Граф в Красногорье

Ленский лежит возле камина на полу в своём поместье и пишет очередное письмо Ольге. В голове столько вопросов, а ответов практически нет. Правда ли, что у женщин может просто взять и пойти кровь... оттуда? Неужели их тела похожи на мужские за исключением некоторых мест? Ох, ну не жизнь, а сплошная загадка! Он закусывает кончик пера и не замечает, как половину написанных слов перекрывает чернильное пятно. Ещё один лист испорчен. Выбросив его в огонь, Владимир кладёт перед собой чистый лист и начинает выводить завитушки по углам, чтобы письмо было красивым. Однако его дрожит и срывается, перо опять оставляет кляксы в левом верхнем углу. Не клеится сегодня с написанием любовных посланий. Перевернувшись на спину и откинув перо в сторону, поэт вздыхает. Может быть, это и к лучшему? А то сорвётся на немецкий язык в своём письме, а у Лариных в доме никто не сможет его перевести. И посыплются вопросы, когда Ленский явится в их поместье на чай. Немецкий в семье Лариных знал лишь покойный отец Ольги и Татьяны, как раз и посоветовавший совсем юному Владимиру, с его полным неумением выводить французский «н» в нос, оставить его барышням и начать заниматься немецким. Поначалу Ленский очень сомневался, а потом, спустя месяц занятий с новым гувернёром, подошёл к Ларину и, слегка запинаясь, на чистом немецком поблагодарил его за столь действенный совет. В итоге, полюбив немецкий даже больше, чем русский, юноша начал спорить с отцом, утверждая, что за немецким языком будущее. Поэтому родителями Владимира было принято решение отправить сына в геттингенский колледж. Что было дальше, все, кому это нужно, знают. Но это неважно. Что же такого будет завтра вечером, вот что важно. Вернувшись этим утром домой, Ленский с порога получил приглашение на чай к Лариным, но голова его была настолько затуманена, что он чуть не сгрыз письмо. Сейчас как раз он и пытался написать ответ на приглашение, при этом уместив в него очередное стихотворение о любви. Он хотел быть у Лариных этим вечером. Читать им стихи, греться у камина, держать Ольгу за ручку, слушая о последнем прочитанном Татьяной романе, принимать слегка солёный чай, потому что вместо сахара по девичьей невнимательности Ольга раскладывала по чашкам соль... Идиллия, как сказал бы один из его московских друзей. Конечно, это и хорошо, но мальчишеское любопытство водило его за собой. Онегин будет его ждать. Но вдруг он опять отшлёпает его за что-нибудь? Нет, нет, Ленский не бил у него стёкол, конфликт исчерпан, волки сыты, а Евгений уже послал за новой оконной рамой. Тогда зачем же Онегину, любителю коротать ночи в одиночестве, звать к себе юношу? Может быть, он хочет послушать его стихи? Как это было до разбитого окна? Ох, вот бы так оно и было. Не хотелось бы оставить последние кусочки чести в злосчастном поместье лучшего друга. *** - Ты выглядишь великолепно, - подмечает Онегин, встречая Владимира у ворот своего поместья. По Ленскому так не скажешь. Он настолько переволновался, что чуть не упал в обморок, когда уже был готов ехать к Евгению. К счастью домашних, и к несчастью самого юноши, его, почти бездыханного, нашла кухарка. Владимира оттёрли, переодели и отправили с богом туда, куда он хотел. Вернее, хотел Онегин. Для Владимира тяжело было написать отказ Лариным. Что такого важного может отвлечь его от вечера со своей невестой? Войны вроде ещё нет. Но душа жаждала ответов, поэтому вот он, Владимир Ленский, собственной персоной, идёт к своему хищнику уже третий раз. Евгений шутит, ведя Ленского к дому, для себя замечая, что на юноше онегинский шарф. Хозяин и подумать не мог, что его старый шарф будет смотреться на ком-то так хорошо. Ткань прекрасно контрастировала с кожей, у Евгения даже появилось желание полностью раздеть своего гостя, оставив лишь свой шарф на шее. Но он сдерживает себя. Всё по порядку. История повторяется. Вот Онегин, сама доброта, помогает Владимиру снять пальто и шарф, поправляет лацканы пиджака и берёт за руки, увлекая в гостиную. Там зажжены свечи, камин потрескивает в углу, а вся мебель, кроме двух кресел, сдвинута к дальней стенке. Кресла стоят в самом центре комнаты друг напротив друга. Тет-а-тет. Разговор без интимного продолжения, как подумал Ленский, внезапно расслабившись. Кажется, Онегин образумился. Может быть, он позвал его сюда, чтобы извиниться? Ах, только бы это было так. - Присаживайся, - хозяин подталкивает юношу к левому креслу, а сам направляется к столу, где стоит бутылка шампанского, - а теперь расскажи, как ты себя чувствуешь. Ответ про душу и честь не приму, меня волнует твоё тело. Не замечая подвоха в этой фразе, Ленский