Магловские игры. Сопротивление.

Глаза открываются с третьего раза с большим трудом. Взгляд медленно фокусируется на сером своде полузакрытого помещения. Я в крайней комнате жилого отсека, не пострадавшей от обвала, возле самого выхода в Перекресток. Дверь покорежена и не закрывается полностью. Сквозь щель я слышу голоса. Под головой чувствую тепло чьего-то тела, я обнажен, укрыт одеялом до подбородка. Лежу на жестком полу, но мне тепло. Медленно запрокидываю голову назад и вижу Поттера. Он полусидит, привалившись к стене. Несколько минут у меня уходит на то, чтобы действительно узнать его. В черных волосах Гарри проглядываются резкие росчерки серебра. Ярким контрастом белоснежные запутавшиеся пряди блестят в темных, прибавив молодому парню десяток лет. Морщинки появились на лбу и в уголках глаз. Темные круги окружают сомкнутые веки. Одна его рука покоится у меня на груди, вторая — наверное, соскользнула во сне — лежит безжизненная и бледная на холодном полу. На жилистом запястье тускло поблескивает металлический подавитель. Приглядевшись, я изумлённо понимаю, что артефакт треснут и обуглен по краям. Занятно, но в этом я разберусь позже. Гарри спит. Я стараюсь приподняться с его колен как могу осторожно, но у меня дрожат от усилия руки. Я словно пролежал в горячке несколько дней, тело меня не слушается, мышцы отказываются подчиняться, но мне все же удается худо-бедно сесть. Одеяло с меня соскальзывает, внимание привлекают отпечатки окровавленных ладоней Гарри на моей груди, предплечьях, животе. А потом память возвращается яркими вспышками. …Боль вместе с диким возбуждением, оргазм на грани безумия, огромные темные глаза Гарри, заполняющие все вокруг, бешеная магическая круговерть мощнейшей энергии, вспышки, древняя вязь речевых рун… Поворачиваю левую руку запястьем вверх. Кожа абсолютно чиста. Мгновение я не могу поверить, что уродливый знак, определявший меня слугой высшего ранга, исчез. Сжимаю и разжимаю пальцы, сгибаю и разгибаю руку — метка не появляется. Роняю руку на пол в бессильном потрясении и несколько минут просто смотрю на человека, который подарил мне свободу. Седовласая голова Гарри низко склонена, руки, прижимающие меня к себе даже после того, как все закончилось, лежат слабые и безжизненные на грязном пыльном полу. На нем изорванная, пропитанная потом рубашка, на правой ладони — глубокий кровоточащий порез. Перевожу взгляд на левую ладонь и вижу там заживший, грубый шрам, который подарил свободу Драко Малфою когда-то. Отползаю из последних сил от него к противоположной стене, откидываюсь на неё обессиленно. Даже смотреть на него мне сейчас больно… В груди так тесно, что я не могу дышать. Не могу отвести взгляда от Поттера, который во сне тихо стонет, слегка подтягивает колени к груди и сползает по стене ниже. …«Я обманул всех… рискнул всем. Ты здесь только потому, что я люблю тебя… ты только мой»… Вздрагиваю всем телом. — Лучше бы я сюда вовсе не спускался, — шепчу пересохшими губами, — я же теперь никогда не смогу отдать тебе этот долг, Поттер. Что же ты со мной сделал… Ты меня уничтожил. Сколько проходит времени, прежде, чем он рывком просыпается, я не могу сказать. Секунду он ищет меня взглядом, подтягиваясь на руках, чтобы сесть, потом находит и глухим, хриплым голосом встревоженно спрашивает. — Северус? Ты почему там? «Действительно. Почему ты тут, Снейп, в нескольких шагах от человека, который спас тебя? Ты должен быть рядом, обнимать его, целовать, благодарить…» Я не могу выдавить ни слова. Тревога Гарри растет и ощущается почти физически. Он приподнимается, старается встать, но в нём совсем не осталось сил. — Ты в порядке? Ты ранен? Больше не больно? «Больнее быть не может, Гарри…» — Северус… — Все хорошо. «Ни черта не хорошо, если ты можешь сказать только это, грёбанный ты ублюдок!» Я резко отталкиваюсь от стены, за что немедленно расплачиваюсь головокружением, но мне плевать. Подняться на ноги я не могу, поэтому медленно подползаю к Поттеру обратно. — Тебе нельзя двигаться… — Как и тебе, — отвечаю резко и укладываю его на одеяло, заворачиваю в другое, — откуда ты только набрался этих ритуалов, Поттер? Сомневаюсь, что в Хогвартсе были книги по магии Крови. — В Хогвартсе не было. Были в поместье Блэков. — Гарри Поттер. Спаситель слизеринцев. Он секунду смотрит на меня в абсолютном и несколько комичном изумлении, а потом слабо смеется. Я наклоняюсь и ловлю его смех губами. Черт знает, откуда ко мне начинают приходить силы. Кончики пальцев наливаются теплом, разум проясняется, дыхание выравнивается. Гарри удивительно мягкий и податливый. Он отвечает на длительный, сладостный поцелуй с покорностью и радостью, которую я ощущаю внутри собственного сердца. Когда я отстраняюсь, он смотрит на меня нежным, спокойным взглядом. — У меня получилось? В ответ я показываю ему руку без черной метки. Гарри проводит кончиками пальцев по гладкой коже, а потом целует запястье там, где едва заметно бьётся пульс. Я смотрю на склоненную голову, на рассыпанные черные с проседью волосы, припорошенные пылью и спрашиваю то, что никак не укладывается в моей голове: — Гарри, почему я? Он поднимает взгляд и — надо