Забытые воспоминания

      Нет ничего хуже дождя, долгого и затяжного, смывающего небесными потоками своё начало и отдаляющего ими конец. Густые капли лижут снаружи окна, стучатся по крыше гостями и заливают огонь в камине – слёзы на сердце пустого дома. Мрачно и сыро, в который уж раз отходят от влажности листы обоев у оконных рам, как края открытых ран.       Платье влажное тоже, сколь не суши, цвета больше пепла, чем розы, и к телу липнет, словно не ткань, а чужая кожа. Лара складывает перед зеркалом руки и улыбается – вымученно и через силу, и себе ни на одну из тысяч капель дождя не верит. Наверное, разучилась, забыла, как забывают ноты голосовые связки, как пальцы вдали от инструмента – аккорды. Сколько уж времени прошло с последнего раза – месяцы? Не больше шести, но каждый – длинною с год. И этот, последний, вымыл из неё и из её дома всё. Где Ларин смех, стихи, что на музыку ложилась, как рука на любимую руку? Где улыбки в ответ, нестройные голоса, подхватывающие её, тепло объятий и костра? Только он, последний, остался. Шипит в своём каменном гнезде. Внутри и вокруг пустота, и хуже нет ничего, даже дождя.       Устало опускаются и поднимаются веки – не прошло ли ещё месяца-года? Лара трёт кожу у глаз и жалеет, что не может совсем не моргать, чтобы не упустить время, стремительное, уносимое водным потоком, сильным, как Горхон. Идёт в мягких туфлях по тёмному коридору – шаги гулкие и неверные. По памяти больше, чем по желанию, тянется к бледному куску ткани, которым, покойнику подобно, накрыто старое фортепьяно «Элегия». Проведя подушечкой пальца по клапу, открывает, прикасается к клавишам: ля, до-диез, ми.       Лара запрокидывает голову и моргает, открывая глаза только тогда, когда левая рука на ощупь берёт давно выученные ноты. Она опускает глаза на будто не-свои пальцы, наблюдает, как за учителью в детстве, за плавными переходами и перелётами рук, повторяет про себя её слова: «Расслабь кисти, возьми пальцы в горсть. Не топырь мизинец». Не улыбается, продолжает играть. Музыка расстроенного фортепьяно способна взрезать перепонки, но шум дождя за окном – сколько же он идёт? – сглаживает даже это.       Её прерывает стук в дверь, обрываются с эхом аккорды. «Кажется, – думает Лара, – мне просто кажется». Никто не приходила, не переступала порог уже сто – дней, месяцев, лет, – достаточно долго, чтобы стать только памятью, смываемой потоком времени. Не было никогда гостей, и нежданных визитов, и грязи с улицы на чистом поле. Руки чуть дрогнули, готовые продолжать, но стук раздаётся опять.       Лара в испуге опускает на клавиши клап, поправляет порывисто ткань и неслышно настолько, как можно, подходит к двери. Берётся за холодную ручку и замирает. Как жаль, что нет глазка.       — Пожалуйста, откройте, — доносится тонкий голос, — я ненадолго.       На крыльце стоит девочка лет пятнадцати, медноволосая, с голубыми глазами и шейным платком, до ниточки мокрая, до голых коленок грязная. Она улыбается застывшей Ларе.       — Ох, Вы ведь Лара, так ведь? Я услышала Вашу игру из своей комнаты, было так красиво, — девочка опускает ресницы, — и печально.       Лара с сожалением наблюдала, как опускаются уголки её губ. Она, наверное, ожидала увидеть кого-то другую, может быть даже ту Лару, когда она была другой. И ей, может, неловко и неприятно встретить вместо той вот такую её. Лара отпускает дверную ручку. Складывает руки. Улыбается очень старательно.       — У меня получилось не очень хорошо – я давно не играла. Но если тебе понравилось, я могу исполнить для тебя что-то ещё, — она освобождает девочке путь. — Пожалуйста, проходи. Будь моей гостьей. Нет ничего хуже, чем оставаться одной в такую погоду.