Когда цветут ледяные лотосы

      Пак добрался туда, словно на невидимых крыльях. Павильон стоял прямо у пруда, где должны были расти лотосы, и кромка воды касалась фундамента. Юнги сидел на красной бархатной подушке в неизменном чёрном ханбоке с золотой вышивкой драконов за низким столиком с чашкой ароматного несладкого чая кудин из листьев китайской бирючины. За его спиной стояли два стражника, но, как только Чимин приблизился к ступеням павильона, король одним жестом дал понять, что в охране не нуждается, и они оба удалились. — Ты уже устроился? — Мин кивнул на поклон юноши. — Да, Государь, всё в порядке, — Чимин дождался, пока правитель жестом укажет сесть напротив него, спиной к водоёму. — Я помню, что ты жаждал увидеть дворцовый лотосовый пруд, — Юнги попробовал хангва с мятой и миндалём. — Сейчас он похож на мутную лужу с плавающими по нему кленовыми листьями. — Однако он всё равно для меня прекрасен, — Пак попробовал чай и чуть скривился. — Что, невкусно? — король усмехнулся. — Зажуй хангва из абрикосов, они вышли великолепными. — Благодарю Вас за угощения, — проговорил юноша, едва прожевав. — Доволен ли ты нынешним положением? — Повелитель, Вы оказали мне такую милость, как же я могу быть чем-либо недоволен? — юноша более не притронулся к еде. — Я вижу, слуги научили тебя манерам, — Мин загадочно улыбнулся. — Простите, если раньше доставлял Вам неудобства своей речью, мою вину не смягчит даже незнание, — Чимин склонил голову, разглядывая колени.  — Мне наоборот было хорошо в те моменты, — король говорил спокойным голосом. — Я тогда хоть немного отвык от того, что со мной все носятся, как с писаной торбой или священным нефритом. На противоположной стороне пруда шелестела золотом листвы плакучая ива, по голубому небу вдаль к реке Ханган уносились журавли, лёгкий ветерок создавал мелкую рябь по воде, заставляющую танцевать плавающие по водоёму кленовые листья. Близился пятнадцатый день полной осенней луны — Чусок. В Чусок во дворце устраивали пышные празднества с большой торжественностью и размахом. Провиант для королевских праздничных столов заготавливался чуть ли не месяцем ранее, как и подготовка развлекательной программы. Чимина учили новому танцу, уже не относящемуся к крестьянским, и это задевало что-то внутри. Придворные танцы Паку казались слишком деликатными, лестными, а их конструкция — хрупкой. В таких танцах главное было не в том, чтобы показать свои чувства движениями и рассказать телом целую историю. В этих плясках основная цель — угодить зрителю, то есть правителю. Пусть даже королём был Юнги, юноше это всё же не прельщало, однако приходилось подчиняться. Когда начали облетать первые листья жёлтого, как солнце на декоративной росписи дворцовых павильонов, называемой танчхун, гинкго, растущего во дворе подле общей библиотеки чибокдже, Юнги изъявил желание посетить покои Чимина лично. Возвращаясь из танцевального зала, юноша совсем не ожидал застать сидящим на его постели короля. Танцор вздрогнул, а затем склонился в положенном приветствии. — У тебя действительно хорошая комната, — Мин был в добром настроении и в кроваво-красном ханбоке с вышивкой боя тигра с драконом. — Государь, это так, ведь Вы обо мне позаботились сполна, — юнец продолжал стоять как вкопанный у входа. — Мне в век не расплатиться за всё это. — Тебе не нужно расплачиваться, ведь ты числишься на службе, а значит все дворцовые блага, соответствующие твоему рангу, доступны и для тебя, — Мин встал с постели и подошёл к изящной подставке из тисового дерева с красноватой древесиной, на которой стоял квадратный сундучок. Чимин подошёл чуть ближе, однако встать за спиной правителя не осмелился. За стенами покоев солнце неумолимо клонило в очередной сентябрьский закат. — Что это? Ты привёз из дома? — Мин оглядел сундук, но открывать не стал. — Да, это моё, — юноша попытался улыбнуться, но щёки мгновенно залил румянец от мысли, что король может приказать открыть и показать содержимое. — Если там что-то слишком личное, я не стану уговаривать показать, но я был бы не против взглянуть на твои вещи из дома, — любопытство окутывало правителя, как накидка в стужу. — Я могу присесть? — Чимин усмирил бешено бьющееся сердце и взял сундук в руки. — Конечно, — государь сам приземлился обратно на мягкий угол аккуратно застеленного бледно-зелёным парчовым покрывалом матраса. Пак устроил на коленях свой домашний ларец и открыл потемневшую от времени крышку. Сначала он показал гребни и шпильки своей бабушки, затем засушенный цветок (на что Юнги, не