Лютик Неожиданности

      Поспать Геральту удалось едва ли несколько часов: он держал вырывающегося Лютика, пока Йеннифер накладывала на его руки заклятья, а потом ему пришлось убаюкивать мальчишку под бормотание сонного заговора чародейки. Сам ведьмак отключился вместе с бардом, облокотившись на небольшой валун и продолжая держать его поперек груди.       Через пару часов после рассвета Йеннифер вышла из палатки и разбудила их обоих, начав перевязывать обожженные до мяса и слезающей кожи руки. Лютик снова пытался вырваться, а Геральт молча держал его, проклиная свою судьбу в очередной раз. Мальчишка был в бреду: он то кричал и дергался, то затихал, чувствуя теплую руку ведьмака, прижимающуюся к его груди, то сыпал проклятиями, то задавал сотню вопросов в минуту. Он пришел в себя только после того, как чародейка закончила с перевязками и пропиткой лечебных бинтов.       — Вы их не отрезали?       Лютик закинул голову наверх, смотря на подбородок ведьмака, стараясь, видимо, заглянуть ему в глаза, а Геральт только хмыкнул.       — Не отрезали, но, если ты хочешь, так было бы и правда быстрее и залечивать не пришлось бы.       Йеннифер смотрела на юношу скептично и усмехалась, иногда одаривая Геральта многозначительными взглядами, рассматривая их позу, но ведьмак не собирался никак комментировать собственное поведение. Перемещать бредящего барда было опасно, а сдерживать его порывы сбежать в этой позе было удобнее всего. Но, раз Лютик пришел в себя, значит, можно было подняться с земли и, как минимум, размять затекшую спину. Скомкав лоскутное одеяло под бардом, ведьмак встал, оставляя того на земле, не замечая, как зябко Лютик поежился, когда мужчина прекратил согревать спину. Чародейка же, что удивительно, никак не отозвалась даже на это. Геральт рассудил, что она и сама достаточно устала, чтобы вступать в словесные перепалки. А вот Лютик оставался собой.       — Что за монстры это были? Почему они напали? Зачем им моя жженая плоть? Что с моей лютней? Как вы прогнали их?       Геральт мучительно поморщился и удрученно промычал, страдая оттого, что на часть вопросов предстояло все же ответить. Он бросил взгляд на Йеннифер в поисках поддержки и помощи, но та только развела руками, показывая, что выручать друга не собирается.       — Это были лесные огни. Потерянные духи лесных пожаров.       — Так, хорошо, дальше что?       — Ты зашел на их территорию с оружием наготове, а привлек своим бренчанием, скорее всего. Если бы у тебя были чистые помыслы и пустые руки, они бы тебя просто припугнули, ошпарив в задницу.       Продолжил свои объяснения Геральт, устало потирая переносицу и отходя от пепелища, оставшегося от костра, направляясь к Плотве, чтобы взять из сумки флягу с элем и избавиться от назойливых вопросов мальчишки хотя бы ненадолго.       — А прогнали мы их магией, Юлиан. Вам повезло, что я поехала с вами, — судьба, не иначе.       — Ага, судьба… — Лютик помолчал, проводив широкую спину взглядом; за время знакомства с ведьмаком он смело мог сказать, что даже его спина сейчас раздражена, но остановить череду вопросов — жизненно важных, между прочим, — не мог. — Руки, они… заживут?       — Твои кисти почти не пострадали, думаю, что пальцы и ладони залечатся за пару дней, а вот мясо и кожа от кисти и почти до плеча… Это займет какое-то время.       Судя по тому, как чародейка замялась, Лютик понял, что это будут не дни и даже не недели, а возможно, и годы, отчего захотелось расплакаться: он только начал путь с ведьмаком, рядом с которым наконец-то за всю свою недолгую жизнь ощущал себя на месте. На своем месте, и если не принятым, то причастным. А теперь он лишился малейшего шанса на то, что Геральт согласится брать его с собой. Хотелось выть в голос, но и этой роскоши Лютик себе позволить не мог: слишком важным для него стало мнение Геральта. Во всем, кроме, пожалуй, музыки.       — Ты отправишься с Йеннифер. Поживешь у нее, пока руки не исцелятся окончательно.       Резюмировал происходящее Геральт, произнося это тоном, не терпящим возражений, однако его спутникам, видимо, было недостаточно слова ведьмака, чтобы закрыть рты и принять реальность.       — Я против.       — Не осатанел ли ты, Геральт?       Произнесли они одновременно, а ведьмак взял паузу, выжидая следующих возражений, пока открывал флягу и делал пару глотков.       — Ты, юнец, тут права голоса не имеешь. Залечишь руки и можешь идти на все четыре. А ты, Йеннифер, должна мне услугу, если ты еще не забыла. Это как раз она.       — Но пока что мы можем держать путь втроем? Мне нужно заехать еще в пару мест, прежде чем вернуться домой.       Геральт посмотрел на взъерошенного и возмущающегося себе под нос Лютика и кивнул, разрешая такую затею.       Они провели в дороге почти сутки, решив более не останавливаться в лесу, потому что присутствие блуждающих огней не сулило ничего хорошего, а к тому времени, как добрались до таверны, Лютик уже извелся, мечтая снять с себя перчатки.       Йеннифер была права: его ладони зажили почти полностью, о чем Геральт пожалел в тот же вечер, так как бард обхватил свою подкопченную лютню и стал петь сальные частушки. Это бесило, вызывало желание запустить чем-нибудь тяжелым в бездаря, но ведьмак боялся попасть в руки, которые мелькали то вверху, то внизу, вытанцовывая под задорную мелодию лютни.       — Хватит скрипеть зубами, сотрешь.       — Бойцы не пишут песен.       Чародейка посмотрела на своего друга и обхватила его лицо ладонями, заставляя посмотреть в свои чарующие глаза. На миг запахи с ее запястья заставили Геральта прикрыть веки и сосредоточиться на мельчайших подробностях этого аромата. И только после ведьмак снова посмотрел на Йеннифер.       — Что же он тебя так злит?       — Будто сама не видишь, он… ужасен.       Женщина пожала плечами, отпуская лицо ведьмака и откидываясь на спинку своего стула, молча переводя взгляд на юношу, который теперь пел частушку от имени принцессы. Йеннифер только порадовалась, что Геральт не вслушивался в текст барда, предпочитая пить и громко рычать себе под нос, заглушая любые звуки извне. Если бы он услышал и понял, что, а точнее кого расхваливает пошлая частушка, то Лютик бы уже не стоял на своих двоих и, возможно, даже не являлся бы носителем головы.       Наблюдать за этими двумя и их поведением в отдельности было одновременно невыносимо и так увлекательно, что невозможно было отказать себе в удовольствии. Геральт посмотрел на Лютика, когда тот расписывал большой и крепкий меч в песне, и покачал головой, снова утыкаясь в бокал, а бард только подмигнул ему игриво и продолжал свои песни ровно столько, насколько хватило его сил.       Когда Лютик вернулся к своим спутникам, то шипел от боли в руках, а его бинты под плотной тканью рубахи пропитались кровью. Йеннифер вздохнула и увела мальчишку менять перевязки, а ведьмак напился так, что посреди ночи паре бравых ребят пришлось отнести его в снятую комнату. Геральт заебался.       Утро выдалось на удивление прекрасным: за окном комнаты было солнечно, а в деревьях весело пели птицы; в постели Геральта не было надоедливых людей, а на столе стоял стакан воды, неизвестно откуда там появившийся. Но все не могло быть совсем уж хорошо: за завтраком Лютик продолжал музицировать, перебирая аккорды и стараясь подобрать нужный ритм для новой песни. Настроение ведьмака стремительно исчезало. Чародейка безучастно ела, не собираясь вступать в дискуссии, мальчишка был слишком увлечен, но это уже было не так уж плохо для их разношерстной компании.       Они уехали дальше сразу после завтрака, направляясь на запад, чтобы Йеннифер могла встретиться с кем-то, прежде чем отправиться с Лютиком домой. Почему Геральт не оставил их вдвоем? Этим вопросом ведьмак и сам задавался, а потом вспоминал натуру своей старой знакомой и понимал, что она скорее сподобится прикончить Лютика, чем сдержит данное слово. Он предпочитал проконтролировать, что они оба войдут в портал на своих двоих.       Бард не прекращал сыпать протестами по поводу такого решения ведьмака, но его возмущение с каждым днем в дороге становилось все менее яростным: не то боль изматывала его гораздо сильнее, чем он показывал, не то исцеление рук понемногу становилось его основной целью. Что бы там ни было, Геральт был этому благодарен.       Однако, несмотря на долгую дорогу и усталость, юноша хватался за лютню, которую успел подновить, каждый вечер и при любой возможности устраивал концерты во всех тавернах и постоялых дворах, где им приходилось останавливаться. На третью ночь для разнообразия Геральт решил прислушаться к очередной песне мальчишки, но очень быстро понял, что сделал это зря. Влюбленную хвалебную балладу собственному телу от лица загадочной принцессы, но в неизменном исполнении Лютика прервало утробное рычание Геральта, который резко поднялся из-за стола, роняя на пол недопитый бокал.       — Заканчивай, идиот… Пока я тебе руки из плеч не вырвал.       Бард скомканно извинился, прерываясь на середине слова, и сглотнул, поднимая взгляд на разъяренного ведьмака. Он опасливо подошел к столу, за которым, едва сдерживая истерический смех, сидела Йеннифер; он даже пытался что-то бормотать в свое оправдание, а ведьмак прервал его очередным рыком.       — Завали и ешь.       Лютик пытался еще что-то возразить, но тяжелый взгляд Геральта буквально пригвоздил его к скамье.       — Брось это баловство, музыка тебе по жизни не поможет.       Геральт проговорил устало, надеясь, что хоть на этот раз испуганный Лютик его услышит. Наконец-то. Но судьба не была на его стороне. Хотя скорее бы ведьмак удивился своей удаче, если бы мальчишка не разразился очередными возражениями.       — Тебе, наверное, музыка и не поможет. А мне помогает: я бы рехнулся совсем, если бы не музицировал. Я в ней спасение свое нахожу, только ты, чурбан неотесанный, этого не понимаешь! Мне больно каждый день, но я беру лютню в руки и несу добро в люди, это меня лечит, а ты только и знаешь, что ворчать, рычать и смотреть на меня волком. Даже если я обучусь бою, даже если буду так хорош, что смогу тебя победить, я не оставлю музыку!       То, как Лютик заговорил, и то, что пытался донести, заставило и самого Геральта задуматься; виду он не подавал, но и в спор решил не вступать после такого. Ведьмак усмехнулся предположению о том, что когда-то Лютик сможет его победить, но никак не ответил на него, решив, что, по крайней мере на сегодня, этот разговор закрыт.       Йеннифер снова увела Лютика в комнату, которую они сняли для ночлега, где перевязала его руки вновь, но вот после она вошла в смежную спальню к Геральту.       — Ты же знаешь, что он своими песенками сам себе комнату оплачивает?       — Не повод.       — Не мое дело. Я просто… Неважно, Геральт, вам с этим разбираться вдвоем, но уже без меня. Завтра в обед мы с тобой распрощаемся.       — Сколько времени ему нужно, чтобы исцелиться?       — А ты что, решил за ним вернуться, когда он придет в форму?       — Не знаю.       — А ты узнай, у тебя будет год-полтора, Геральт. После буду рада видеть тебя в гостях.       Ведьмак хмыкнул, стягивая с себя рубаху и укладываясь на постель; он был не намерен дальше продолжать беседу. Информация о том, что исцеление займет так много времени, что-то задела внутри него, появилось ощущение беспокойства и тревоги, которая давно была чужда Геральту.       — Когда я навещу тебя, он будет еще жив?       — Сделаю для этого все возможное, Геральт. Он не единорог, чтобы я мечтала его на органы разобрать.       Ведьмак усмехнулся, снова хмыкнув, а чародейка устроилась рядом с ним, пробегаясь ноготками по его груди и придвигаясь к нему ближе.       — На прощание?       Отказываться ведьмак не стал: присутствие Йеннифер лишало его потребности в продажных женщинах, что положительно сказывалось на мешочке с деньгами, а это не могло не радовать.       Утром они позавтракали втроем, а ближе к обеду Геральт проводил непривычно молчаливого барда и чародейку в открывшийся портал. Лютик посмотрел в глаза ведьмака с надеждой, прежде чем войти в него, а Геральт так и не нашелся, что сказать, поэтому просто кивнул, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы мальчишка понял невысказанное.       — А он всегда был таким дружелюбным?       Спросил Лютик, едва они вывалились из портала неподалеку от шикарного поместья, к которому Йеннифер и направилась. Почему-то бард был абсолютно не удивлен тому, что именно в таком ведьма и жила: Йеннифер создавала впечатление женщины, которая знала, чего хочет, и была уверена в том, как это получить.       — Сколько я его знаю.       Чародейка ответила с усмешкой и впустила Лютика в дом, где ему предстояло провести следующий год, как минимум.       