Проклятое небо

— Вон из моего дома, ублюдок! — орет на него мужчина. Средний рост, пивное пузико и поблескивающая от пота лысина. Брызжет слюной, рожа вся красная и перегаром попахивает. Ничего необычного. — Пшёл вон, я сказал! Велел же, что б ноги твоей в доме не было! Мало мне этих двух нахлёбников! Еще и тебя я кормить не намерен! У меня и так денег не хватает! Хибари Кея стоит в заваленной после последнего недо-ремонта прихожей старой, прокуренной двушки и буравит холодным взглядом орущего на него мужика. Чужая память услужливо подсказывает, что денег у семьи Камышовых и правда нет вот уже три месяца как*, а его тело этому борову даже не родственник — так, сын жены от первого брака… — Я лишь пришёл забрать то, что принадлежит мне. — говорит ровным тоном и морщится от непривычно-хрипловатого голоса и странного произношения. Знаете, Хибари Кея никогда не понимал людей. Эти их… эмоции. Отвратительная вещь. Слишком нелогичны, слишком запутанны и, что самое противное, совершенно не поддаются строгой системе правил. То есть объединяют в себе все то, что Хибари Кея искренне ненавидит… — Так ты за наворованным пришел, сученыш! Хрен тебе! Три тысячи! Три тысячи, сучий ты сын! А я все голову ломал, куда ж деньги исчезают?! Ты их воровал, мразь этакая! Прятал заначку за шкафом, мудачьё малолетнее! Ну, что молчишь, ублюдок?! * … Эмоции заставляют людей совершать совершенно глупые поступки. Например, орать на человека, на которого не следует даже смотреть… Эта их… сентиментальность… Она сводит их в могилу одного за другим… Так этот гад забрал его деньги… Деньги, заработанные потом и кровью. Запрещено. … Хибари Кея совершенно лишён сентиментальности. Но сегодня он сделает небольшое исключение. Отдаст последнюю дань достойному противнику. Исполнит, так сказать, предсмертное желание. В конце-концов, этот издыхающий от боли щенок едва не сожрал его, пока они боролись за тело… Когда твой отец — военный, тебе не дают выбора. Ты таскаешься вслед за ним по всей грёбаной стране, и тебе повезет, если ты задержишься на одном месте дольше, чем на пару лет. Когда тебя растят не мать и добрые воспитательницы детсада, а гарнизон отца и дворы, полные такими же полудикими мальчишками, то приходится взрослеть очень быстро… Шутка в том, что однажды начав борьбу, ты уже не сможешь остановиться. Бой заканчивается лишь со смертью, а до тех пор — ты можешь только ползти вверх. Больше силы. Больше денег. Больше власти… Больше шансов выжить. … Подняться на вершину, когда вокруг тебя воцаряются хаос и разруха, не так уж сложно. Особенно, если у тебя есть мозги и так и не поставленный диагноз «социопатия». Особенно, если за спиной стоит умудренный опытом отец, знающий, как всё работает. И никто не спрашивает, хочешь ли ты этого на самом деле.. … Хибари Кея правда не сентиментален. Он давно уже научился держать в узде характер и теперь ничто не может выбить его из холодного равновесия. Ничто не может заставить его ослабить стальные цепи… Да вот только он сейчас не совсем Хибари Кея, и на изнанке черепа у него теперь выбито голосом почившего в Чечне полковника Осколкина: «Запомни, сын, раз и навсегда. Каждый. Должен. Отвечать. За. Свои. Поступки.» И в руках у десятилетнего Игоря пистолет, а напротив него — очередной неудавшийся воришка. — Вон, я сказал!.. Эй! Эй, ты что творишь! … Хибари Кея совершенно лишён сентиментальности. Всё его естество — лишь свод законов, подлежащих неукоснительному исполнению… — Эй! Н-не подходи! Не подходи! … Ведь что останется, если убрать эту стальную клеть?.. Что останется, помимо крошащихся руин некогда прекрасного города самосознания?.. — Нет! Не… ААААААА… … Останется лишь то, что внутри. Древняя тварь, спящая с тех времен, когда страх стоял во главе угла. Грёбаный левиафан перворожденных инстинктов… -… Кхгрр… … Люди строят свои города на их ороговевших от неподвижности спинах, возводят прекрасные палаты