Too Much to Ask

Don't take this the wrong way, You put me in harm's way. When we had a first kiss, it was your favorite thing And you weren't lying, when you said, it would sting. Sting, The Neighbourhood

Вырываясь из сладкой дремы и мешанины липких, густых то ли видений, то ли снов, я перевернулся на кровати. Головная боль и то, как высоко уже светило за окном солнце, говорило лишь о том, что я переспал. Но я не мог отказать себе в удовольствии полежать так еще пару минут, собирая осколки разрозненных видений и рассматривая их калейдоскоп. Какие-то голоса, разговоры, шум, много лиц, много незнакомых лиц, скользкие, почти невесомые волосы Итачи между моих пальцев, смазанные поцелуи и терпко-сладкий запах… Я подскочил на кровати, словно по ней пустили разряд электрического тока. В десяти сантиметрах от моей руки, смявшей простынь, лежал длинный черный волос. Это был не сон. Твою мать! Лоб мгновенно покрылся испариной, и в животе неприятно закрутило. Я же чувствовал… что что-то неизбежно должно было произойти. Итачи не было в комнате, и сейчас все ощущение хрупкой безопасности сосредоточилось в ее стенах. Решение оставаться в ней до конца жизни казалось не таким уж плохим. Так всегда обстоят дела с ночью. То, что тебе ночью кажется единственно верным, на следующее утро оказывается таким далеким, будто это был и вовсе не ты, а какой-то другой человек. Я должен был бы чувствовать стыд. Но все произошедшее все еще не казалось мне неправильным, как я ни старался приклеить на него этот ярлык. Скорее, опрометчивым. А теперь, вместо жгучего стыда, я ощущал удовлетворение и ужасный, сковывающий щупальцами страх, липкий, как паутина. Но он ведь абсолютно точно этого вчера хотел. И я тоже. Я никогда еще не чувствовал себя так близко к умопомешательству. А, может, это уже оно и было. Когда срываешь прилипший пластырь с ранки, всегда лучше рвать резко, потому что чем дольше тянешь, тем больнее в конечном итоге будет. Я зажмурился и нажал на дверную ручку. Я не строил иллюзий, потому что — я был в этом уверен — все-таки знал его лучше, чем кто-либо. Меня не ждет приятный разговор. Но меня, определенно, ждет очень многое проясняющий разговор. Итачи стоял, оперевшись на барную стойку обеими руками, запрокинув голову и крепко зажмурившись. Ленивое дневное солнце, пробивающееся сквозь легкую дымку облаков, рисовало его руки и шею какими-то скульптурными, почти невозможными, как у античной статуи. Перед ним были хаотично свалены какие-то таблетки и несколько флаконов с каплями. Он опустил голову, быстро моргая несколько раз, очевидно, позволяя лекарству распределиться, и наконец посмотрел на меня. Я почувствовал, что какая-то магия была разрушена, как будто меня обнаруживали за подглядыванием или вроде того. Его взгляд был немного расфокусированным и все еще трудночитаемым, а лицо абсолютно ничего не выражало. Разве что усталости на нем стало чуточку больше. Поджилки предательски затряслись. — Доброе утро, — мне понадобились все силы, чтобы голос не дрогнул. — Доброе, Саске. У меня никак не получалось перестать себя чувствовать загнанным животным, и самое глупое, что пришло мне в голову — это перейти в нападение. И я немедленно принялся реализовывать эту идею. — Будешь делать вид, что ничего не было? Или снова — что я здесь просто случайный гость? — Не думаю, что в этом теперь есть смысл. — А, так он был? — процедил я. Итачи смотрел очень устало, и мне меньше всего хотелось нападать. Но я просто не знал, как иначе начать этот разговор. — Как оказалось, нет. — Оказалось? — Как видишь. Разговор зашел в тупик. В горле стоял ком, и хотя на лице Итачи по-прежнему не было ни одной эмоции, больше всего на свете мне хотелось просто его обнять. Он почему-то выглядел так… будто в нем что-то надломилось. Но мне было так страшно. И я продолжил. — Почему ты, — я прошел несколько метров на негнущихся ногах, прежде чем рухнуть на софу, — всегда такой? Почему тебе надо всегда ускользать, выворачиваться, юлить? Почему с тобой… нельзя просто поговорить? — О чем? — Не знаю, о среднегодовой температуре в этом регионе! — начал уже по-настоящему злиться я. Итачи вздохнул, как он делал всегда, когда я, по его мнению, говорил что-то очень глупое, и обернулся, неспешно наливая воды в стакан. Вода, преломляя свет, расписывала его тонкие пальцы радужными бликами. — Задавая глупые вопросы, будь готов услышать соответствующие ответы, — сказал он, не оборачиваясь, открывая какой-то шкафчик и шаря там рукой. Так откровенно он никогда еще не позволял себе… Ладно. Пусть позволяет. Это просто свидетельство того, что его маска треснула. Итачи, кажется, наконец нашел, что искал, и достал очередную упаковку таблеток. Я не знал, стоило ли мне спросить, что он принимает, и вообще нормально ли это делать в таких количествах. — Это означает, что я могу задавать тебе вопросы? Итачи, все еще не оборачиваясь, снова взял стакан, покрутил его, играясь с бликами, и сделал глоток. — Ты в любом случае будешь их задавать. Я нервно сглотнул. Даже