Лютик Неожиданности

      Геральт был готов проклясть тот день, когда он повелся на уговоры Йеннифер и пошел на то торжество, где заполучил это наказание судьбы за все свои прегрешения. Он, конечно, знал, что не святой, но надеялся, что не успел накосячить так, чтобы его связало незримыми магическими узами с недоразумением, которое сейчас пыталось отдышаться после короткой пробежки вокруг города. Лютик держался за какое-то хлипкое деревцо, составляя завещание вслух; в его бормотании было ясно одно: от этой короткой тренировки у барда завтрак подкатил к горлу, а в глазах двоилось.       — Блять.       Ругнулся ведьмак и прикрыл глаза, стараясь удержать весь свой скопившийся гнев в узде. С начала их тренировок прошло всего несколько дней, но уже они казались вечностью. Никого еще в своей жизни Геральт не встречал таким неподготовленным. И бег был еще сильной стороной Лютика. Его мощь и выносливость ютились в самом зародыше. Ведьмаку было неясно одно: как у его учителей хватало терпения и упорства заниматься физической подготовкой своих учеников, ведь это просто немыслимо.       — Не блякай, — даже задыхаясь, бард пытался хоть как-то общаться с ведьмаком, что раздражало еще больше, потому что лучше бы он переводил дыхание, а не тратил его на пустую болтовню. — Я сразу говорил, что это глупая затея. Мне же необязательно быть копией тебя, чтобы… вот это вот.       Юлиан продолжал сипеть, изредка громко сглатывая, уткнувшись лбом в гибкую молодую веточку, а Геральт снова вздохнул, качая головой.       — Будет все так, как я сказал. С сегодняшнего дня ты станешь добровольным помощником у всех, кто попросит. Поднять, отнести, наколоть дров, все что угодно, понял?       — Но как же запланированные концерты в таверне?       — Разберешься.       Ведьмак фыркнул, уходя в сторону трактира и намереваясь справиться о делах в соседних городах: пока что ему было нечего делать рядом с Лютиком. С большей долей вероятности он сам либо помешал бы прогрессу, либо пришиб бы дитя-неожиданность собственными руками. С хозяином трактира он заключил особенную сделку и, когда бард соизволил вернуться, объявил ему о дальнейших планах.       — Ты остаешься на побегушках у доброго Симуса, который будет придумывать тебе задания и отправлять на помощь всем нуждающимся. Откажешься — не даст играть на лютне, выполнишь все — получишь возможность заработать пару монет. Увидит тебя в рабочее время с девушкой или бездействующим — лютню я разрешил сжечь. Усек?       Бард взвился, подскакивая со скамьи и едва не опрокидывая их ужин на Геральта, он почти верещал от возмущения, а ведьмак продолжил, невежливо перебивая его.       — Я буду возвращаться раз в неделю и проверять прогресс. Как только будешь готов и душой, и телом, мы отправимся дальше. До этого момента ты работаешь на город за еду и кров. Ты, конечно, можешь отказаться, но тогда судьбе придется наказывать тебя, против чего я не выступаю, но вот сам приложу все усилия, чтобы не получить магического пинка.       Лютик дослушал, скрещивая руки на груди и хмурясь, снова усаживаясь на скамью и кивая, а после поднял взгляд на Геральта, и этот взгляд ведьмаку совершенно не нравился: казалось, что бард и вовсе не внимал его словам.       — Ты знаешь, что это самая длинная речь, которую мне приходилось от тебя слышать?       Мальчишка захлопал в ладоши, а после вернулся к еде, больше даже не пытаясь препираться, но Геральта такой ответ совершенно не удовлетворил.       — Ты усек?       — Да… Боги, да, я понял, будто ты мне выбор оставил.       Ведьмак хмыкнул одобрительно и даже позволил себе довольную ухмылку. Юлиан все так же раздражал его, но теперь, видя его смирение, Геральт начинал верить, что что-то из мальца и может выйти дельное.       Утром, так и не дождавшись мальчишку, умчавшегося помогать дояркам, ведьмак отправился в путь, не собираясь возвращаться в первые две недели: ему предстояло получить достаточно золота, чтобы содержать и себя, и бездарного компаньона, который на данный момент мог заработать только своими сальными балладками.       