спокойно выдаёт: - Голова в обед болела, но сейчас всё в полном порядке. Ну не говорить же ему про обморок из-за того, что он испугался! - Хорошо, - Онегин подходит к Владимиру, протягивает бокал и садится напротив, - тогда выпьем. За твоё здоровье, Володя. Поэт делает глоток. Шампанское немного колет в носу, но это ощущение проходит быстро, и вот Евгений не кажется хищником. Они спокойно беседуют обо всём, что произошло за последнее время. Темы про окна, девушек и жеребцов избегаются, Онегин рассказывает о своём петербургском друге, к коему собрался наведаться в конце месяца, Ленский о своих стихах. Стихи эти остались дома, в старом фраке, из которого бедного юношу вытащили, чтобы оттереть и вернуть в чувство. - Печально, что вы забыли их дома, - Онегин встаёт с кресла, наполняет бокал Ленского доверху, возвращает юноше, а сам на минуту выходит из комнаты, оставляя Владимира в расслабленной обстановке одного. Шампанское и тепло от камина делают своё дело - Ленский полностью расслаблен и уже не слышит, что за Онегиным закрылась на ключ дверь в гостиную, что в руках у его товарища оказался шарф, вытащенный из пальто Володи, а сам Евгений начал вести себя подозрительно нежно, ходя вокруг юноши и поглаживая его плечи. Всё вокруг такое спокойное и тихое, даже мысли об Ольге перестали посещать голову поэта. - Я слышал, что в последнее время стала модной тенденция писать в четырёхстопном ямбе, это так? - ловкие пальцы развязывают платок на шее Володи, а тот даже не замечает этого. - Да, - тянет он, ощущая, что пора бы остановиться пить, - вопиющее безобразие, я ненавижу четырёхстопный ямб... Он хочет избавиться от бокала, но не успевает. Евгений тут как тут, подливает ему ещё немного и вновь оказывается в кресле напротив юноши. Рубашка его расстёгнута, а глаза странно щурятся в сторону Ленского. - Вопиющая несправедливость, - соглашается Онегин, протягивая руки к Владимиру. - А когда кто-то начинает свою песенку... То так и хочется перебить, - бормочет Ленский, не понимая, что творит, - ах, голубчик, как же меня достали эти «люблю грозу в начале мая»... - Друг мой, - вдруг выпрямляется Евгений, - я вас что-то плохо слышу. Присядьте ко мне, скажите мне это ещё раз. Недолго думая, юноша, пошатнувшись, усаживается прямо на колени Евгения, обхватывая бёдрами его торс. Владимир хихикает, когда повторяет свою несуразицу на ухо Евгению. Ему всё равно на эту позу, всё равно на ладонь Онегина в его штанах. А ещё ему всё равно, что об этом подумает Ольга. - И мне хочется кричать и кричать! - вторит самому себе Ленский, едва не валясь с Онегина, но тот вовремя подхватывает его за талию и мягко прижимает к себе. - Ну что, голубчик, вот ты и попался, - шипит от удовольствия Евгений. - Попался? - хохочет Владимир, закусывая губу. - А может быть... - теперь уже он тянет руку в штаны хозяина, - это Вы попались? Воцаряется тишина. Ленский действительно осознаёт, что попался, нащупывая что-то твёрдое в штанах Онегина. Что же он опять наделал? Он знал, знал, что всё этим обернётся, но нет, повёлся на сладкие речи! Владимир стыдливо вынимает руку из брюк Евгения, тупит взгляд, краснеет. Куда это годится? Без трёх минут муж... - Только не говори, что опять думаешь об Ольге, - язвит Онегин, поглаживая своего друга по бедру, - иначе я обижусь на тебя. - Я уже ни о чём не хочу думать, - дрожащим голосом отвечает Ленский, но вдруг удивлённо поднимает брови и спрашивает, - это очень больно? - Зависит от того, сколько боли ты хочешь получить, - объясняет Евгений, помогая юноше избавиться от пиджака, - это всего лишь страхи в твоей голове. Избавиться от них, конечно, можно не сразу, но это того стоит. Он притягивает Владимира к себе и целует. Нежно, безо всякой страсти, совсем не так, как он целовал юношу вчера. Поэт рвано дышит, но не отвергает Онегина. Не только потому, что хочет попробовать, а ещё потому, что хозяин ногой отталкивает кресло Ленского в сторону, и оно, напоровшись на край ковра, с грохотом падает на пол. Ни Евгений, ни Владимир не обращают внимания. Слишком поглощены друг другом. Оказывается, у Онегина такие нежные губы. Удивительно, как они могли высказывать столько резкой критики. Ленскому всегда казалось, что самые жёсткие губы у критиков. Он легонько царапает пальцами плечи Онегина, пытаясь содрать с того рубашку, но только безуспешно смещает её вниз. Хозяин же, наловчившись, подхватывает Ленского под ягодицы и приподнимает, чтобы стянуть с того штаны. Стоит ему это сделать, как Владимир закрывает свой нос рукой, осознавая, что зашёл слишком далеко. - Мы всё ещё можем остановиться, - урчит Евгений, - но, как я вижу, ты этого