Забытые воспоминания

      Они говорили: «Ты шарлатанка и лгунья, держись от больных подальше», отправляли поглубже в здоровый квартал, а на следующий день в нём расцветала чума. Клара уходила оттуда с рассветом, протягивая дозорным руки, показывая лицо и даже шею из-под отвёрнутого края шарфа, такие чистые, что даже родинок на них не было. Рот в новом квартале улыбался неумело и стянуто: «Вы ловите рыбу, да? — мальчикам на берегу притока. — Рыба – она чистая, символ спасения». Вечером она слышала их плач сквозь крики и кашель.       Они говорили: «Ты демон и людоедка, а ну-ка, парни, посмотрим, каковы её ножки», загоняли сворой бешеных псов по уличным лабиринтам прямо в поветрие, шарахались, гнули неистово пальцы в защитных знаках, плевали в след. Клара с обидой шмыгала, стоя одинокой среди хлопьев заразных скоплений. Еле переступая, к ней подходили фигуры в грязных лохмотьях, без лиц и глаз, без всего вообще, кроме боли. Она давала им из рук в руки надежду, ключ, чтобы выбраться оттуда, где до завтра – лишь смерть. Кровь вытекала из носа, Клара вытиралась тыльной стороной кисти и разглядывала оставленный след поверх ранок, венок и родинок.       «Родинки – это к счастью», — мама касалась их кончиком пальца, будто хотела взять хоть немного себе. Клара смеялась от щекотки, целовала Катерину в лоб и желала спокойной ночи. «Родинки отмечают, что ты несёшь в себе беду», — Саба дала ей осколок зеркала и велела учиться их скрывать.       — Почему я должна их прятать? — Клара вскидывает голову и смотрит на Сабу исподлобья. — Почему я должна прятаться?       — Они ищут тебя в дневном свете, — Саба сидит у окна, подслеповато склонившись над разорванным рукавом Клариной куртки. — Когда стемнеет, сможешь выйти. А пока…       Она кивает на зеркало в Клариных руках.       — У меня нет времени ждать! Тысячи душ сейчас мучаются от страха и боли, которую только я могу прекратить. Они ждут спасения, которое только я могу им принести, — сухость в её рту отдаёт глиняным привкусом. — Ты не сможешь держать меня при себе, Оспина! Я иду сейчас!       — Стой, глупая! — Саба вскакивает, куртка валится с её колен. — Узнают! Разорвут тебя! Они уже поняли: где ты пройдёшь, след в след пройдёт Песчаная язва.       — Пусть!       Клара на ходу разматывает шарф, сбрасывает шапку, решительно поворачивает ручку двери и выходит наружу. Уши пронзают крики, в ноздри ударяет сладковатым запахом, распространяемым ползущей на дома плесенью. Двери и окна заколочены, но жительницам внутри это не поможет. Те, кто остались на улице, не успев спрятаться или не имея на это уже сил, поворачивают к ней свои серые лица. Клара со всей силы сжимает в ладони стеклянный осколок, сглатывает липкую слюну, бросает зеркало в траву.       — Слушайте! — она поднимает руки. — Спасение найдётся для каждой, кто не отринет его! Я ведома высшею силой, и ей являюсь проводницей. Откройте мне Ваши сердца, чтобы я могла очистить их от скверны и грязи. Впустите меня в себя!       Они тянутся к ней, блаженные, Клара касается их голов и лиц, рук и плеч, груди, шей и лопаток. Не слушает и не различает, кто за её спиной облегчённо вздыхает, смеясь и благодаря, кто хрипит и захлёбывается, прежде даже не затронутый болезнью. Клара проходит по каждой улочке и переулку, оставляет следы на стенах домов порезанной ладонью, спотыкается, поднимается, поддерживаемая за локти, дальше направляется к тем, кто открывает ей себя, окна, двери. Сырые застройки наполняются самыми разными возгласами, жаром, звоном разбивающихся склянок с морфином и новокаином, хрустом растаптываемых оранжевых, синих, лиловых таблеток, и эхом её собственного имени, повторяемого десятками губ.       Клара заливается кровью из носа и рта, идёт лишь на свет от тёмных пятен-домов, слышит лишь шум и пульсацию отяжелевшего сердца в груди. Её ведут под руки, она запрокидывает голову. «Я не лгунья и не воровка – я могу говорить только правду и брать только то, что дают. Вот, — Клара косится помутневшими глазами на толпу вокруг, — они получают своё очищение, от грехов или от чумы. Я не демон и не монстр из глины. Вот, — она кладёт руку на лоб рабочему, пачкая его кожу красным, и он падает в припадке, — у меня есть кровь, и я печалюсь, что этот человек умер».       Смутно и с трудом, как до мёртвых сквозь землю, до неё доносятся крики:       — Чудотворица подарит спасение всем!       И в ответ им:       — Стой! Будем стрелять! Никому не выходить из зоны заражения!       Клару толкают в спину, она продолжает идти наугад, вытянув руки. «Я запомню навечно всю вашу клевету! И запомните вы, что была я права, ни смотря ни на что». Щёлкает затвор огнемёта. Самозванку Клару охватывает пламя, но ей не больно, совсем не больно.       Заливающиеся плачем исцелённые жительницы Сырых застроек взвоют, что от девочки осталось лишь обугленное тельце. Зеваки из Жильников скажут, что она рассыпалась на кости и глину. Саба Успинэ отыщет осколок зеркала, но не увидит в своём отражении ни одной родинки.