С каждым шагом Плотвы прочь от города Геральт ощущал, как распрямляется нить внутри него, вытягиваясь струной, которая четко показывала направление обратно. И если в первые пару дней это раздражало и заставляло ведьмака отвлекаться и гневно чертыхаться, то спустя неделю мужчина привык и едва ли обращал внимание на этот внутренний компас.       Плохо было одно: каждый его следующий день и раньше был похож на предыдущий, но теперь это почему-то угнетало, казалось, что чего-то не хватает: болтовня Лютика была тем недостающим элементом, но вслух Геральт не признался бы в этом даже под угрозой смерти.       Удача была на стороне ведьмака, хотя в этом не было ничего удивительного: за последние несколько недель она уже успела на нем достаточно отыграться, и теперь ему просто обязано было везти. Как считал Геральт, фортуна должна была теперь ему улыбаться до конца жизни; и в самом деле: монстры, встретившиеся ему на пути, не стоили внимания и даже приложенных на их поиск сил, однако за то, чтобы прогнать их подальше, щедро платили золотом.       Вернулся в Тиберген Геральт с достаточной суммой, чтобы обеспечить им несколько месяцев скромного проживания в таверне, но на столько он просто не собирался там задерживаться.       — Геральт, наконец-то, ведьмак, ты вернулся за мной, поехали прямо сейчас, я готов ко всему, умоляю, забери меня.       Бледный и бубнящий бард встретил его вечером в дверях таверны; его руки тряслись, судя по всему, из-за перенапряжения, а в глазах стоял такой ужас и мольба, что ведьмак почти купился.       — Я так устал, просто невозможно, ни одна тренировка не может быть такой сложной, как ежедневная рутина в городе, молю тебя, судьбоносный ты мой, прошу…       Все это время Геральт шел в сторону дальнего столика, даже не собираясь останавливаться или обращать внимание на виснущего на нем Лютика. Он махнул рукой корчмарю, чтобы тот принес ужин, а после впервые прямо посмотрел на барда.       — Отвали.       Юлиан сжал губы и рыкнул, усаживаясь, наконец-то, напротив, прекращая пытаться повиснуть на ведьмаке; он хмурился и дышал громко, стараясь хоть как-то спровоцировать Геральта на вопрос, но тот и не намеревался его задавать.       — Нет, правда, я задолбался, Геральт, это просто кошмар, я у них всех на побегушках! А хозяин оружейной лавки и вовсе отыгрывается на мне за свою вазу!       — И хорошо.       Подал голос Геральт, понимая, что неплохо бы было музыканту еще и подмастерье у кузнеца поработать, но у того уже был сын, который обладал и опытом, и выносливостью десяти Лютиков.       — Да что ж хорошего-то? Я его склад перекладывал уже три раза, после каждого руки просто отваливаются, я потом даже лютню поднять в руки не могу!       — А это тем более замечательно.       — Ты против моей музыки? Это же моя отдушина, я без нее с ума сойду, я без лютни — не я.       — Воин не поет о своих подвигах.       — Именно поэтому я пою о твоих.       Геральт устало вздохнул, понимая, что до сих пор не пришло время для уговоров юноши оставить это недостойное увлечение. Корчмарь подошел с ужином и задержался у столика, видимо, ожидая, пока ведьмак на него посмотрит.       — Что?       — Хотел сказать, что пацан молодец почти все время: он и мне, и Герде каждый день помогает, так что не журите его слишком сильно, ведьмак.       Геральт вяло кивнул и посмотрел на Лютика, который принял совершенно невинный вид — очаровал-таки корчмаря, что тот теперь смотрел на него почти как на родственника.       — Если гонять его не будете, то он под первым же монстром в пути со мной загнется, так что не жалейте мальчишку для его же блага.       Хозяин таверны хмыкнул, видимо, переосмысливая свое отношение к надувшемуся Лютику, а ведьмак не видел никаких причин продолжать беседу, поэтому принялся за еду, добавив к сказанному только, что ждет юношу на рассвете у небольшой полянки недалеко от города. Бард и на это успел возразить, но, не увидев никакой реакции, все же отправился на самом рассвете к обозначенному месту, где его уже ждал Геральт с клинком наперевес.       — Давай.       — Ага, и тебе доброго утра.       