Когда цветут ледяные лотосы

      Минуло несколько дней и ночей, наступило празднование великого праздника Чусока. По украшенным павильонам дворца сновали нарядные слуги и служанки. Чимину велели надеть свой турумаги с вышивкой, поверх которого приладили накидку цвета воронового крыла из тончайшего батиста, и дали тот самый лимонно-жёлтый платок. В этот раз Паку надобно было танцевать уже не одному и не танец сальпхури. Ему следовало исполнять придворный танец в компании девушек, у которых не было платка, а жёлтая ткань шла дополнением рукавов, свисая длинной лентой вниз. Когда приблизился их выход на площадку перед правителем, праздник длился уже долго и Пак сжал платок в ладони до бледноты выпирающих костей пальцев, нервно смахнув назад отросшие пряди волос. Правитель восседал в центре перед столом, ломящимся от яств, а подле него с двух сторон неизменно сидели Дживон и Намджун. За их спиной единой стеной стояла стража с руками, покоящимися на рукоятях мечей, упрятанных в ножны. Юноша ступил на площадку первым, а за ним стройным рядом последовали девушки, рассредоточиваясь затем по своим местам. Острый взгляд, перечёркнутый длинным шрамом, следил за каждым изгибом юношеского тела, за каждым движением пальцев. Лицо Юнги охватил настоящий огонь, разливаясь по всей коже. Впервые, глядя на стройное тело, движущееся не менее плавно и изящно, чем хрупкие низкие девушки, правителем завладело желание. Двигаясь, словно трепещущий на ветру бутон, Чимин заставил короля смутиться собственных желаний и мыслей. Волею лишь танца сейчас Мин пребывал в таком состоянии или всё-таки причина тому давнее чувство, нахлынувшее только сейчас?.. Танец закончился, как и терпение повелителя. Юнги приказал перенести празднование из двора в его открытые покои, поэтому некоторые артисты отправились к павильону каннёнчжон. В этом месте находились внутренние покои короля, где была его опочивальня, и внешние — для принятия ужина или более скромных празднеств. Чимина наспех переодели в коричневый ханбок с золотыми узорами лотоса и отправили с веером в руке вместе с остальными юношами-танцорами в комнаты короля. Чимин вновь был в центре группы, и он ни на минуту не сомневался, чей за этим всем стоял приказ. По окончании танца юноша прикрыл лицо широким веером и не увидел, как король жестом приказал всем удалиться из помещения. Вышли все до единого, даже служанки, приносившие еду и напитки. Веер с глухим стуком упал на пол, сложившись в недолгом полёте, потому что Юнги стоял уже слишком близко. Чимину так сильно хотелось потрогать розоватый заживающий шрам и потом упасть на колени и молить о пощаде, ибо никто не смеет касаться лица правителя своими пальцами, тем более какой-то крестьянин, пусть и вознесённый до придворного. Королевские пальцы легли на тонкую талию, сминая узоры лотоса на коричневой ткани. Чимин затаил дыхание, когда правитель склонился к его шее. — Я прошу тебя, позволь мне… — монарх прикрыл глаза, вдыхая аромат хвойных масел, которыми было умащено тело юноши, и прижимая его к себе ближе. Пак молча коснулся дрожащей рукой чужого плеча, прикрытого слоем красного шёлка. Через несколько мгновений в крепких объятиях двое слились в жадном поцелуе, о котором ранее мечтать не мог ни один из них. Спешно проведя Чимина под руку до внутренних покоев, Юнги усадил подданного на край своего ложа и сел перед ним прямо на пол на колени. Многовековые устои вмиг рухнули под напором сильнейших чувств. Из века в век правитель не мог падать ниц перед кем-либо, тем более представителем низшего сословия и ранга. Мину было плевать на духовные аспекты этих традиций, оттого он смел возвысить крестьянина выше себя за плотно закрытыми дверями и в скрытых от посторонних глаз комнатах. Голова правителя плавно легла прямо на дрожащие колени юноши, а лента кроваво-красной королевской повязки оказалась в его руках. Чимин развязал нехитрый узелок, и Юнги стянул её из причёски, позволяя упасть на пол. Мин поцеловал ладонь и пальцы Чимина, позволяя запустить вторую руку в свои волосы, оказавшиеся более короткими, чем были в некоторых других причёсках. — Ваши волосы, Повелитель… — Чимин шептал, едва шевеля губами в страхе, что прогневает короля и тот тотчас же его вышвырнет из покоев. — Они пострадали в битве, поэтому то, что ты иногда видел, — это парик, ибо я, как и любой правитель, не должен остригать священную длину волос, — Юнги выложил всё начистоту, не тая от Пака то, о чём по сей день не знал никто из служащих, кроме узкого круга слуг, что помогали правителю с одеяниями по утрам. Волны чёрных, как смоль, волос спадали вниз, едва достигая плечевых косточек, которые обнажил сам Юнги, стянув со своего плеча ханбок. У лба их длина еле прикрывала уровень ушей. Чимин начал чувствовать себя ещё более странно перед обнажающимся монархом. Не давая зародиться ненужным мыслям в голове Пака, Мин встал с колен и, взяв юношу за плечи, плавно опустил того спиной на мягкое ложе, покрытое сатиновым покрывалом свекольного цвета. Нависнув сверху, он позволил Чимину оглядеть свои выпирающие ключицы с парой заживающих порезов от японского меча. Танцор глубоко вздохнул, прикрывая глаза, и пальцами стянул край ханбока на груди, являя взору государя более тёмную, чем у него самого, кожу со следами шрамов. Мин незамедлительно припал губами к открытому участку, вызывая дрожь во всём теле, лежащем под ним. — Я желаю владеть лишь тобой, — Юнги вновь коснулся носом жилок на чужой шее. — К чему мне правление государством, если я даже собственное сердце не смог удержать в узде. Отстранившись, правитель посмотрел в охваченные пламенем желания глаза, и последние замки крепости были сорваны. Прочь упали одежды из разных материй двух противоположностей, воссоединившихся, порождая единое и преодолевая великий предел. Юношеские пальцы впивались в раненые в боях плечи, оставляя борозды от ногтей и впечатывая в кожу память этого вечера. Звуки, заполнившие комнату, для иного показались бы бесстыдством и развратом, однако для находившихся там в сей момент они лились, как мелодия флейты тансо. Движения на глади простыней были подобны танцу перед богом, столь чувственным было каждое действие. Пак неумолимо громко стонал, пока правитель выбивал из него дух, отправляя моральные силы прямиком в рай. Чресла короля были столь же тверды, как священный нефрит без огранки. Оставляя на коже юноши следы, подобные лепесткам рдеющего гибискуса, Юнги входил всё быстрее и сильнее, пока не грянула буря и, выходя, не извергся он прямо на красную влажную и крепкую плоть, что сама была на грани. Тяжело дышащий Мин опустился ниже, касаясь губами твёрдого члена и впитывая собственную влагу, окропившую чресла зажмурившегося сейчас юноши. Юнги было сладко и солоно одновременно, пока Чимину было невыносимо. В последний раз дугой выгибаясь, силы Пака позволили его смелости лишь вскрикнуть два ёмких слога имени правителя, а после упасть, содрогаясь и окропляя кожи и материи семенем, капли которого на тёмном покрывале раскидало, словно звёзды по ночному небу над провинцией Киджон.