Забытые воспоминания

      В этом году лето холоднее всех предыдущих. Третье, в которое солнце – не теплее монеты из золота с примесью меди, сияет ярко и притягательно, но напрасно, недостижимо. Детей кутают в платки, а они сбрасывают их и вяжут на пояс, едва выскочив за порог. Травы беднеют, не дают напитаться собой коровам, не несут сил для быков. Кровь – в жилах людей, на улицах города, в земле – застывает, замедляется, грозится скопиться тромбом. И этот тромб, Виктория знает, уже неизбежен. Но уже не её судьба восстанавливать этот кровоток.       Зеркало будуара может показать ей многое, даже то, что нельзя увидеть из-за стен, но Виктория не смотрит в, а умышлено – на. На лице проложили свои тропинки морщины, больше всего от носа до уголков рта – от улыбок, и на верхних и нижних веках – от прищуров, внимательных взглядов, а в последнее время – от бессонных ночей. Живое, живущее лицо, только очень усталое. Она встаёт, снимает с шеи костяные бусы и аккуратно складывает их на лакированную поверхность столика. Если её дар перейдёт к дочери, она поймёт, зачем они были оставлены, и распорядится ими так, как посчитает нужным. Набрасывает на плечи шаль, поправляет локон в причёске, неслышно спускается вниз и выходит из Сгустка.       — Хозяйка! — дети сразу сбегаются к ней, как муравьишки на пролитый мёд. Протягивают цветы, тянут за пальцы, настойчиво дёргают подол, прося обратить внимание. Лица-подсолнушки все разом направлены на неё: веснушчатые, обветренные, поцарапанные, подбитые, прикрытые лихо кепками, занавешенные чёлками.       Виктория кладёт руку на голову девочки, чьи волосы – волна цвета тёмного каштана. Все мгновенно стихают.       — Мне не до игр, хорошие.       — А ну отошли все, живо! — из окна напротив, взмахнув кухонным полотенцем, кричит женщина. Глаза её тёмные, что даже в самый яркий день не увидишь зрачков. — Уважение имейте, паршивцы!       — Вовсе не так, — Виктория говорит не громко, но знает, что её хорошо слышно, — оставьте детей в покое. Если у них будет свобода, у нашего Города будет будущее.       Она уходит, зная, что эти слова уже к ночи разлетятся из всех женских уст, а на завтра ни одно чадо не встретит и крошечного препятствия, выбегая из дома. Поднимаясь вверх по кварталам, Виктория встречает ещё добрую сотню лиц: у кого-то искусаны губы, у кого-то бледная кожа, как снег, у кого-то глубокая складка между изогнутых бровей. Лица улыбаются, приветливые, радостные, восхищённые. Виктории не хватает в них холодной строгости, жгучей гордости, искры вызова из глаз.       Парящий Многогранник горит отражёнными алыми лучами заката. Виктория останавливается на площади Мост. Некогда это место пульсировало Силой, ощущаемой на коже жаром, как в кузнечном горниле, закручивающейся в вихрь, чьи края могли дотянуться до самых Боен. Сейчас же здесь мёртво, как та, кто была этой силе проводницей. Виктория вздыхает. И сворачивает к мысу, под которым Глотка вливается в Горхон.       Каменная статуя стоит над собственным мраморным гнездом, устремлённая взглядом в небо. Не она – лишь образ, внешняя оболочка, выточенная из цельной горной породы. Не испускающая и толики того жара, что исходило от неё настоящей. Но Виктория, поддавшись простому человеческому обычаю, касается шершавой поверхности и говорит:       — Здравствуй, Нина.       И тишина в ответ, пронзающая сердце тоской.       — Город застыл, увяз в спокойствии, как в смоле. Погружается в сон, вдыхая обеднённый кислородом воздух. Лишается будущего, — Виктория проводит подушечкой большого пальца по камню. — И я вместе с ним. Без тебя.       Ни одно мыслимое и немыслимое слово, ни один мудрёный оборот, который только способен выдать Георгий Каин, не способны описать того чувства пустоты и одиночества, что испытывает Хозяйка с момента и впредь, когда умирает другая. Это лязг обрушившейся чаши весов, лишившейся противовеса, это забелевшая от засохшей соли верёвка выкинутого на берег якоря, это взрыв и контузия после взрыва, заполняющая уши звоном, а рот – кровью. Виктория слукавит, сказав, что скучает по Нине больше, чем чаша по противовесу, якорь по морскому дну и граната по вырванной чеке. И солжёт, сказав ровно наоборот. Хозяйки не могут ни того, ни другого.       — Но я слышу твоё присутствие. В жарких спорах о вечных вопросах, в кошмарах, поднимающих с постелей и выгоняющих под звёзды целый квартал, в смехе, раздающемся из Белой Башни. А значит, ты всё ещё где-то есть.       Наступает тьма. Виктории уже поздно возвращаться домой, настолько же, как поздно учить, словно дитя, Катерину, пытаться ослабить своё, никем более не сдерживаемое, влияние на Город и все процессы в нём и сгладить последствия преждевременной смерти Алой Хозяйки. Кому-то другой придётся столкнуться со всем этим. Но Виктории уже не будет здесь. По крайней мере, не так, как хотелось бы Городу, его правителям, последней Хозяйке и её дочери.       — Если ты не против, я присоединюсь к тебе, — говорит она едва слышно.       Соколом обрушившийся порыв ветра срывает с неё шаль. К моменту, как накидка касается травы, тело Виктории уже лежит на земле. Но самой Виктории в нём нет.