Юноша взял оружие в руку и пытался повторять то, что видел в исполнении Геральта, держа дыхание уже дольше, чем в первые несколько дней, но все еще получая одышку через несколько попыток. По дрожанию пальцев ведьмак мог сказать, что не только дыхание сбивается у Лютика, но и все тело на пределе возможностей. И, хотя в такие мизерные возможности молодого парня верилось слабо, Геральт их наблюдал.       — Раздевайся.       — Что, прости? В ушах шумит, мне послышалось, что ты сказал «раздевайся».       — Именно. Давай.       Бард выпрямился, мгновенно забывая о том, что он только что едва дышал от переутомления; казалось, что его румянец, покрывший щеки и шею от напряжения во время тренировки, стал еще насыщеннее.       — Извращенец, что ли?       — Хочу увидеть твои мышцы, чтобы понять, насколько ты симулируешь свою усталость.       Бард сглотнул и скинул с себя рубаху, недовольно хмурясь, но не сопротивляясь, когда Геральт оказался рядом и сжал пальцами его руки, прощупывая хиленькие мышцы. Ведьмак присел, потыкав в выносливые ноги, и хмыкнул про себя, а Лютик, что удивительно, не выдавил из себя и слова, пока ведьмак его обследовал.       — Каков вердикт?       — Ты слабак.       Геральт вздохнул тяжело и отвернулся от своего ученика, не собираясь надолго оставаться в городе: он слышал, что неподалеку от ближайшего села завелись гарпии, которые были, с одной стороны, безобидными, но и продыху целой деревне не давали. Лютик что-то говорил, но, как и вошло у ведьмака в привычку, он не особенно вслушивался в бормотание этого малоодаренного юнца.       Ведьмак уезжал и возвращался в город еще и еще, и только спустя несколько месяцев увидев, как ему гостеприимно машут все встреченные им люди прямо со въезда в город, Геральт понял, что еще пожалеет о своем решении оставить тут Лютика.       В таверне Симус встретил его как давнего друга и поставил перед ним бокал с крепленым вином, сказав, что это за его счет, а предчувствия ведьмака визжали о том, что пора вскакивать в седло и уносить ноги из этого слащавого городка.       — Геральт, ты вернулся за мной.       Лютик сел рядом с ведьмаком и улыбнулся ему широко; оседлая жизнь и постоянная занятость шли ему на пользу, и хоть он не стал менее болтливым, но явно окреп физически достаточно, чтобы попытаться вновь занимать его тренировками.       Геральт молчал, полагая, что так светская беседа сама сойдет на нет, но Лютик посчитал необходимым рассказать о событиях последней недели, которую пропустил ведьмак. Он делал так всегда, а Геральту оставалось только удивляться, откуда в мальчишке столько самоуверенности и жизнерадостности, чтобы игнорировать холодное молчание и продолжать гнуть свою линию.       — Все думают, что я собираюсь жениться, но мы, на самом деле, только дружим, у меня, конечно, яйца горят, но я слишком дорожу своей лютней, а по вечерам просто сил не хватает, я падаю лицом в постель и перестаю существовать.       Лютик продолжал болтать с молчаливым Геральтом, а тот хмыкнул одобрительно, ведь именно такое описание будней ведьмака устраивало полностью.       — На рассвете у поляны.       В этот раз у Лютика было достаточно сил, чтобы продержаться в темпе тренировки; он был абсолютным профаном в обращении с оружием, но его выносливость и сила удара возросли, что не могло не радовать и без таких испытаний нетерпеливого наставника.       — Ну скажи, я же лучше справляюсь? Может, это потому, что я все это время не трахался? Вот почему ты такой сильный? Я по-о-онял, ну уж нет, я к такому точно не готов.       Болтливость Лютика так никуда и не делась, благо ведьмаку было необязательно отвечать, чтобы продолжать их тренировку.       — Останемся еще на неделю, потом в путь. Будешь учиться в процессе дальше.       Сказал ведьмак, когда они вернулись в таверну и выпивали по бокалу эля, а Лютик взвизгнул счастливо и прыгнул на Геральта, обнимая его.       — Наконец-то мне будет о чем написать новую балладу, а то, знаешь ли, когда сидишь на месте в одном и том же городе, сложно сочинять что-то эпическое.       