авеля, почти лежащего у Габриэля на руках. — И если эта информация всплывет, ему это помешает? — уточнил дядя Бен. — Да, — снова кивнул Розенберг. — Орхан сделал пиар-кампанию на смерти брата. Если люди, которые проглотили его жалостливую историю, узнают, что Джибриль все это время был жив, да еще и жил на территории Гильбоа, его репутация пострадает. А если случайно увидит свет другая информация… — Какая — другая? — перебил Дани. — Джибриль всегда был пацифистом. Он не хотел служить в регулярной армии, — Розенберг говорил жестко, отрывисто, но в его голосе что-то неуловимо поменялось, проскальзывала какая-то глубоко спрятанная эмоциональная нотка. — Именно Орхан настоял, чтобы его распределили в боевые войска. Он знал, что Джибриль попал в Цевоим, но все равно пустил туда танки с приказом не оставлять в живых никого. Он помолчал и продолжил уже более ровным голосом: — Орхан ради должности прошел по множеству голов и вылизал множество задниц. А теперь, когда Маллик снимает всех подряд с должностей, он спешно отбеливает себе биографию. Мертвый брат на флаге удобнее, чем живой в Зифе. — И при чем тут ты? — прищурилась Авива. — Он должен был поручить это дело мне, — ответил тот. — Но... у него были причины пойти в обход меня. Я давно наблюдаю за Джибрилем. По своим каналам узнал, что Арвади нанял киллера. Я не мог этого допустить, но и перепоручить кому-то — тоже. Нет никаких гарантий, что человек, которого я послал бы за киллером, не донес бы на меня. Сейчас все на всех доносят. Поэтому я поехал сюда сам. Остальное вы знаете. Джек знал. И знал — случайно, конечно — намного больше, чем Розенберг мог представить. Он понимал, по какой причине Арвади пошел в обход. А теперь становилось также понятно, почему Авель так образован для пастушка, почему так литературно пишет и миротворчески рассуждает. Ясно было даже без пояснений, чем неожиданно воскресший брат чреват для Арвади. В животе свело от мысли, что Авель, судя по дневникам, все равно любил брата, а тот дважды пытался его убить. Он знал о том, что Орхан больше любил свою службу, чем его, и все равно писал о нем с теплом и любовью, оправдывал строгость и находил хорошее даже в плохих поступках. Джек бросил короткий взгляд в гостиную, отчаянно желая, чтобы между ней и кухней выросла глухая стена и чтобы Авель не слышал этого рассказа. Было страшно представить, что творилось у того в душе, каким ударом стало то, что его Ор, любимый старший брат, который читал ему сказки в детстве и воспитывал после смерти отца, теперь пытался от него избавиться. Он поджал губы, ощущая, что иррациональная неприязнь к Розенбергу снова растет, пусть формально тот и не был причастен к попытке братоубийства и теперь всего лишь отвечал на вопросы. Йен тем временем поднялся со своего места, сполоснул руки и прошел в кухню. — Будьте любезны, потише, — сказал он, вторя мыслям Джека. — Мы зашили ему голову, но сотрясение серьезное. Его будет тошнить, будут сильные головные боли. Я критически настаиваю на постельном режиме, минимум на две недели. Ты, — он указал на Джека, — будешь за этим следить. Чтобы вставал только в туалет и потом сразу же обратно. Читать и писать нельзя, ни в коем случае не напрягать глаза. Радио можно через пару дней, чтоб не скучал. Мы с Рахилью будем заезжать, привозить лекарства. Джек, торопливо кивнув и наконец полноценно выдохнув с облегчением, сделал шаг в сторону гостиной, но Йен остановил его: — Сейчас его лучше не беспокоить. Пусть спит, Габи за ним присмотрит. Еще успеешь налюбоваться. — Он повернулся к Розенбергу: — Так, теперь ты. Не двигайся, я тебя осмотрю. Розенберг послушно кивнул. От Джека не укрылось, что он тоже глядел в сторону гостиной, и это злило. Ублюдок из прошлого Авеля, бросивший его ради девушки, а может, ради карьеры, — сам уже тогда подчищал себе биографию. Стоил ли он отчаянного «Аси», которое Джек теперь долго еще не забудет? Вслед за Йеном на кухню перебралась и Рахиль, и Розенберг весь напрягся при виде нее, закаменев. Похоже, только необходимость держать лицо не давала ему встать с места и попятиться, когда она подошла совсем близко, протянув Йену марлевые тампоны и антисептик. Такая реакция на хрупкую