для множественных личностей своей социальной шизофрении, чертят по общему лекалу проект своего Царь-града и судорожно мечутся в поисках «уникальности»… Живут своей мирской, суетной жизнью… И никто из них даже не задумывается, что же произойдет, если однажды левиафан решит проснуться… Он поднимается. Выравнивает сбившееся дыхание, отбрасывает в сторону окровавленный металлический прут и вытирает с лица алые капли тыльной стороной ладони. — Ну вот стоило оно того, мм? Кея не смотрит на говорящего. Молча перешагивает через труп и идет в дальний угол. Исполнять последнюю просьбу. Там, забившись под диван, испуганно трясется маленький пушистый комочек. Дымчато-серый, глазёнки голубые, благо, уже открылись, значит, неделя отроду точно есть. Пищит тонко, вцепляется крохотными коготочками в светлую кожу протянутой ладони и все вертит головой с торчащими ушами. Принюхивается, чихает, снова принюхивается. Тело, наверное, узнает, а пламя — нет. Звери всегда чувствуют пламя. Гигантский левиафан ластится к янтарному огню. Урчит утробно, когда теплая рука чешет под подбородком и послушно уползает вглубь, пусть и не сразу. Позволяет сковать себя цепями и ложится на брюхо, свернувшись кольцами. Засыпает до тех пор, пока вновь не падут оковы… — Ох… Ну и что нам с ним теперь делать? — причитает Небо, пока пламя сжигает неугодное тело. — Подожди, тут должен быть какой-нибудь корм… — Нет, — качает светлой головой Облако. — Пока молоко. — Как назовёшь? — Тсуна осторожно проводит пальцами по пушащейся шёрстке. — … Хикё. — …Мило. «Хи» — как в «Хибари» и «Кё» — как в Кёя. Угадал? — и улыбается в ответ на легкий кивок головой. Останавливает на секунду движение пальцев. — Кстати, ты теперь… Игорь… Камышов? — Осколков. — … Фамилия отца, да? Понимаю. — и косится на догорающий труп. — Я думал, ты будешь до последнего держаться за свое имя. — Это тоже вполне не плохо. … Но зверь знает, что заточение продлится не долго. Потому, что теперь нет надобности в бесчувственном самоконтроле Хибари Кеи. Теперь можно обойтись бумажными городами, которые строил Игорь Осколков. Надеть венецианскую маску карнавала вместо железной маски пленника. Ему нужно лишь немного времени, прежде чем человек поймет… *** Они сидят в небольшой комнатке в оккупированной ими квартире Камышовых. Четыре на четыре метра, серые водянистые разводы на потолке и отклеивающиеся по углам желтоватые обои в мелкий цветочек. На потолке — голая лампочка, периодически начинающая мигать, у стены напротив — тяжёлый шкаф во всю стену, старый разобранный диван продавлен в двух местах, а толстое шерстяное покрывало противно колется. … Маленький ноутбук, лежащий у Тсуны на коленях, в который раз издает противный гудящий звук и на экран выплывает красное окно.* В комнату вплывает Шехар с тремя чашками из праздничного сервиза. Хозяйка квартиры со вторым ребенком - исконно Камышовым - сейчас у матери. Никто не узнает. Первую — с разогретым молоком — ставит на подоконник перед застывшим с самокруткой в руках Игорем, вторую — с чаем — передает Драгану, рассматривающему котенка на предмет повреждений или отклонений, а третью, подумав, ставит на тумбочку рядом с сосредоточенно-хмурящимся Небом. Бесшумно исчезает из комнаты и возвращается спустя пару секунд с небольшой чашечкой самого крепкого чая, какой только смог сделать — торжественно вручает ее лежащему в Леоне-гамаке Реборну, ставит блюдце с теплым молоком на покрывало перед маленьким Хикё и, отпив из последней кружки, пристраивается под бок Тсуне. — Не получается? — спрашивает тихонько на хинди и довольно щурится, когда Небо запускает пальцы в шоколадного оттенка волосы. — Не получается… — выдыхает Тсуна и с удивлением натыкается на непонимающий взгляд. Понимает, что ответил на итальянском. Дьявол. Они же все «не знают» итальянский. И все говорят на разных языках.  — Так. — отставляет в сторону ноут. — «Идите сюда» — обращается на русском к солнцу и облаку — Реборн… — снова на итальянском. — Понял, наконец? — прикрывает глаза шляпой киллер и ехидно улыбается. — Поможешь? Хотя бы самую базу? — с надеждой спрашивает Тсуна. Репетитор лишь улыбается еще ехиднее и спрыгивает на кровать. — Лучше сначала английский. — Леон приземляется рядом, и хранители понимают, что их относительно праздной жизни пришел конец. — Займись данными. Найди нам этого «наследника» — бросает ученику и переводит взгляд на своих новых подопечных. — Итак… Тсуна лишь оперативно вытягивает маленького Хикё из зоны боевых действий… … Они ложатся спать далеко за полночь. Непробиваемо-спокойный Шехар, почти безболезненно перенесший занятие, первым подкатывается под бок Небу. Привычно обвивает руками грудную клетку и утыкается носом куда-то в ребра, подставляется под теплую ладонь… С момента его пробуждения он при первой же возможности старается держаться к Небу как можно ближе. Потому, что еще свежи воспоминания о долгих бессонных ночах, когда горло сдавливал ужас, когда он подрывался с постели и бежал, словно в бреду, метался, не в силах понять, откуда идет плач. «Спаси» — стучало в голове. Безликое «Спаси» — в ответ на все его мольбы и попытки понять… И тихие, задушенные стоны в вязкой ночной тишине… Стоны, от которых душа рассыпалась на части… … С другого бока неловко укладывается Драган. Движения дёрганные, будто неуверенные. Тело и разум жаждут тепла, жаждут невесомых прикосновений и ласковых взглядов. Таких привычных и знакомых, повторенных уже тысячи и тысячи раз… Да вот только чужие воспоминания скачут перед глазами и он рефлекторно дергается. Во снах холодные пальцы скользят по коже, путаются в волосах и тихим отчаянным шепотом в ухо «Все будет хорошо»… Будет… Будет, ему бы лишь найти, лишь бы прижать к себе и согреть наконец замёрзшие ладони… «Любовь между мужчинами — есть страшнейший грех.» — твердит каркающий голос старика-священника после каждой исповеди и розги опускаются на голую спину… — Двинься, — прилетает ему в спину и на то место, где раньше лежала белесая голова, опускается Игорь. Скрещивает руки на груди, укладывает затылок на чужое плечо и на лицо его наползает непроницаемо-хмурое выражение. Вот только он помнит, как холод сковывал тело, как сдавливало горло и внутренности скручивало… «Защити» — и по мышцам чужая судорога. А зверь внутри бесновался, как сумасшедший, бился о стенки и ревел… И в его реве было столько дикой, не придуманной боли, что хотелось либо пристрелить, либо самому застрелиться… И знаете, то, что воспоминания не его, вот никак не помогает. Тсуна лишь прикрывает глаза и проходится ладонями по разномастным макушкам. Ему тоже было плохо… Но ещё рано. — Реборн. Я нашёл его. Ты ни за что не поверишь… Аркобалено недоверчиво поднял бровь и в один прыжок перебрался на подушку рядом с головой ученика. Пробежал наискосок текст на экране… — Вот дьявол… — Ага. Я бы тоже ни за что не догадался… Но есть и хорошая сторона. Нам не придется насильно вести его на Битву колец… — Он и так там будет. — Ага. И это дает нам прекрасную возможность сосредоточиться на Занзасе. Я назначу встречу. — Хорошо. А сейчас — спать, ученик. Уже поздно. — хлопает его ладошкой по затылку. И Тсуна послушно отставляет ноутбук на тумбочку… *** В Бирмингеме шел дождь. Тоненькие серебристые ниточки шелестели по асфальту, стекали по крышам и крупными каплями срывались с карнизов… Дилан Пирсон — один из лучших учеников Итонского колледжа*. Потрясающие способности к обучению, восхитительное упорство, безукоризненное воспитание и безупречная репутация. Дилан Пирсон, при желании, может уже сейчас поступить в Оксфорд или куда-нибудь в Лигу Плюща. Ему бы сидеть в своем колледже и не высовываться. Толкать товар проверенным людям и спокойно потягивать положенный пятичасовой чай… Вместо этого Дилан Пирсон сидит на проломанном ящике в заброшенной фабрике на задворках проклятого