Ведьмак подумал про себя: «Блять», но вслух решил не говорить ничего, чтобы не давать Лютику повода продолжить этот монолог. Бард болтал без устали, рассказывал еще о чем-то, а после сам перебивал собственную историю, а Геральт только думал, как в такой короткой жизни, не насыщенной опасностями и монстрами, можно найти темы для таких длительных разговоров, и не на один раз, а на каждый день, что ведьмак возвращался в город.       Спустя две недели бард держал клинок гораздо увереннее и не задыхался даже после нескольких часов легких схваток с ведьмаком, а это было хорошим знаком: пора выдвигаться в путь. Лютик был свято уверен, что его выносливости, силы и навыков хватит, чтобы бороться с монстрами, а вот Геральт абсолютно точно знал, что тот не готов. Но стоило отметить, что всем бойцам приходилось самосовершенствоваться только в процессе боя, поэтому у барда был шанс.       Не успели они покинуть город, как к ним присоединилась чародейка, которая выехала наперерез и усмехнулась, удивленно осматривая Лютика в седле.       — Надо же, ты и на существе, которое может унести тебя куда попало?       Бард насупился и выпятил губу, пытаясь придумать остроумный ответ, но ничего не шло в голову, а после было уже слишком поздно отвечать на колкость Йеннифер.       — Рада видеть, что вы не оттолкнули судьбу, но я все еще не верю, что ты справишься, Юлиан.       — Не твоего ума дело, ведьма, я… я справлюсь.       Лютик и сам не понимал, почему его так возмущает замечание чародейки, но знал только одно: он хочет оправдать ожидания Геральта и силы, которые ведьмак успел вложить в его тренировки.       — Как скажешь, Юлиан, я буду рада, если ты меня удивишь.       Обстановка была напряженной, но все было лучше, чем возможная беседа между этими двумя, поэтому Геральт едва сдерживал довольную ухмылку оттого, что его спутники предпочли не общаться между собой. Отдельной радостью для ведьмака было то, что Лютик, как неопытный наездник, держал поводья обеими руками и не мог взять лютню, а это значило, что никаких раздражающих звуков Геральту слышать не приходилось.       Этих двоих хватило на пару часов, после чего они завели беседу о тренировках и том времени, что провели в разлуке. Со стороны могло показаться, что эти двое друг другу симпатизируют, но Йеннифер просто развлекалась, подначивая Лютика, а бард, в свою очередь, предпочитал вот такое общение с завуалированными оскорблениями молчанию.       Спустя пару минут с начала этой беседы Геральт решил, что имеет полное право не вслушиваться в ее содержание, пока, по крайней мере, не услышит собственного имени.       Они проехали несколько деревень по пути на юг; было неясно, какие мотивы преследует чародейка, присоединившаяся к ним, но это было не так важно: какими бы они ни были, вряд ли они пересекались с интересами ведьмака по уничтожению монстров и обучению мальчишки, принесенного судьбой.       После заката, учитывая хорошую погоду и время, которое пришлось бы потратить на дорогу до ближайшего ночлега, было решено, что они заночуют на небольшой поляне в лесу. Геральт расстелил свой плащ на земле, а Лютик раскатал небольшое одеяло, не то подаренное Симусом, не то украденное из таверны. Ведьмак решил не задавать этот вопрос, так как не хотел слышать долгий и раздражающий ответ на него.       — Геральт, ты мне нужен.       Йеннифер выглянула из своей походной палатки в одном легком платье и улыбалась так, что даже не посвященному в подробности отношений ведьмака и чародейки Лютику стало понятно, зачем Геральта зовут. Ведьмак только хмыкнул, напоследок кивая музыканту и отправляясь к Йеннифер, не видя причин отказывать себе в предложенном удовольствии.       — Иди-иди, задай ей жару, я тут у костра погреюсь и на боковую.       Ведьмак только закатил глаза, так и не оборачиваясь на барда, который уже обнимал свою драгоценную лютню, намереваясь, видимо, музицировать, пока его не сморит сон. Единственное, на что Геральт надеялся, так это на то, что в палатке Йеннифер его мелодии будет не слышно.       