невысокую девушку могла бы показаться наигранной и чрезмерной, но то, с каким усилием тот сохранял спокойствие, стараясь себя не выдать, говорило об обратном. Он в самом деле ее боялся — или, скорее, ее боевой ипостаси. — Вы знакомы? — стараясь сохранять нейтральный тон, спросил Джек. Розенберг не ответил, но зато на лице Рахиль появилось подобие усмешки. — Лично — нет, — ответила она. — Но наслышаны друг о друге заочно. — Еще бы, — процедил тот. — Он долго на меня охотился, — продолжила девушка. — За мою голову ему светило хорошее повышение в должности. — Каждый продвигается по службе, как умеет, — заметил тот, хмурясь. — По мне, лучше так, чем переступать через трупы сослуживцев, как Арвади. — Как же ты тогда построил свою карьеру, если столько лет не мог схватить младшую Бен-Ари? — саркастически поинтересовался Дани. — Оптом сдавал головы боевиков помельче? Розенберг не ответил, не желая, видимо, ни оправдываться, ни вступать в обмен колкостями. Или, может, считал ниже своего достоинства отвечать на провокацию. — На самом деле у нас много общего, — вдруг обратилась к нему Рахиль. — Оба живем в Гефе… я формально, а ты полноценно. Оба переживаем за безопасность на границе и пытаемся решить проблему бандформирований. — Пока он пытается, мы решаем, — снова съязвил Дани, который нападал на Розенберга так, будто имел к нему что-то личное. — Не хочу тебя расстраивать, но он прав, — сказала она. — Больше трети границы проходит по демилитаризованной зоне, куда вход запрещен и вашим силовикам, и гелвуйским, именно поэтому большинство приграничных бандитов окопалось здесь. Вы не можете ввести сюда войска или даже отправить спецназ, и эту проблему вынужденно решаем мы. На месте Розенберга Джек наверняка оскорбился бы — всегда обидно слушать, как тычут носом в недочеты твоей работы. Однако тот повел себя более неожиданно и, как он с недовольством вынужден был это признать, более благородно. — Значит, у вас отлично получается, — сказал он. — За пределами демилитаризованной зоны группировок не так много, словно вы прямо здесь регулируете их численность. «Санитары гор», — с ехидцей подумал Джек, вспомнив слова Габриэля о том, что крупных хищников здесь не водится. Он оглянулся еще раз в сторону гостиной — тот укрыл Авеля одеялом и теперь сидел рядом. Беспокойство хоть на каплю, но улеглось, и Джек задышал немного свободнее. — …объединить усилия, — донесся до него обрывок фразы Розенберга. — Ничего, что у вас за сотрудничество с боевиками сажают без суда? — напомнила ему Рахиль, испытующе глядя снизу вверх. — Нет, — покачал головой тот, — сначала сажают, а потом уже находят связи с какой-нибудь бандой. Если бы я был кому-то неугоден, сел бы в камеру задолго до того, как приехать сюда. Если мыслить трезво, нам выгодно быть на связи. Я готов оставить на вас покой демилитаризованной зоны… — Он задумался. — Если удержите территорию под контролем, я смогу организовать спонсирование. Неофициально, разумеется. — Врет, — непререкаемым тоном перебил его Дани. — Главная добыча всей его жизни сама приплыла в сети, вот он и заманивает. Он сдаст нас при первой же передаче денег, накроет всю банду и получит свое повышение, а самое большее, что получим мы — по пуле в лоб каждому. Розенберг вновь бросил на него короткий взгляд, но не изменился в лице, оставшись таким же внимательным и серьезным. Он слишком хорошо умел контролировать собственные эмоции, и Джек ему в этом даже немного завидовал — сам он после нескольких саркастических подколок от Дани уже вовсю кипел бы. «Вот поэтому он полковник, а ты лейтенант», — пронеслось в голове. — Я понимаю, что у вас нет причин мне верить, — сказал он, отходя к окну. — Но я готов помогать вам, если вы поможете мне. — И что тебе нужно? — с вызовом спросил Дани. — Новую нашивку на воротник? — Мне нужно прижать Арвади, — ровным тоном ответил Розенберг, и только тут Джек услышал едва различимое напряжение в его голосе. — Так ты не из благородства сюда приехал, — неожиданно фыркнула Авива. — Ты хочешь на его место, так ведь? Портфель министра. — Я хочу убрать эту змею. — Его голос наконец дрогнул и взлетел на полтона. Он резко схватился обеими руками за края стола, будто пытаясь