Мальчишка занял ближайшую к летней площадке поместья небольшую спальню, и если у Йеннифер и возникли вопросы к такому выбору, то спустя неделю, увидев Лютика на рассвете с кинжалом и без рубахи, неуклюже размахивающего ножом из-за боли в руках, вопросы пропали полностью. Чародейка никак не комментировала ни каждодневные тренировки Юлиана, ни еженедельные походы в таверну ближайшего села с лютней.       Говорили они мало, в основном за завтраком или ужином, но даже этих бесед хватало, чтобы узнавать друг друга и считаться… друзьями. Это слово становилось поперек горла ведьмы каждый раз, когда она о нем думала, как минимум потому, что это значило определенную степень привязанности, которой Йеннифер не хотела. Которой избегала. «Долбаный Геральт», — именно ведьмака чародейка обвиняла в сложившейся ситуации: если бы он не стребовал свою услугу, то в ее доме не жил бы сейчас ее новый… друг.       Юлиан оставался собой в течение дня, он шутил и бросал игривые взгляды, затягивал сальные песни, развалившись в одной из гостиных, а в таверне травил байки и пел баллады разного толка, развлекая публику. Йеннифер же была рада, что ведьмак не отправился с ними: половина стихов были посвящены Геральту, осознавал это Лютик или нет, то там, то тут просматривались знакомые черты и вхарактерные повадки ведьмака.       Спустя несколько месяцев лечения, когда мясо обросло тонкой, полупрозрачной розовой кожей, Йеннифер разрешила Юлиану снять повязки. В тот же вечер, взяв в руки свой удлиненный загнутый кинжал из коллекции подарков, чародейка вызвала барда на дуэль.       Благо, что поединок был дружеским, так как руки Юлиана пока что были не способны выдерживать достаточное напряжение, чтобы отражать атаки противницы. Но это не останавливало упертого мальчишку от ежедневных тренировок. Утром он занимался один, а по вечерам, если у чародейки было настроение, они устраивали дуэли.       По прошествии полугода Йеннифер пришлось отлучиться, благо Лютик уже выучил, что делать со своими руками, и с закрытыми глазами мог выбрать необходимые мази для поддержания исцеляющего эффекта. Несмотря на увещевания о том, что бард может постоять за себя и защитить поместье, чародейка не удержалась и наложила различного рода барьеры.       В разлуке к ним обоим пришло пугающее осознание: они успели так привыкнуть друг к другу, что начинали скучать, причем не за месяцы или недели, а буквально в первые пару дней. Обсуждать это было неловко, они будто признавались друг другу в страшных грехах, однако высказавшись, договорились хранить этот разговор втайне ото всех: слишком личным и интимным он оказался.       С тех пор Йеннифер старалась надолго не покидать Юлиана, понимая, что придет день, и они разлучатся надолго, а каждая следующая встреча будет непредсказуемой и вряд ли всегда настолько же приятной, как непринужденное общение, что всегда ожидало ее дома.       — Как думаешь, он вернется за мной?       Юлиан сидел у камина и накручивал на палец отросшую седую прядь, смотря на языки пламени уже без страха, а Йеннифер вздохнула и ответила со своей обычной прямолинейностью.       — Я не знаю. Может, и нет.       — Почему?       — Это тебе придется у него спрашивать, слишком много теорий я могу построить, но они все могут оказаться неверными.       Бард кивнул и отпустил свою многострадальную прядь, снова обхватывая лютню, которую отказывался менять на новую, и запел. Единственное, о чем Юлиан никогда не заговаривал, так это о той струне, что тянула его в направлении Геральта; он не знал, зачем, не мог даже представить, как можно объяснить это муторное ощущение, которое стало уже привычным за последний год. Лютик задавался вопросом: а чувствует ли ведьмак это натяжение, или то была банальная тоска по Геральту, рядом с которым, несмотря на сложный характер, было комфортно и безопасно?       В ту ночь Геральт впервые приснился Юлиану. И сон этот музыкант не рассказал бы и под пытками. Хотя если бы он озвучил происходящее во сне в лицо ведьмаку, то тот бы и не стал пытать барда, сразу бы казнил.       Геральт определенно чувствовал абсолютно отвратительную пустоту и эту стрелку компаса, указывающую в сторону дома чародейки. Ему казалось, что он даже спит чаще всего головой по направлению к своему дитя-неожиданности. Это раздражало и изводило, ведь раньше, когда он покидал барда, так хреново ему не было. А здесь, целый год охот и путешествий, монстров и постоялых дворов, продажных женщин и стычек с людьми, где-то на фоне всегда было ощущение утраты.       