Магловские игры. Сопротивление.

Теплая мантия, набор зельеделия, самые ценные ингредиенты, травы, которые растут только в Британии. Собирая все это, прокручиваю в голове способы получения нелегальных портключей за пределы страны. С введением режима Волан-де-Морта это стало не так просто. Все передвижения Высших контролируются Повелителем и Пожирателями Смерти. Кидаю в чемодан спортивную маггловскую одежду. Может пригодиться. Нужно скрыться в страну, где нет влияния Темного Лорда, из тех, представители которых, не пришли сегодня на смертельное совещание. Россия? Бельгия? Китай? Арабские Эмираты? Я так напуган, что впору улететь на Луну, лишь бы больше не связываться ни с одним Пожирателем. Пусть Волан-де-Морт становится бессмертным, пусть убивает собственных детей, меня все это касается мало. Пробегаю глазами рецепт зелья, которое до сих пор лежит у меня во внутреннем кармане мантии. — Белоцвет, настой мандрагоры, золотка, берестянка, драконья кровь, настаивать двадцать дней, начать при полной луне. Выходит, что начать нужно прямо сейчас, чтобы зелье вобрало всю силу магии при приготовлении… Стоп, какое зелье? Ты же убегаешь, Северус! Рецепт с проклятым варевом я бросаю на пол, откуда он благополучно планирует под шкаф с книгами. Отцовская библиотека. Множество томов маггловской литературы. Не помню ни дня, чтобы он проводил за книгой, зато дед, который часто навещал меня в детстве, собрал её и привил мне склонность к чтению. Ставлю большую сумку на пол. Прохожусь взглядом по ровным пыльным корешкам книг, глаза останавливаются на стареньком розоватом томе Бронте. «Грозовой перевал». Моя мать любила эту книгу о ненависти, в хитром, холодном Хитклифе я узнал себя, когда прочитал роман впервые. Протягиваю руку, вытаскиваю потрепанный томик. На обложке — только название, больше ничего. Сам не знаю почему, бросаю книгу в сумку, и отворачиваюсь от шкафа. Пусть все катятся к черту. Ноги моей больше не будет ни в Сопротивлении, ни в резиденции. Хватит. Баста! Северуса Снейпа никто не найдет отныне. У меня неплохие навыки выживания и приспособления, сойду за маггла. В какой-нибудь глуши, буду выращивать урожай, читать «Грозовой перевал» дождливыми вечерами и выгонять соседских мальчишек, что решили позабавиться на моей территории. Сделаю фальшивые документы, начну новую фальшивую жизнь и спрячу волшебную палочку подальше. Никто не засечет магию, никто не найдет… Внезапно замираю посреди комнаты. В памяти мелькает мимолетное воспоминание. Поттер бросает взгляд на меня через плечо в темный вечер. Усталый, расстроенный, с потухшими глазами, по сути, молодой парень, который вынужден встать во главе безнадёжного дела, обреченного на провал… Встряхиваю головой. Меня это не касается. — Не касается. — Повторяю вслух, чтобы едва оформившиеся мысли не лезли в голову. Если Поттер, с поехавшим Уизли и Малфоем, которому основательно запудрили мозги, готовы положить на жертвенный алтарь свои жизни во имя непонятно чего, я на такое не подписывался. Пусть скажут «спасибо», что я не сдал их местонахождение Темному Лорду, сопляки. Застегиваю сумку одним рьяным движением, и выхожу в коридор. На родительский дом, где я провел свое далеко не безоблачное детство, не хочется даже оглянуться. После часа, проведенного в резиденции, и еще получаса — в собственном доме, мне хочется помыться. Страх и паника, поглотившие разум после встречи с Волан-де-Мортом, слегка отступили, и я могу мыслить трезво. Мне нужно трансгрессировать к вокзалу, сесть на поезд, выехать за пределы Лондона, а затем скрыться из страны. Магический след оборвется, если я буду путешествовать, как маггл, а не только трансгрессировать. Уверен, что и пройти строгий пропускной режим не составит труда, у меня есть оборотное, или всегда можно заколдовать патрульных империусом. Труднее будет осесть в чужой стране. Но я всегда могу затеряться в лесах, забиться в какую-нибудь живописную дыру и переждать, пока Волан-де-Морт не сдохнет от своего следующего эксперимента. Волшебнику выжить в дикой природе не составит никакого труда. Я всегда хотел путешествовать, почему бы не начать прямо сейчас? Захлопываю за собой дверь, оглядываю серую улицу и трансгрессирую. Вопреки моим ожиданиям оказаться на мощёной мостовой возле вокзала Кингс-Кросс, в