удержать себя. От чего? Пытался скрыть от пяти испытующих взглядов, как дрожат пальцы? — Я должен убрать Арвади, — чуть более ровно повторил он. — Я всегда был его правой рукой, я вижу изнутри, что он творит, и бессилен что-то изменить. Цевоим — это детский лепет. Он старается обезопасить себя и сразу уничтожает все доказательства. Но мне удавалось сохранить кое-что, но немного. Одному мне не хватит сил справиться с ним, а искать союзников в верхах я не могу, чтобы не лишиться собственной головы раньше, чем всплывает хоть один документ. — Красиво недоговариваешь, — оскалился Дани, подойдя к нему на шаг ближе. — Раз ты был его правой рукой, то это не он творил все это, а ты по его указке. Так что он, может, кусок дерьма, но ты в этом дерьме по локоть. Розенберг только опустил голову, молчаливо соглашаясь. — Что-то я теперь думаю, где еще ты умолчал или соврал, — подал голос дядя Бен. — Откуда у тебя время торчать в Зифе и выслеживать киллера, если ты должен постоянно быть при Арвади, как цепная псина? Или он не скучает по тебе, потому что знает, куда ты уехал? — Меня еще не успели потерять, — отрывисто бросил тот. — Я приехал только вчера. — Удобно, — не выдержал флегматичный Йен. — Вчера приехал, а сегодня уже выследил убийцу. — И правда, — согласилась Авива. — Как это ты так быстро понял, кого отправили за Авелем? — Я знал, кого нанял Арвади, — коротко ответил Розенберг. — Знал, за кем следить, и выехал, как только он исчез с радаров в Гефе. Оставалось только дождаться его тут, потому я присматривал за Джибрилем, чтобы появиться в нужный момент. — Если бы ты хотел спасти его, то не стал бы дожидаться, пока киллер нападет, а устранил бы его на подходе, — перебил его Джек, ощущая, как вместе с неприязнью к Розенбергу нарастает брезгливость. — Мне нужны были доказательства, — чуть опустив голову, ответил тот. — Или тебе нужно было разыграть перед нами спектакль, чтобы настроить нас против Арвади и получить союзников, — предположил Дани. — Удобно ведь — сам нанял киллера по приказу хозяина, сам договорился с ним, а потом сам аккуратно убрал. Волки сыты, овцы целы. Вот только пастух еще живой, какое упущение. — Мне нужны были доказательства действий Арвади, которые он проворачивал без меня, — глухо ответил Розенберг пару секунд спустя. — Вы правы, я по уши в дерьме, и весь компромат, что я собрал на Арвади, компрометирует и меня. Стоит обнародовать эти документы — и вторая же голова, которая слетит после его, будет моей. — И зачем тебе тогда топить его? — спокойно поинтересовался дядя Бен. — Ты имеешь все, что у тебя есть сейчас, благодаря тому, что лизал ему жопу. А теперь ты хочешь предать. Вот так легко? — Наши отношения с первого дня строились на шантаже, — срывающимся голосом процедил тот, глядя в сторону. — Поверьте, у него было чем меня прижать. Но тогда работать с ним еще было возможно. Я даже мог как-то оправдать то, что он отправил Джибриля в Цевоим, списать все на жертвы ради благого дела. Но киллер — это другое. Я устал от этого. У Джека неожиданно щелкнуло в голове. Скорее всего, Арвади изначально прижал Розенберга к ногтю именно из-за связи с Авелем. — В твое благородство я не верю, — покачал головой дядя Бен. — Не думаю, что киллер для пастуха был единственным его грязным делом. Какой у тебя в этом деле шкурный интерес? — Авель — живое доказательство против Арвади, — предположила Авива. — В этом есть хоть какой-то смысл, — выплюнул Дани. — Давай, пользуйся моментом и скажи, что так оно и есть. — Мой шкурный интерес в том, что я хочу обезопасить моих детей, — прошипел Розенберг, посмотрев прямо в глаза Рахиль. Даже против света было видно, как заострились его черты и лихорадочно заблестели глаза. — Когда прижать меня прошлым не удалось, он начал намекать, что в случае чего пострадает моя семья. И я готов лизать зад хоть боевикам, хоть гелвуйскому королю, чтобы убрать его. На долгую минуту наступила тишина. Розенберг переводил дыхание после признания, делать которое явно не хотел. Бен и Авива, похоже, сумели увидеть здравый смысл в его истории, а Дани все искал, где можно к ней придраться и не солгал ли тот вообще о детях и шантаже. Джек же не знал, что думать. Часть