Забытые воспоминания

      — Я уверена, учитель, — пальцы с тёмной кромкой грязи под ногтями бережно разглаживают призывной лист, и взгляд прячется в напечатанных машинкой буквах. — Я поеду.       Исидор качает головой и собирает рукой морщины на лбу. Отпустит. Не хочет, но отпустит. Не из мягкости – где уж ему, – не из долга выше, чем долг перед ним, не из иных чувств. Сташка знает, соберись она куда угодно – хоть даже учиться в столицу, – он бы не выставил ей ни единого препятствия. Из уважения. «Воля сделает любой выбор правильным», – то, что он никогда не устаёт повторять.       — Мне всё равно здесь не место, добавляет Сташка угрюмо, — ты же знаешь.       Он отворачивается.       — Тебе лучше собраться.       Комната, слишком просторная для одной человеки, о двух кроватях и тумбочках, увешанная старыми, посеревшими от лет безделушками и детскими поделками, похожа на гнездо, что вот-вот покинет последний птенец. Сташка оставит здесь многое, не возьмёт почти ничего – как старое же гнездо, эти стены продолжат хранить в себе то, что не имеет ценности никакой, кроме памяти, ненужной и тяжёлой. Она вытаскивает верхний из двух ящик, садится с ним на кровать и склоняется над переполняющими его мелочами, даже не с целью взять что-то с собой, а больше для того, чтобы проститься.       Перевязанной лохматой бечёвкой пухнет стопка старых писем, каждое с пометкой «Возвращено невскрытым» в углу под марками. Сташка проводит пальцем ко корешкам. Перевозчик говорил ей каждый раз: «Ну что, снова?» – когда принимал и: «Ну что, снова» – когда возвращал очередной конверт. Она зло засовывала его в карман, клянясь дома разорвать и сжечь, но, приходя, расправляла и подкладывала к остальным, и в следующий раз, и в следующий.       Стоило ли вообще ей писать? О бурном цветении степи, о вспышке неизвестной чумы, что сожгла Сырые застройки, о холодных зимах, не согреваемых посиделками у костра, и об учёбе, своей собственной, по старым заметкам и учительским дневникам? Стоило ли обижаться и обвинять, расчёркивать бумагу, будто гневные строки смогут проступить сквозь конверт и заставить, наконец, открыть хотя бы один из них? Сташка достаёт свёрток из пожелтевшей газеты и прощупывает, не разворачивая. В нём – коса светлая, толстая, единственное, что было прислано взамен всех писем, и коса тёмная, тонкая, собственная, срезанная в тот же день.       — Вот же дура, — говорит Сташка, не то о себе, не то о ней.       Интересно, будет ли гадать, от чего перестали приходить письма? Заметит ли? За окном темнеет от нарастающих в небе туч, в комнате становится почти темно. Скоро и Сташка уедет отсюда – хочется верить, надолго, – и некому будет писать, совать в окно машинистского вагона, получать неотвеченными письма. За годы это стало почти привычкой. Сташка шерудит по дну ящика и нащупывает исхудалую тетрадь и ручку-перо, пододвигается ближе к тумбочке. Замерев на время, касается остриём бумаги. «Знаешь что, Бурах?       Нам обеим пора взрослеть. Тебе-то, может, и не знакомо значение этого слова, но только от судьбы не уйдёшь. Ты сбежала и прячешься где-то (да ты там вообще учишься?), и страх возвращения, уверена, давит на тебя всё сильней. Я гадаю, на что же это похоже. Размышляю (хоть это слово ты знаешь?), может, и нормально это, бояться вернуться к тому и тем, что покинула.       Бурах, я скоро узнаю. Я уезжаю тоже (повторяю тебя снова, ты скажешь). Завтрашний поезд увезёт меня на фронт. И не надеюсь в списках увидеть тебя, ведь ответственность ты оставила здесь, дома, вместе с долгом и обещаниями. Как и всё, бывшее твоим, они стали моими. И я их, в отличие от тебя, не оставлю. Я уезжаю – и знаю, что тоже не захочу вернуться. Почувствуем же этот страх неизбежности вместе. Ты скроешься поглубже в стране, а я – поглубже в окопах.       Мы обе вернёмся однажды в этот чахлый город, как все мои письма. Ты приедешь, чтобы вспомнить, а я – чтобы забыть. Чушь и моя дурная поэзия, скажешь. Да только правда будет за мной. Увидишь».       Чернила бледнеют, впитываясь в бумагу. Тучи развеиваются, и лак на половицах слепяще вспыхивает на солнце. Сташка перечитывает свои слова, закрывает ручку и складывает лист вчетверо. Письмо она вкладывает между страниц потрёпанного сборника стихов, за обложку кладёт старую потускневшую фотографию. Кладёт томик в нагрудный карман. Вот и всё. Её сборы закончены.