следующее мгновение ноги мои утопают во влажной траве, а в нос ударяет свежий запах хвои. Я стою в небольшом подлеске, возле самого берега реки. — Что за черт! Иногда подсознание решает само, что ему нужно, я-то метил в какую-нибудь пустынную подворотню возле вокзала. Оглядываю залитую солнечными лучами небольшую полянку, обрывающуюся в реку. Обрыв в мой рост, и я помню, что дно в реке далеко даже у самого берега. На самом краю стоит одинокая, старая ива, отбившаяся от всего остального леса. Её длинные ветви свисают к воде, и с них капает. День клонится к вечеру, и солнечный свет сейчас совсем такой, как я его запомнил в детстве. В этом месте, скрытом от глаз лесом с одной стороны, неприступном из-за высокого берега реки с другой, я мог определить время с точностью до минуты. Ставлю на землю небольшой чемодан со своим прошлым. Высохшая августовская, желтая трава хрустит под его ножками. Я иду на самый край обрыва, чтобы взглянуть на реку и вдохнуть прохладный воздух, пахнущий зноем прошедшего дня, водой и лесом. — Ничего не изменилось, разве что отражение в воде стало иным… …- Осторожно, Сев, вдруг там камни, корни дерева или ещё что? — Я делал это тысячу раз, нет там ничего, смотри! Холодная вода заставляет вздрогнуть нагревшееся на солнце тело, тысячи пузырьков бегут вверх по коже, и облачко ила поднимается со дна, когда я едва прикасаюсь к нему пальцами ног… Усмехаюсь. Голос Лили звучит так ясно, будто она стоит у меня за спиной. Сколько летних дней мы провели на нашей тайной полянке, спрятавшись ото всех, разговаривая, прыгая с этого обрыва. Лили всегда была трусихой, и я помню, как мне пришлось почти на руках втаскивать её в воду. А она брыкалась в шутку, колотила меня пятками по бокам, но сопротивлялась не всерьез. Ноги как будто подкашиваются. Я тяжело опускаюсь на землю, пачкая черный балахон Пожирателя в пыли. А потом остервенело сдираю его с себя, так, что ткань трещит. Бросаю ненавистную личину в сторону, а потом с глухим криком что есть сил бью кулаками твердую землю. Несколько раз, чтобы боль заглушила круговерть воспоминаний, связанных с этим местом. Меня словно разрывает изнутри. Мне больно и плохо. Я не понимаю, что со мной! Я понимаю, что со мной… Вслед за балахоном летит рубашка. Я сдираю её с себя, словно она охвачена огнём. В груди становится невыносимо больно. На ноги я поднимаюсь твердо, делаю несколько шагов, а потом отталкиваюсь от берега, как в детстве. Река принимает меня в ледяные объятия, погружаюсь с головой в зеленоватый омут, между пучками водорослей, растущих тут и там. Глаза начинают болеть от пресной воды, но я держу их открытыми, хотя вижу только муть, поднявшуюся со дна. На мгновение мне хочется утонуть. Это было бы символично, учитывая, насколько я был счастлив здесь, но двумя сильными гребками я выныриваю на поверхность. Ложусь на спину, погружая в воду уши и лоб, слушаю дыхание реки. Клонящееся к закату солнце медными лучами просвечивает через кроны деревьев, я рассматриваю темнеющий лес, думаю о том, насколько же я устал находится в подземелье. Перекресток сейчас полон людьми. Конец рабочего дня, и там наверняка сейчас всеобщее веселье. Ближе к ночи оно перерастет в небольшие танцы. Поттер все чаще дает свое согласие на такие праздничные вечера. Люди не могут вечно бояться, им свойственно жить. «А тебе, свойственно жить, Северус?» — Не знаю, Лил… Из воды я вылезаю, когда стремительно начинают сгущаться сумерки. Удивительно, но веревка, которую мы привязывали к иве, чтобы по ней выбираться из реки, до сих пор на прежнем месте, спрятана в камыше. Выползая на берег, я понимаю, что мне уже не тринадцать, и я немного растерял свою ловкость. Прислоняюсь к стволу ивы, дрожа от холода. Август богат на дневную жару, однако, вечера уже осенние. Но принимаю пронизывающий до костей ветер, как благо и очищение. В метро дуют только сквозняки. С силой вдыхаю воздух, так что в легких начинает ломить и задерживаю дыхание на несколько секунд. «Ты не можешь их бросить, Снейп. Не теперь. Выбери на этот раз верную сторону». Тоскливо смотрю на собранный чемодан и представляю, что в это время мог бы быть уже в поезде, далеко от Лондона. — Эй, мистер. Поворачиваю голову. Возле меня стоит оборванный старик. Рука его болтается в грязной самодельной лангетке, волосы всклочены, и запах оставляет желать лучшего. — Здесь нельзя купаться.