сейчас, когда что-то с ним явно было не так, у него изумительно выходило вызывать мандраж. — Тогда… Что заставило тебя тогда уехать? И не общаться со мной. Стакан с громким звоном приземлился на каменное покрытие. Итачи оперся на барную стойку, широко расставив обе руки, как если бы ему было тяжело стоять. Я все еще видел лишь его спину, по которой красиво рассыпались черные волосы. Белое. Я только что заметил. Сегодня он был одет в белую футболку. — Неплохо, — неожиданно сказал он, поворачивая голову на бок. — Что? — растерялся я. — Неплохой заход, говорю. — Так ты будешь отвечать? — его манера бесконечно подтрунивать даже в такой момент… — Ты. — Что? — Это ответ на твой вопрос. Ты, — и он снова отвернулся от меня. — Не в числе единственной причины, но в контексте нашего разговора — ответ именно такой. Я сжал руки в кулаки, потому что они предательски дрожали. — Почему? — тихо спросил я. — “Почему” что? — Почему… ты решил уехать… подальше от меня? — я не был уверен, правильно ли я толкую его ответы. — Делаешь успехи в формулировании вопросов, Саске. — Ты перестанешь… — Вероятно, — и тут он резко развернулся ко мне, что заставило меня буквально вжаться в мягкую обивку, — я догадывался, чем все закончится. Он смотрел прямо на меня, и это чертовски сбивало. — Как? — Догадывался? Мысленно. Я обреченно вздохнул. — Что заставило тебя так думать? Итачи не отвечал, просто продолжал смотреть. Я первый отвел взгляд, но все еще чувствовал на себе тяжесть его черных проницательных глаз. Спустя несколько секунд, которые показались вечностью, он наконец заговорил: — Саске, сколько ты здесь находишься? — Три недели. К чему этот вопрос? Я несмело поднял глаза. Он смотрел на меня, как смотрел всегда, когда я не справлялся с какой-то очередной слишком очевидной для него задачей. — Это был ответ на твой вопрос. — Я его не понял. Сделай скидку для меня. — Я и так ее всегда делаю. Я молчал, ожидая, когда он продолжит. — Ты заставляешь меня озвучивать вещи, которые я не хочу озвучивать. — Я тебя ничего не заставляю. — Три недели. Три недели, Саске. Из которых большую часть я пытался не позволить тебе сокращать дистанцию. — О! Так ты это признаешь? — злость и нервное напряжение дали мне достаточно сил, чтобы посмотреть в лицо Итачи, которое приобрело слегка сочувствующее выражение. Он пытался навести меня на какую-то мысль, но я упорно не понимал. — Если бы ты слушал меня не избирательно, ты бы не задавал этих вопросов. — Ну прости, что я такой идиот. Воздух между нами электризовался. — Три недели, Саске. Чтобы случилось то, что случилось. На его шее, чуть повыше воротника, алело небольшое красное пятнышко. Озарение медленно растекалось по телу, пригвоздив меня к дивану. — Но как ты мог знать… тогда. Как ты мог знать тогда, что “случится, что случится”. Сочувствие на лице Итачи проявилось явнее. — Три недели, Саске. — Мне было тринадцать. — Да, тебе было тринадцать, - он отвернулся и в шуршании сминаемого блистера я расслышал тихое: “И твои способности к рефлексии с тех пор не сильно улучшились”. — Ты хочешь сказать… — Я ничего не хочу сказать, Саске, — он запил очередную таблетку. — Ты считаешь, что то, что произошло, неправильно? — я наконец набрался смелости озвучить главный вопрос. — Я не хочу на это отвечать. Я снова видел лишь его спину, которая как будто согнулась под невыносимой тяжестью… всего. — Но… — Я не обещал, что я буду отвечать на все твои вопросы. — Ты всегда такой. — Какой? — он склонил голову на бок. — Всегда убегаешь. — Я не убегаю. — Убегаешь. — Саске, — он бросил это через плечо немного раздраженно, — какая уже разница, что я считаю? Это произошло, и я сожалею. — Сожалею? — вспыхнул я. — Это все, что ты можешь сказать? — Ты бы тоже сожалел, если бы думал хоть немного наперед. — Но я не сожалею. — Потому что не думаешь. — Ты тоже этого хотел, — я использовал последний козырь. — Небо голубое. — Что? — Я думал, мы играем в какую-то игру, где нужно озвучивать очевидные вещи. Пазл понемногу собирался, но я все еще был слишком ошарашен и озвучивал свои мысли с задержкой. Мне потребовалось все мужество, чтобы подняться и подойти к бару. Итачи все еще опирался на него поясницей. Теперь мы стояли по обе стороны от нее: я — лицом к его спине. — И что теперь? — спросил я на выдохе. — Я не знаю. — То есть? — моя рука бесшумно скользнула к смятому блистеру. — Я не знаю, что теперь, Саске, — не оборачиваясь, он ловко накрыл блистер своей рукой и выхватил его у меня буквально из-под носа. Я услышал, как вибрирует телефон. — Что с твоими глазами? Что ты принимаешь? Итачи достал телефон из кармана, сбросил вызов и медленно обошел стойку. Поравнявшись со мной, он на секунду остановился, чтобы сказать: — На сегодня достаточно вопросов, Саске, — и двинулся в прихожую. Я слышал, как он обувается. — Почему тогда… — сказал я, не в силах пошелохнуться, — ты позволил мне здесь пожить? Хлопнула входная дверь. Я сполз на пол.

Ignoring the ṗroblems, used to hold what we had Don't take this the wrong way