изначально не верила, что тот мог нанять убийцу — наверное, та самая, что все еще горевала в глубине души по Джо, та, что теперь задавала вопрос: останься тот в живых, смог бы Джек по приказу отца избавиться от него? Не смог бы. Ни за что на свете. И причина, по которой Розенберг сам поехал сюда, была для Джека ясна: если тот хоть немного любил Авеля тогда, то сейчас мучился невыносимым чувством вины, которое мог бы искупить, только когда спас его. И пусть Джек все еще испытывал к «Аси» стойкое отвращение, но вместе с тем внутри зародился крохотный росток понимания. — Верить тебе или нет, я еще подумаю, — наконец нарушила тишину Рахиль. — Но если ты готов сотрудничать, могу даже предоставить аванс, и очень ценный. Не просто так, конечно. — Какой? — глухо переспросил ее Розенберг. — Твое алиби, — пояснила она. — То, что поможет выслужиться перед начальством. И я говорю не об Арвади, а о Маллике. Если повезет, даже наградят. Он называет себя Рамон-Аба, и именно по его приказу убили предыдущего короля Гильбоа. — Что?.. — на его лице медленно проступили шок и неверие. — И… что ты хочешь за него? — Амнистию моим людям, — коротко ответила она. — За такой ценный подарок можешь постараться. И да, тебе лучше забрать его и уехать как можно скорее. Если тебя засекут в Зифе, то мгновенно донесут Арвади, и в Аш-Зоте тебя уже будет ждать деревянный ящик и могила без опознавательных знаков. — Сначала пусть приберет за собой, — напомнил дядя Бен. — Вы ведь не избавились от трупа, так? — Было не до него, — коротко ответил Дани. — Надо решить, что с ним делать. Если бы не огнестрел в бедре, могли бы сбросить с обрыва и сымитировать несчастный случай. — Любой эксперт живо определит, что травмы от падения получены после смерти, — возразил Йен. — Если в трупе есть пуля, несчастным случаем уже не отделаться, от тела надо избавляться раз и навсегда. — Или сжечь, или бросить свиньям, но свиней у нас нет, только барашки, — мягко раздалось у Джека за спиной, и в столовую вплыл Габриэль. — Можете не переживать, Авель заснул, несмотря на то, что вы орали, как голодные чайки. Вам нужно избавиться не только от трупа, но и от транспорта, не пешком же он пришел? Сделаем вид, что машина упала с обрыва и немного загорелась. Если вытащить пулю, то мы постараемся не оставить никаких следов. Обычная авария в горах, такое бывает… Гидеонские горы очень опасны, в них так часто пропадают люди! На последнем предложении его тон сорвался в кокетливый сарказм, и Джек, шевельнув уголком рта в подобии улыбки, подумал, что Габи не исправить. Перегонять машину киллера Розенберг отправился втроем с Дани и дядей Беном. С ними вызвался пойти и Габриэль, но на этот раз уже Дани жестко его осадил, велев сидеть дома и лечить заштопанный живот. Едва они вышли, Джек тут же переместился на диван, поближе к спящему Авелю. — Дать ход обвинениям Арвади в Аш-Зоте не удастся, — сказал он, глянув снизу вверх на подошедшую Рахиль. — Его не зря зовут змеей, он выкрутится. Подставит Розенберга, перевесит вину на кого-то еще, а в крайнем случае устроит еще пару небольших покушений. Его нужно выманить на чужую территорию, подальше от дома и Зифа, туда, где он не будет иметь власти и связей, чтобы замести за собой следы, и станет уязвим. — Ты намекаешь на что-то конкретное? — уточнила Рахиль, хотя по взгляду ее Джек понял, что она уже догадалась. — Министр обороны как правая рука гефского премьера обязательно будет присутствовать на подписании мирного соглашения, — ответил он. — Кажется, мне скоро придется вернуться в Шайло.

***

— Он сегодня сказал целое слово, — тихо, чтобы не разбудить Авеля, сообщил Джек Йену, присевшему рядом со списком назначений в руках. Он не стал уточнять, что это было за слово, чтобы не поднимать в душе едва улегшуюся болотную тину злости и неприязни. Йен, к счастью, все еще оставался самым понимающим членом отряда Рахили и подробностей не спросил. — Замечательно, — сказал он. — Но не думай тешить себя надеждой, что он теперь заговорит. Скорее всего, немота останется навсегда. Если бы сразу после ключевой травмы его потащили к специалистам, можно было бы работать. Но сейчас, спустя годы, невозможно даже предположить, что