И, может, ведьмак и был достаточно увлечен процессом, чтобы не слышать музыку, зато Лютику было прекрасно слышно все, что происходило в шатре. Бард не стал раздумывать долго, почему же звуки чужой страсти так сильно сбивают его с толку; он пытался отвлечься пением, но с гораздо большим успехом его отвлекли светлячки. Решив, что на сегодня он уже никому не понадобится, он направился к ярким сияющим огонькам, мыча себе под нос новую мелодию, что никак не мог завершить.       «Музыка — это не по-ведьмачьи, а я и не ведьмак, чтобы отказываться от прекрасного», — думал про себя юноша, сам не замечая, что отошел от их лагеря достаточно далеко. Чего он от себя не ожидал, так это того, что переложит драгоценную лютню в левую руку, а в правую возьмет кинжал, удобно закрепленный в поясе, когда услышал какой-то подозрительный хруст совсем неподалеку от себя.       Но большей неожиданностью для барда стал шар огня, вылетевший на него из-за густых ветвей.       — Не приближайся… прошу тебя, не надо!       Но огонек, видимо, не понимал человеческой речи и подлетел к Лютику на пару метров, оставаясь кружить вокруг него, пока к нему не присоединилось еще несколько таких же. Все это выглядело бы удивительно красиво, если бы круг их танца не сужался по спирали, в центре которой и был бард.       — Геральт!..       Юлиан закричал, стараясь следить за каждым из шариков огня, которые распалялись все больше, увеличиваясь в размерах и, конечно, совершенно волшебно согревая продрогшего от ночной температуры барда, но что-то подсказывало юноше, что этот жар совсем скоро перестанет ему нравиться.       — Геральт… Йеннифер, быстрее!       Музыкант завопил еще громче, уже ощущая, как сердце начинает биться прямо в горле; руки его вспотели, но он все так же прижимал к груди лютню, а нож держал на вытянутой руке перед собой.       — Лютик?       Со стороны лагеря послышался оклик, и бард успел только рявкнуть, прежде чем его перебила обжигающая боль, которой все три шара щедро делились с ним. Наверное, это не продлилось дольше десяти секунд, но Лютику казалось, что его заживо жарили, как минимум, вечность. Он все так же держал нож и старался им отогнать нападающие огоньки, несмотря на то, что в нос забивался запах жареного, а кожа рук буквально кипела, принося невыносимую боль.       Йеннифер с Геральтом появились рядом, и огоньки, как по мановению волшебства, исчезли. Только после этого бард позволил себе упасть на колени и выронить кинжал. Из его горла вырвался животный крик, от которого даже у Геральта сердце замерло. Ведьмаку хотелось отчитать безрассудного мальчишку, но он знал, что сейчас не время.       Пока спутники были заняты своими делами (один из них в ужасе смотрел на другого, а второй выл от нестерпимой боли), чародейка подошла к пострадавшему и села рядом с ним, легко поднимая его руки к своему лицу, чтобы рассмотреть.       — Блять.       Повторила она любимое ругательство своего друга и подняла взгляд на ведьмака, одними глазами говоря, что ничего хорошего она не увидела.       — Я умру? Только скажи мне честно, я должен знать! Тогда мне просто необходимо написать пару песен и писем, чтобы оставить хоть какую-то память о себе!       Лютик оставался собой даже под страхом смерти, а Геральт не мог не признать его смелость и силу духа: мальчишка хоть и бессмысленно, но размахивал ножом до последнего. Духи огня не боялись стали, но это был достаточно храбрый поступок, чтобы остаться неоцененным. Безрассудно, тупо, но смело — именно так повел себя сегодня юный ученик ведьмака.       — Я оставлю на руках заклинание, до утра оно сохранит все как есть, а при свете я посмотрю, что можно сделать.       Чародейка вздохнула, начиная шептать быстро и четко заклятья, повторяя их несколько раз, а Лютик сумел вдохнуть полной грудью только после того, как она закончила.       — Я не умру?       — Нет, но какое-то время руками ты пользоваться не сможешь точно.       — Ужасно, это просто ужасно, а как же моя лютня?       — Думаю, что ее можно снова покрыть краской, и будет как новая.       Йеннифер постаралась быть оптимистичной, но ведьмак знал ее слишком хорошо, чтобы не понять: с руками Лютика все очень плохо. Оставалось решить, как они будут действовать дальше, но сперва им всем нужно было выспаться.