И если к тишине Геральт привык снова достаточно быстро, то к тоске не приноровился за прошедшее время. Это выбивало из колеи и делало и без того несладкий нрав ведьмака почти невыносимым. Из-за чего и случались ссоры и драки в постоялых дворах чуть ли не каждый раз, и мужчина старался не появляться в людных местах чаще, чем того требовали заказы и истощившийся кошель.       Его надолго отвлекла от лишних мыслей длительная охота на окончательно выжившего из ума вампира: ведьмаку приходилось выслеживать хищника в течение нескольких месяцев, а борьба с ним, когда они все-таки встретились, уложила Геральта в постель еще на несколько недель. Удача была в том, что его, израненного и обессилевшего, подобрал проезжающий мимо фермер. Именно его семья озаботилась тем, чтобы вернуть в ведьмака жизнь. Геральт, конечно, был им безмерно благодарен, но вместе с силами к нему вернулось уже знакомое горькое ощущение одиночества.       Ведьмак почти поддался уговорам семьи, что его выходила, остаться с ними на подольше, но он знал, что ему не место ни здесь, ни где-либо еще рядом с нормальными людьми, поэтому, едва ему стало хватать сил держаться в седле, он отправился в путь дальше, стараясь не направлять Плотву в известном направлении слишком часто.       Юлиан же в это время пытался смириться с тем, что Геральт являлся ему во сне гораздо менее одетый, чем того хотелось сознанию барда. Будь его воля, он бы отказался от всех сновидений, ведь эти не просто выводили из себя, они были неправильными, ужасными, сбивающими с толку. Бард мог бы грешить на то, что ему не хватало женского внимания, но это было бы ложью: он виделся с несколькими деревенскими девушками по паре раз в неделю и получал ровно столько, сколько было необходимо его юному организму.       Руки крепли, а черновиков и новых баллад становилось все больше; это неизменно радовало, но близость возможной встречи с тем, кто настойчиво приходил во снах, пугала. Бард знал свой нрав и понимал, что может проболтаться ведьмаку о своем постыдном секрете, если тот снова бросит на него свой грозный взгляд. Под этим взглядом было невозможно молчать, хотелось съежиться и перестать существовать, а так как этого Лютик сделать не мог, он каждый раз пытался смягчить Геральта своей болтовней. Хотя прекрасно знал, что лишние разговоры еще больше распаляли ведьмака.       Даже по этим неприятным моментам Юлиан умудрялся скучать: то недолгое время, что он провел с Геральтом, он считал самым счастливым и интересным. Путешествия и монстры, разные города и люди, он никогда и не мечтал о такой жизни, когда был совсем мал. А теперь это могло стать явью, и все благодаря опрометчивым словам ведьмака и, если проще, его существованию.       — Ты не весел, Юлиан.       Йеннифер вышла к нему во двор, усаживаясь рядом на траву и смотря в сторону озера, окруженного лесом. Бард вздохнул и сдался: ему было необходимо снять хотя бы один камень с души. И он выбрал тот, что компрометировал его меньше.       — Эта струна внутри…       — Какая?       Чародейка опешила, подаваясь ближе и намереваясь осмотреть своего гостя на предмет инородных частей в теле, на что Юлиан рассмеялся и объяснил ей как умел про связь с Геральтом. Йенниер же только хмыкнула и пожала плечами, признавая, что никогда не ощущала ничего подобного и недостаточно интересовалась вопросом о судьбоносных контактах.       — Может, ты просто скучаешь?       — Может, и так. В любом случае, мне это не нравится. Ведь он может никогда не вернуться. Я же не смогу оставаться у тебя всегда, а, значит, мне придется отправиться в путь одному, что далеко не так весело, как с тобой или с Геральтом.       — Ну да, с Геральтом же так весело…       Чародейка осмотрела собеседника скептично и покачала головой, скрывая широкую улыбку за привычной ухмылкой.       — Ты знаешь, о чем я.       Йеннифер нехотя кивнула, признавая, что с ведьмаком и правда может быть весело, но больше не произнося ни слова. Сомнение в том, что Геральт вернется, было в них обоих, но они старались не заговаривать о грустном слишком часто, чтобы не портить общую атмосферу их сосуществования.       Им было неплохо вдвоем, но Юлиан знал, что его место не здесь, не рядом с Йеннифер, а чародейка знала, что все бы отдала за такую связь с кем-то.