сыграло большую роль, органика или психогенное. Можешь, конечно, и дальше пробовать его разговорить или как-нибудь отвезти в столицу к специалистам, но лучше ни на что не надейся. — Сейчас это особенно радует, когда две недели я не смогу говорить с ним тем способом, к которому он привык, — невесело усмехнулся Джек. — А системы жестов у вас нет? До сих пор? — Йен недоверчиво округлил глаза. — Я уж было надеялся, что хотя бы совместный быт натолкнет Авеля на эту здравую мысль. Вы меня удивили, признаюсь. — Теперь есть стимул их придумать, — Джек попытался улыбнуться и пересел ближе к Авелю. Тот лежал на боку, до подбородка укрытый одеялом, и без своих кос казался еще более тонким и хрупким, а болезненная гримаса на лице не разгладилась даже во сне. Джеку мучительно хотелось тронуть его за плечо, успокаивающе погладить, хоть немного отвлечь от боли. Слишком хорошо он понимал, что чувствовал теперь Авель, и оттого еще сильнее желал ему помочь. Входная дверь негромко открылась и закрылась. — Иди и помоги мне, — громким шепотом позвала вернувшаяся Авива. Джек нехотя поднялся, глянув на Авеля напоследок, и встретил ее на середине коридора, нагруженную продуктами и круглым пирогом вдобавок. — Держи, — она протянула ему сумку и поудобнее перехватила тарелку. — Сейчас тебе надо будет его правильно кормить, а я знаю, какие вы, мальчишки, капризные, когда болеете. Пирог мягкий, должен хорошо пойти, пока свежий. Кашу будешь варить жидкую, про овощи тоже не забывай. Как Эдриан со своим фруктовым ларьком приедет, купи опунций, он их любит. Хоть что-нибудь заставляй его склевать. И если заикнешься сейчас о деньгах, я тебя стукну чем-нибудь, понял? — Если еда пойдет совсем плохо, давай размоченный хлеб, его не надо сильно жевать, — в дверь следом за ней ввинтился Габриэль с каким-то свертком в руках. Джек понимающе кивнул: не сложно было представить, с каким трудом тому пришлось выхаживать Дани с его ожогами от дыма во рту, глотке и легких. — А это что? — он указал подбородком на сверток. — Это нормальное одеяло, — пояснил тот. — Очень жаль отдавать, но братику сейчас нужнее. Ему эти твои шерстяные тряпки будут как наждак. Это ты солдат, можешь спать хоть на камнях, а ему и так несладко. Одеяло оказалось полутораспальным, плюшевым, довольно старым, но очень мягким. — Спасибо, — шепнул он. — А почему и ты, и Рахиль зовете Авеля братом? Из-за того, что вы все саарцы? — Не совсем, — вдруг немного посерьезнел Габриэль. — Мы саарим, которых изгнали бы из племени за то, какие мы есть. Авель — полукровка, я живу с мужчиной, а Рахиль с иноверцем. Так что нам лучше держаться вместе. К тому же, — в его голосе снова появились кокетливые нотки, — я всегда хотел иметь младшего братика. — И как, поимел? — не удержался Джек. — Это еще кто кого… — задумчиво пробормотал тот себе под нос и захихикал о чем-то своем. Джек на всякий случай не стал уточнять. Кинув сверток на диван, Габриэль проплыл на кухню и деловито открыл кастрюлю с субботним блюдом, которое так и осталось нетронутым. — О, у вас тут хамин, — просиял он и, с хозяйским видом достав ложку, сунул ее внутрь и попробовал содержимое кастрюли. — М-да. Это не хамин, это кастрюля с объедками. Есть можно, но радости это не принесет. Но ты ешь, — он ткнул ложкой в Джека. — А то братик расстроится. Вечером, когда все разошлись, Авель ненадолго проснулся. Непривычно тихий даже для самого себя, он отказался от еды, но согласился выпить немного молока, и Джек был счастлив даже этому. Он заменил одеяло на принесенное Габриэлем, и, хотя на лице того не отразилось никакой реакции, плечо, которое Джек тронул, укрывая, показалось чуть более расслабленным. Он заметил, что Авель не засыпал, но лежал, полуприкрыв глаза и неглубоко дыша. — Посидеть с тобой? — предложил он, и тот в ответ только слабо моргнул. — Я знаю, что иногда в госпиталях бывает очень одиноко, а иногда, наоборот, хочется побыть одному. Давай придумаем пару жестов, и ты сможешь мне говорить, когда побыть с тобой, а когда не лезть, хорошо? Авель опять моргнул. Джек не знал, как это трактовать, и мог только надеяться, что это был положительный ответ; он уже начал придумывать, о чем говорить, отвлекая Авеля от