удержавшись, засмеялся в удивлении), потом очередь дошла и до золотого перстня. — Это единственная дорогая вещь в моей жизни, представляющая для меня настоящую ценность, — Чимин показал раскрытую ладонь с лежащим на ней кольцом. — То есть, я хотел сказать, что и подаренные Вами украшения тоже для меня ценны, простите… Юнги впервые за тот промежуток времени, который начался после того, как они вновь встретились в деревне, вновь прикоснулся к Чимину, дёргая его ладонь обоими руками и ошарашено разглядывая драгоценность в маленькой руке. — Быть этого не может!.. — глаза короля напоминали округлые луну и солнце с ширмы ирворобондо за основным троном дворца. Найденное отцом юноши кольцо принадлежало матери Юнги, великой королеве Чосона. Оно входило в состав её королевской парюры, состоящей из короны, четырёх браслетов, четырёх колец, двух ожерельев и трёх шпилек, инкрустированных изумрудами в округлой огранке, напоминающих капельки росы на сочной зелени. В том, что это кольцо носила королева Вонгён, не было никаких сомнений, ибо то украшение, что лежало на ладони Чимина, было как две капли воды похоже на перстень, который иногда носил сам Юнги. Поэтому он хранился в его личных покоях, в то время как остальные предметы были на хранении в императорской сокровищнице. — К сожалению, это единственное, что осталось у меня в память об отце, — Пак, понурив голову, переложил кольцо в чужую руку. — Теперь, когда Вы узнали его, я обязан отдать его Вам. — Ты можешь оставить его у себя, но надевать всё же не стоит, — король положил украшение обратно в сундучок. — Окружающие могут неверно истолковать, ибо видели на мне такое же. — А если вдруг кто-то увидит его в сундуке? — Чимин прикрыл массивную крышечку. — Меня могут обвинить в воровстве. — Найди мне того человека, который осмелится залезть в личные вещи королевского танцора, — правитель улыбнулся и положил свою ладонь на руку юноши, покоящуюся на крышке с рисунком павлиньего хвоста. Чимин осмелился поднять взгляд на короля, с чьего лица уже сошла улыбка, а взгляд стал серьёзным и внимательным. Блеск пламени горящей свечи отражался в глазах, похожих на два раухтопаза. Повисло молчание; были слышны с улицы лишь бряцания доспехов караульных на обходе. Тепло длинных пальцев Мина обжигало, но только не кожу, а сердце. Словно прочитав мысли Пака, Юнги отнял руку, положил её на мягкую линию челюсти юноши и подался телом вперёд, соединяя своё равномерное дыхание со сбитыми резкими вдохами человека напротив. Под пальцами правителя пополз пятнами румянец, задевая даже шею, а взгляд Чимина притупился и словно виновато опустился вниз. Казалось, что Юнги ничего не стоило взять и запросто прикоснуться к желанным издавна губам, появляющимся во снах и пленяющим в видениях даже во времена войны. В самом деле, хоть и будучи могущественным властителем, Мин робел перед любимым человеком и всегда боялся сделать что-то не так. Он всегда больше улыбался рядом с Чимином, но кто знает, может быть, это был способ скрыть нервозность и переживания по владельцу его сердца. Юноша даже не догадывался, что будь на то возможность, страной владел бы Юнги, а им в свою очередь правил Пак. Хотя… разве было иначе? С момента их первой встречи на ложе Юнги не возлежала ни одна фаворитка или наложница. Король позволял войти в свои покои лишь ближайшим советникам и слугам, причём как во дворце, так и будучи в усадьбе Чжухона. Когда их уста рассоединились, Чимин зачарованно смотрел Юнги снова прямо в глаза. Король заметил у юноши в уголках глаз влажное сияние скопившихся чувств, пролившееся прямо по щекам, сумев преодолеть барьер застенчивости и тревоги. Щёки самого государя пылали, а свеча в канделябре с тиснением сакуры погасла из-за сквозняка, влетающего сквозь щель для проветривания в окне. Юнги резко вновь прижался к чужим губам, не дожидаясь ни слова отрицания или возмущения, а после внезапно встал с ложа и ушёл прочь. Чимин подумал, что всё испортил и, ставя на пол сундук, завалился лицом в подушки, заглушая материей всхлипы. За стеной перевёл дух перепуганный до чёртиков своими поступками Юнги, бранящий себя за поспешность и самовольность. Хозяин дворца и всего государства прямо сейчас забыл, кто он есть, и неистово корил себя за то, что остальные правители считали бы нормой по отношению к своим подчинённым. Однако Мин был совершенно не такой. Чужды ему были поступки вроде удовлетворения своих потребностей за счёт подданных, не относящихся к наложницам. Да и к последним он относился снисходительно и был чаще нежен и заботлив.