не особо хочешь. Скажи это, солнце, скажи, чего ты хочешь? - Тебя... хочу тебя, - Владимир всё ещё смотрит вниз, но уже без отвращения. Он ощущает под собой хозяина, двигает бёдрами, тяжело дышит, - т-там всё так... - Твёрдо? - Евгений улыбается, опуская правую руку вниз, под кресло. - М-м-м. - Это ты сделал. Ты просто умница, - хвалит Онегин, нащупывая пальцами сфинктер Ленского. Что-то скользкое на пальцах помогает ладони Онегина протолкнуться глубже, чем обычно. Владимир стонет громче, когда Евгений разводит пальцы в стороны и припадает губами к тонкой рубашке юноши. Нужно было избавиться от неё раньше, чем начинать свои ласки. Взгляд опускается на ленточки на груди. А в прочем, с этим можно кое-что сделать. - Женя? - сквозь стоны произносит Ленский. - Да, любовь моя? - Онегин хватает одну ленточку зубами и тянет на себя. - Это плохо, что я... ах... - Владимир обнаруживает, что ему внезапно становится тяжелее дышать. - Плохо что? - закончив своё гадкое дельце, Евгений спрашивает юношу. - Что мне страшно на это всё... смотреть? Хозяин мягко смеётся и берёт свой шарф в руки. Как знал, взяв его с собой, что он понадобится. - Это легко исправить, солнце, - он складывает шарф вдвое и закрывает им глаза Ленского, - теперь не страшно? - Н-нет, вроде бы... - Владимир кусает губу из-за резкого движения внутри себя. - Прекрасно, а теперь приготовься, хорошо? - две руки опять приподнимают ягодицы Владимира, тот впивается ногтями в плечи Онегина, чтобы не потерять равновесие. Ленский никогда не задумывался, что чувствует хлеб, когда в него вонзается нож, но, кажется, хлеб чувствует это именно так, как юноша сейчас. Член Онегина, твёрдый и набухший, медленно оказывается сначала между ягодиц, а потом внутри самого Владимира. Температура накаляется, дышать из-за затянутых ленточек на груди становится тяжело, а обостряет все звуки и прикосновения отсутствие возможности видеть. Зря он согласился на повязку. - Ты слышишь меня, Володя? - спрашивает Евгений, хрипя и постанывая. - Д-да... - Владимира слегка поворачивает в сторону, - оно такое... ах... ах... - Тише, тише, я сам удивлён не меньше тебя... и ты так узок... я не ожидал... - Онегин крепко удерживает бока Ленского, продолжая задыхаться, как будто это его грудь обхвачена так сильно, что каждый вздох даётся с трудом, - начни двигаться. Представь, что ты скачешь на лошади. - Легко... ай... сказать, - из-под повязки выползает слезинка, - какой-то вы неправильный конь... - Ты плачешь? - Вовсе я не плачу! - возражает Владимир и начинает двигаться. Сперва очень медленно, почти крича от дискомфорта. Да, конечно, когда впервые седлаешь лошадь, приятного тоже мало, но лошадь не находится внутри тебя в отличие от Евгения. Юноша был готов поспорить, что его товарищ сейчас улыбается во весь рот. Какой же он... - Солнце? Ты что это делаешь? - Онегин впивается ногтями в ягодицы до красных следов, не ожидав такой резкости от первого раза. - Представляю, что скачу на лошади, - начинает подначивать Ленский, всё ещё сквозь слёзы и стоны, но теперь чуть-чуть увереннее, - мимо вашего дома, он кажется таким маленьким. А вот и наша с вами река, помните, вы говорили, что прошлой зимой здесь нашли утопившегося крестьянина? Жалко, что лошадь слишком медленная, я даже разойтись не могу. Евгений царапает кожу Владимира. Ему самому, конечно, от всего этого действа и подначек юноши безумно приятно, но риск, что от таких активных движений юноша упадёт, только возрос. Кульминация поездки близко, Евгений чувствует это, поэтому с такой силой пришпоривает разогнавшегося юношу, что по всему поместью разносится звонкий крик второго. - Ах, что же вы де... - не успевает закончить Ленский, как откидывает голову назад и стонет от ощущения жидкости в себе. Горячо и скользко. И никакой боли. - Умница, - снова хвалит Онегин, вытаскивая свой пульсирующий член из юноши. Он более чем доволен. Для полного счастья, конечно, хотелось уложить Володю к себе на колени и как следует отшлёпать за плохое поведение, но для мальчика это будет слишком. И так море новых эмоций и опыта в таком деле. Он мягко развязывает ленточки на груди Ленского. Едва касаясь пальцами кожи, развязывает повязку и смотрит в полные слёз глаза Владимира. - Ты так красив, когда плачешь, - он утирает катящиеся по щекам слёзы, - но я хочу увидеть тебя завтра улыбающимся, хорошо? Ну всё, всё, хватит, ты просто молодец, солнце, - его руки обнимают Володю, - хочешь сегодня снова остаться у меня? Время позднее, не хочу отпускать тебя домой сейчас. Удивительно, получая обычно после такого предложения отказы, Онегин слышит тихое и немного радостное: - Хочу.