тяжелых мыслей или убаюкивая, как входная дверь вновь открылась. Секунды спустя в гостиную вошел пахнущий дымом и бензином, вымотанный на вид Розенберг. И первым делом, не говоря ни слова, направился к Авелю. — Привет, — он бесцеремонно присел на край дивана, и Джек с противным ощущением внутри увидел, как в ту же секунду Авель схватил его за руку и медленно перевернулся на другой бок, создав для себя подобие утешающих объятий. Сжав губы в нитку, Джек изо всех сил пытался удержать неистовый гнев оттого, что Розенбергу стоило лишь появиться, и Авель снова был целиком его. Какого черта этот тип вообще делал здесь, если Рахиль однозначно велела ему уезжать как можно скорее? Какого черта лез к парню, которого уже однажды предал? Хотел поковыряться в старых ранах вдобавок к новостям о брате? С неприятной тяжестью под ребрами он увидел, как тот меняется на глазах рядом с Авелем. Разгладилась складка между бровей, приподнялись уголки рта и неуловимо потеплели глаза. Эти перемены казались не столь разительными, как у того же Йена при виде Рахили, но Джек совсем их не ждал, и оттого удивился еще сильнее. — Не мог уехать, не увидев тебя еще раз, — шепнул Розенберг. — Все время, пока был здесь, только о тебе и думал. Жалел, что не мог прийти сразу. Так долго не видел тебя… Так скучал. А ты такой же красивый, как и прежде. Он говорил что-то еще о цветах, которые видел в горах, о том, как ждал встречи… Джек больше не слушал. Эти слова, правдивые или нет, искренние или надуманные, предназначались Авелю, неподвижному, напряженно вслушивающемуся. Он лежал очень тихо, но его ресницы намокли и слиплись, а по коже сбегали дорожки слез. Кажется, он все еще любил своего «Аси», а тот до сих пор умел найти к нему подход. Джек еще раз посмотрел на Розенберга, который, казалось, совершенно забыл о его присутствии и не отрывал глаз от бывшего любовника. Он уже видел такой взгляд — и только теперь вспомнил, где. Так смотрела Авива, когда вспоминала о своем Эбби. С таким взглядом Дани рассказывал, как Габриэль выхаживал его после пожара. Как бы Джек ни старался, он не мог увидеть неискренность — да кому она была бы адресована? На Джека Розенбергу было плевать, а Авель лежал, закрыв глаза, и точно его не видел. «Нет, — понял он вдруг. — Если Асаф Розенберг и любил, то не Авеля, а Джибриля». Джек не знал Джибриля Арвади и мог сравнивать Авеля нынешнего лишь с тем единственным фото, что показывали в новостях. Тот мальчик подкупал юностью и наивной открытостью, которые вкупе с саарской внешностью и густыми шелковыми кудрями придавали ему мечтательный, неземной вид. Его Авель был другим. Тощим, будто жизнь обтесала его из круглолицего ребенка в жилистого скуластого юношу. Более настороженным, пугливым и порывистым, чем тот, кто изредка появлялся на страницах дневников. Задумчивость и сосредоточенность, легкая саркастичность и неловкое, застенчивое кокетство — все это могло проявляться еще в Джибриле, но именно в Авеле раскрылись в полной мере. Авель с его немотой, с тяжелым прошлым, приносящим кошмары по ночам, с экспрессивной жестикуляцией и нелюбовью к цуккини появился здесь, в Зифе, переродившись из мальчика, переломанного Цевоимом, но выжившего. Этого человека Розенберг не знал — и, цепляющийся за любовь к прежнему мальчику, никогда не узнает. Искать в Авеле Джибриля было глупо, как бы тот ни старался. — Зачем ты это делаешь? — не выдержал Джек несколько долгих минут спустя, когда тот начал второй рукой поглаживать парня по плечу. — Чтобы потом уехать опять, а он пусть снова собирает себя по кускам? Розенберг поднял на него глаза. Нет, не Розенберг, не офицер гефской разведки, а Асаф, обычный человек, прячущий от сторонних глаз слабость и усталость, появившиеся теперь на его лице. Он смотрел так, что Джеку на мгновение захотелось отвести глаза и усомниться в правомерности своего негодования. — Попробуй представить на секунду, что ты был вынужден бросить человека, в которого влюблен, бросить резко и жестоко ради какой-то якобы благой цели. Представь, что вскоре после этого узнал о его смерти, — глухо проговорил он, не убирая руки с плеча Авеля. — Если бы ты пять лет спустя увидел его живым — ты вел бы себя