- Говорит он скрипучим голосом, — выше по течению построили завод. Отходы сливают прямо в реку. Если не хотите светиться по ночам, в воду лучше не лезть. Окидываю его взглядом и натыкаюсь на выжженное клеймо на запястье. Некогда Пожиратели развлекались таким образом — клеймили своих рабов именными гербами. — Беглый что ли? Старик морщится, садится рядом, достает сверток из-за пазухи, в свертке — свежий хлеб. — Будешь? А я съем. — теперь взглядом окидывает меня он, — вид жалкий. Усмехаюсь и отбрасываю с лица мокрые волосы. — Кто бы говорил. Старик качает головой, откусывает здоровый кусок от буханки, но потом вздрагивает и морщится. — Сукины дети. Поймали, руку сломали, а она не срастается как положено. Твари, гореть им в аду. — Высшие? — А кто ж? Как земля носит таких подонков. — Семья есть? — Нет, слава богу. Всю жизнь один живу. Жалею только, что ребятишек нет. Сам-то ты здесь как оказался? Добро твое? Старик кивает на чемодан. — Там ничего нет ценного. — Да я не вор, не думай. С пекарем дружу, хлеб не украл. Он мне помогает иногда, добрый человек. Как дочь убили, так ещё добрее сделался. Как иначе жить сейчас? Фокусники из цирка шапито власть захватили, творят, что хотят. Кто поумней и побогаче, из страны давно смотались, а мы, простой народ, так и будем до конца времен ноги Высшим целовать. На грязном лице старика, горят живые голубые глаза. Совсем, как у Дамблдора когда-то. Я мрачно смотрю на реку, и мы долго молчим. — Так что, сынок, ты здесь забыл? — спрашивает он, добравшись до середины буханки, — полянку эту мало, кто находит в моём лесу. — В вашем? — Да, прежде этот лес был частной собственностью, и весь этот берег реки. Меня взяли на службу лесничим. Я садом занимался у господ, ну и за лесом приглядывал. А тут повадились какие-то ребятишки на полянку приходить. Да так чудесно они ладили, играли, что я не стал их выгонять. Мусор никогда не оставляли, купались только. Черноволосый мальчик и девочка рыженькая, прелестная. Иногда наблюдал за ними из тени. Они мне самого меня в детстве напоминали, веселые. Веревку вон в том камыше прятали, чтобы из речки вылезать. Ох, озорники. Потом пропали куда-то, повзрослели, наверное. А может, поженились. Девочка, мне казалось, нравилась мальчишке. Окинув взглядом старого лесничего, я поднимаюсь на ноги. — Помочь чем могу? Старик скрипуче смеется. — Ты хороший человек, — говорит он внезапно, — запутался маленько. Но вот что я тебе скажу: больше топиться не вздумай. Не по-христиански это. Я раскрываю чемодан, бросаю в него пыльный комок мантии Пожирателя, а потом вынимаю волшебную палочку. У старика буханка вываливается из рук, глаза расширяются от ужаса, но я уже шепчу заклинание. Раздается скрежет и щелчок, а затем вопль боли, который тут же обрывается. Лесничий сжимает и разжимает пальцы вылеченной мною руки. Взгляд его прикован к моей палочке. — Рыженькая девочка умерла в девятнадцать, — говорю я ровно, — а черноволосый мальчик её убил. — Он поднимает глаза на меня, и мне становится гадко от выражения отвращения на его лице, — и поляну твою найти очень просто, по тропинке влево от первой сосны. Трансгрессирую прямо ко входу в метро, и убедившись, что никого вокруг нет, прохожу в зачарованные врата. В Перекрестке нет ни души. Десять, все разошлись. Гулким шагом иду в жилой коридор, но краем глаза замечаю чью-то одинокую фигуру, сидящую на лавке. Останавливаюсь. Это Поттер. Он замечает меня, некоторое время сидит неподвижно, а потом беззвучно встаёт и подходит. Он выглядит спокойным, но руки слегка подрагивают, в глазах стремительно тает страх. Он подходит так близко, что мне становится неуютно, но почему-то я не могу выговорить ни слова. Мальчишка вглядывается в моё лицо, и, видимо, находит там то, что и хотел. В синем свете фальшивой луны он выглядит совсем юным и очень уставшим. Проходит несколько долгих мгновений, он смотрит мне в глаза, и я никак не могу разгадать этот взгляд, а потом Поттер отходит на шаг, кивает и уходит, сгорбившись, слегка пошатываясь. Я остаюсь в Перекрестке один, охваченный смутной тревогой, но затем встряхиваю влажными волосами. Конец сумасшедшему дню. Нужно хорошенько выспаться, раз уж я вернулся.