Бирмингема и отрешенно думает, как бы ему выбраться живым из этой передряги. Не то, что бы его сильно волновала собственная жизнь, но все-таки… Надо было толкать ту партию на своей территории. — Тебе стоит быть спокойнее, Берни. Нервы, знаешь ли, не восстанавливаются. — делает он длинную затяжку. - Я признаю свою ошибку, Берни, и готов компенсировать вам убытки. Даже сверху накину. А после этого мы забудем о произошедшем и разойдемся, аки в море корабли… — ещё одна затяжка. — Да ты в край обнаглел, Пирсон. Думаешь, тебе все с рук сойдет, стоит только заплатить?! — … Ну да. — пожимает плечами парень и вытряхивает из пачки новую сигарету. — Сам подумай, Берни. Вот убьешь ты меня. Отстоишь свою честь. Что дальше? Мою пропажу заметят очень быстро, начнется расследование. Всплывут мои грешки, а потом и твои. Оно тебе надо? — А кто сказал, что я тебя убью? Нет, что ты. Я просто оставлю небольшое… дружеское напоминание. — Которое, разумеется, кто-нибудь заметит. Начнутся расспросы, выяснения… Не боишься, что я сдам нас всех? — … Ты не посмеешь, ублюдок. У тебя кишка тонка. А впрочем… Я знаю, что мы с тобой сделаем. Сам ни за что не расскажешь. — скалится в ответ Берни и дает команду. — Парни. Снимите-ка с него штаны. Что ж. Это определенно худший вариант развития событий. … Знаете, Дилан Пирсон относился к той редкой категории людей, которые предпочитают и, что самое важное, умеют решать вопросы словами, а не силой. И честно, если бы ему было хоть чуть-чуть не насрать, он бы никогда не сделал то, что сделал… — Не стоит, парни. Или отправитесь вслед за ним. У него в руке — пистолет, а перед ним на полу — труп одного из доверенных людей Берни Патисона. Знаете, ему действительно было слишком хреново в последние пару недель. … Упёршееся в висок дуло быстро напомнило, почему он так не любит действовать силой. В прочем, он правда не против, если его прибьют. Даже будет рад. Наконец-то этот пиздец закончится… — … Лучше вам его послушать, господа. — эхом расходится по помещению мягкий, чуть печальный голос, и из темноты, сгустившейся в дальних углах, плавным шагом выходит человек. Высокий парень. Азиат-полукровка. Светлые волосы гладко зачёсаны назад, черные штаны, черная же водолазка с закатанными рукавами. На плече — забавный ребенок в официальном костюме, на лице — теплая улыбка, а в поднятой руке — пистолет. — Ты еще кто?! — Это не важно, господа. Важно то, что этот парень под моей защитой. — уголки губ расходятся чуть сильнее, и глаза ласково щурятся. — Отойдите, господа. Не вынуждайте меня применять силу… — П-ф-ф. Ты правда думаешь, что сможешь нам что-то сделать, ушлёпок?! Парень лишь замирает на секунду, вздыхает, прикрывает глаза… — Жаль. — и резко опускает руку. В тот же миг воздух разрывает дребезжащий свист и по спинам четырех неудачников пролегают глубокие вертикальные раны. Несовместимые с жизнью. Дилан резко поворачивается на раздавшийся крик… Но прежде, чем он осознает происходящее, над самым его ухом раздается тихое: — Прости, родной. Я бы объяснил, но времени мало. И сознание вышибает тяжелой алой волной. *** — Как тебе игрушка? — спрашивает Тсуна, осторожно подхватив бессознательное тело. — Прекрасно, Небо. Давно не видел такой хорошей стали. — Шехар идет, словно танцуя, лавирует между развалившимися телами и трепетно сворачивает новое оружие. Уруми. Змеиный меч. Удивительно подходит тому, кого в прошлой жизни прозвали «Ядовитым Дождем» — Я рад. Драган, будь добр, забери его. Сядьте куда-нибудь подальше и не отсвечивайте. — Небо ласково проводит по рыжеватым волосам и передает тело Солнцу. — Оставишь его, только если ситуация будет совсем плоха, понял?.. — Не думаю, что появится необходимость. Мы ведь пришли сюда договариваться… Савада Иетсуна, неудавшийся наследник Вонголы. — прокатывается по помещению низкий рычащий голос. И силуэты, до того незаметно стоявшие в светлой арке входа, делают шаг внутрь.