иначе? Джек вспыхнул и промолчал о том, что представлять такое необходимости не имел. Пускай и прошло почти два года, слишком свежими были слезы, пролитые по Джо. — Когда я впервые увидел его, то даже не обратил на него внимание, — продолжил Асаф, бросив на Авеля короткий теплый взгляд. — Младший брат командира, совсем ребенок. Крутился все время рядом с Орханом. Хотел пообщаться, думал я, или привлечь внимание. Весь гарнизон знал, что мальчик растет как трава в поле, но тянется к старшему брату. Только через месяцы до меня начало доходить, что Джибриль постоянно был рядом не из-за брата, а из-за меня. — И ты решил воспользоваться возможностью? — все еще ядовито спросил Джек, неотрывно следя за движением его руки по острому плечу. — Красивый влюбленный мальчик, почему бы и нет? — Он тогда уже расцвел из ребенка в красивого юношу, — слабо улыбнулся Асаф, будто не обратив внимания на обвинение. — Не знаю, когда я понял, что тоже увлекся им. Просто в какой-то момент захотелось приходить к нему, а не к Орхану, больше говорить с ним, чаще видеть… Сначала решил, что дело просто в симпатичном лице. Думал — что можно найти в мальчишке на десяток лет младше себя? — И что же? — Пытливый ум, — еще один быстрый взгляд на Авеля, — любовь к дискуссиям. Суждения, еще наивные, подростковые, но с огромным потенциалом. Если бы судьба повернулась иначе, он мог бы поступить в университет, сделать карьеру в социологии или политологии. Я был очарован тем, что при абсолютном равнодушии к военному делу как к профессии Джибриль мог бесконечно изучать его со стороны как форму человеческих отношений. И при этом у него была какая-то совершенно неизбывная вера в нечто светлое, что есть в каждом человеке, даже в Орхане… Ему хотелось верить. В его рассуждения я влюбился быстрее, чем в него самого. Джек вынужден был признать, что согласен с ним. Если Джибриль рассуждал так же, как Авель в дневниках, немудрено, что Асаф был очарован. Не увлечься было просто невозможно. — И все же ты его бросил, — напомнил он. — Мы разошлись, потому что мне пришлось сосредоточиться на карьере, — отвел глаза тот. — Хотя бы рядом с ним не ври, а… — Джек фыркнул, уже зная эту историю, после которой подловить Асафа не составило труда. — Ладно, — признался тот. — Сам знаешь, что такие отношения, мягко говоря, не приветствуется. Мы прятались как могли, но от этой змеи невозможно спрятаться. Один раз потеряли бдительность, и он нас поймал. Поставил меня перед выбором: либо я брошу Джибриля и посвящу жизнь работе под его началом, либо он обнародует эту информацию о неуставных отношениях и домогательствах с использованием служебного положения, чем загубит мне как карьеру, так и жизнь. Мне больно это признавать, но тогда я думал, что любовь любовью, но всего мира она не стоит. Он вздохнул. — Я винил тогда себя за то, что не объяснился с Джибрилем. Оправдывался тем, что он еще найдет кого-то, что он очень молод и у него еще будет любовь. Думал, что расставание — это не повод терять себя. А потом Орхан отправил его в боевые, и наши пути разошлись окончательно. — Он сглотнул. — Потом узнал о его смерти. Его глаза потемнели, а между бровей вновь залегла складка, как будто он заново переживал в памяти те самые эпизоды из прошлого. — Я к тому времени уже женился, наверное, только это меня удержало от чего-то… необдуманного. Только тогда понял, что все это время после расставания знал, что он есть где-то, пусть не рядом, думал о том, что он еще принесет кому-то счастье, и это как-то... грело внутри. А потом в один миг его не стало. Я почти перестал спать, выходил по ночам на балкон, курил одну за одной, пытался забыть. Слишком больно было осознавать, что если бы не отношения со мной, ничего этого не случилось бы. Он замолчал. Плечо под его рукой крупно дрожало. Авель плакал беззвучно, но отчаянно, словно с этими слезами поднималось в душе и выплескивалось наружу прошлое, вроде бы давно уже пережитое, но на деле все еще отравляющее изнутри. — Извини, — Асаф опустил голову. — Не надо было тебя этим грузить. Не знаю, поймешь ли ты вообще. Джек сглотнул и только сейчас осознал, что у самого в горле встал ком. — Его звали Джо, — выдавил он, сглотнув. — Мы встречались урывками, когда у меня находилось время. Я сбегал к нему ото всех на несколько часов, потом возвращался к обычной жизни. Надеялся, что никто и никогда о нем не узнает. Нам нельзя было раскрывать отношения по той же самой причине… — Он зажмурился, смаргивая непрошеные слезы. — Узнал мой отец. Был скандал, и передо мной встал такой же выбор — он или карьера. И я выбрал то же самое, что и ты. А Джо думал, что если я официально признаюсь в том, кто я на самом деле, всем будет только лучше. — Может быть, он найдет еще свое счастье после тебя, — пожал плечами Асаф. — Он застрелился. Из-за меня. Лежит на главном городском кладбище в Шайло, на юго-западной стороне, в сто тридцать седьмом ряду, — просипел Джек, чувствуя, как жжет глаза. — Я не успел с ним поговорить. Даже не мог прийти на похороны. Так что поверь, я прекрасно могу понять тебя. Вот здесь, — он ткнул себя в ребра слева, — болит до сих пор, не любовь, нет, я сам выжег из себя все, что от нее осталось. Чувство вины? Сколько угодно. Он глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. — Хотя на самом деле я даже не знаю, кому хуже, Джо или Авелю, — сказал он, отдышавшись. — Хотя бы один из них жив, — тихо заметил Асаф. — К тому времени, как об этом донесли, я уже смирился и жил дальше. У меня была карьера, преданная жена, маленькие дети, обычная жизнь, тихая и без волнений. И вдруг все встало с ног на голову. Джибриль, живой, в Гильбоа, с другим именем… Черта с два я сообщил бы об этом Арвади, но кто-то успел до меня. — А тот решил, что мертвый брат должен остаться мертвым, — кивнул Джек. От этих слов на языке осталось горькое послевкусие. То, что Орхан Арвади пойдет на все ради карьеры, знали по обе стороны от границы; в то, что он пошел даже на братоубийство, не смог бы поверить даже отъявленный пессимист. Джек вспомнил, как сам угрожал маме и Мишель — смог бы он тогда в самом деле убить их? Если отмести обвинения самого себя в трусости, уверения, что все ради трона? Нет, не смог бы, и в глубине души все время знал это. — Когда я узнал, что он нанял киллера, то понял, что если не сделаю ничего, то не прощу себя никогда, — продолжил Асаф. — В первый раз не смог спасти Джибриля, от меня не зависело ровным счетом ничего, но теперь мог. Исправить хоть так. Чтобы вот здесь, — он повторил жест Джека, — болело чуть меньше. Он замолк, и Джек тоже не проронил ни слова, думая, поступил бы он так же, узнав о том, что Джо каким-то образом выжил? Бросился бы на вражескую территорию его спасать, пускай даже любовь за прошедшее время выгорела дотла? Несомненно. Ради того настоящего, что у них было, и будущего, которое никогда не наступит. За окном знакомо рыкнул мотор внедорожника, и Асаф поднялся, напоследок еще раз проведя пальцами по плечу Авеля. — Мне пора, — сказал он и вздохнул. — Я провожу. — Джек поправил Авелю одеяло и тоже встал, раздумывая, как задать последний волнующий его вопрос. По всему выходило, что лучше всего было спрашивать прямо. — Ты спас его, мотив мне понятен. Какие теперь в его отношении намерения? — Никаких, — с видимым сожалением развел руками Асаф. — Я предал его однажды, выбрал карьеру вместо него. Теперь только карьерой и живу. У меня двое детей, хорошая жена. Обычная жизнь офицера. А Джибриль — это то, чего я не заслужил, и это ничем не исправить, никакими словами или делами. Джек еще раз взглянул на спину Авеля — та опять подрагивала от беззвучного плача, и как бы ни хотелось его утешить сейчас, Джек понимал, что эти слезы тот должен пролить. — Я думаю, Авель заслуживает гораздо большего, чем тот, кем ты когда-либо можешь стать, — сказал он, невесело усмехнувшись. — Например, гелвуйского принца? — Асаф дернул углом рта в подобии понимающей ухмылки. В первый момент Джек замер, судорожно гадая, чем выдал себя; впрочем, Асаф стал не последним человеком в гефской разведке не только благодаря протекции Арвади. Его оказалось не провести ни новой стрижкой, ни бородой, ни сломанным носом. — Кто знает, — ответил он, — может, даже короля. — Вряд ли это возможно, — покачал головой тот. — У тебя не получится одновременно взойти на трон и остаться с ним. — С этим я сам разберусь, — спокойно отрезал Джек.