отдать ему должное — не делает вид, что не понимает, о чем вопрос. Секунду Гарри просто смотрит на меня, потом невесомым движением гладит теплой ладонью мою щеку. Той, что с зажившим шрамом. — Летом перед пятым курсом я нашел на чердаке старую коробку с вещами моей матери. Там были фотографии, письма, разные мелочи, не знаю даже, почему тетка не выбросила все это, она терпеть не могла сестру. Там я нашел множество твоих писем. Сказать, что я был крайне удивлен их содержанием — это промолчать, Северус, но по-настоящему меня поразило одно, которое датировалось тридцатым октября одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Оно было написано ровно за день до её смерти и пришло, вероятно, уже после… Я не могу вспомнить, чтобы на меня вот так кто-нибудь смотрел в моей никчемной жизни. Взгляд у Поттера спокоен, уверен, наполнен нежностью и таким искренним, открытым, мощным щемящим чувством, что мне внезапно становится стыдно смотреть ему в глаза. — Ты писал ей о своих чувствах. Я никак не ожидал такое узнать про тебя… — Гарри качает головой, и выражение в его глазах меняется, он тянется ко мне, обнимает меня, прижимает к себе слабыми руками, произносит в волосы тем же тихим проникновенным голосом, — ту боль, через которую ты прошел я не мог осознать. У меня в голове не укладывалось, каково это, так сильно самоотверженно и безответно любить человека и найти его мертвым. А потом я понял одну простую вещь: мы с тобой связаны. Связью намного более могущественной, чем любая магия, чем любая сила во всей вселенной. — Гарри отстраняется ровно настолько, чтобы поймать мой взгляд, — Северус, ведь именно ты тот человек, который был всегда незримо рядом со мной. Ты, по сути, заменил мне отца, ты понимаешь это? Секунду я смотрю на Гарри и, на моей памяти такое впервые — у меня нет слов. Потом я все же выговариваю непослушными губами, попутно сомневаясь в целостности его разума: — Что ты такое несешь? В ответ он только мне улыбается. — Это правда, не веришь? Я рос под крылом Дамблдора, но, при всей моей любви к нему, я понимаю, что был средством достижения цели. Это не хорошо, не плохо, так сложилась жизнь. Сириус слишком долго отсутствовал в моей судьбе и был, скорее, другом, нежели наставником, Артур Уизли всегда был отцом своим детям, а я был только гостем в их доме. Ты — единственная по-настоящему мужская фигура в моей жизни. Никто, кроме тебя, не показывал мне мир во всем его безобразном облике, да, через боль и ненависть, но ты оберегал меня, всегда защищал. Ты в моей жизни был олицетворением правил и жестких рамок, которых я должен придерживаться, чтобы выжить. Больше никто под это не подходит, ни Сириус, ни Дамблдор, ни мистер Уизли — только ты. Только ты демонстрировал мне, что такое осознанно жертвовать собой, настоящую силу воли! И ты сам сделал выбор, ты сам сотворил эту ситуацию. Подумай, ведь у каждого человека есть внешняя и внутренняя цель. Моя внешняя цель — борьба с Волан-де-Мортом, внутренняя — понять тебя. А ты достиг своей внешней цели, когда предал Темного Лорда. Внутреннее же твое стремление не было достигнуто, потому что письмо не было прочитано, и она не смогла тебя простить. — Допустим. И что дальше? — А дальше появился я, — улыбается Гарри, — ты еще не догадался? Ты неравнодушен был ко мне с самой нашей первой встречи, задевал и терзал меня по одной простой причине — я тот мост, который связывает твоё прошлое с моментом перерождения. С моментом достижения заветной внутренней цели — получить прощения Лили Эванс. Ты просто не мог оставить меня в покое. Разве не так? Ты всю жизнь стремишься простить моего отца за зло, которое он тебе причинил и получить прощение от моей матери. Все это ты можешь сделать только через меня. Ты понимаешь, насколько твои чувства завязаны на мне? Насколько между нами тесная духовная связь? Разве ты передал бы пророчество Волан-де-Морту, если бы мой отец не отобрал у тебя Лили? А потом разве предал бы его раз и навсегда, если бы Лили не умерла? И стал бы ты защищать сына своего врага, если бы не твои чувства к ней? Ты любишь меня, Северус. Ты любишь меня через неё, просто ты этого пока не понимаешь… Меня словно окунули в ледяную прорубь с головой. Я могу только моргать на него, лишенный дара речи. Как, во имя Мерлина, мальчишка мог до такого додуматься? И самое главное, что теперь мне с этим делать? — И ты… веришь в это? По его спокойному и слегка снисходительному взгляду я понимаю, что никакими словами мне уже не удастся выбить из его головы эти невероятные мысли. — Когда я это осознал и увидел тебя впервые после того лета за преподавательским столом… — Гарри окидывает меня взглядом и качает головой с улыбкой, — с тех пор я смотрю на тебя иначе. С того момента все твои слова и все поступки мною воспринимаются по-другому. Я не уверен, что ты сам осознаешь, насколько ты прекрасен, Северус. — Что прекрасного ты во мне нашел? — вырывается у меня отчаянное и совершенно искреннее. Гарри усмехается, придвигается ближе, обхватывает меня ногами и руками, наматывает мою длинную прядь волос себе на палец. Мы сидим, как два сплетенных осьминога, нелепые, припорошенные пылью, в засохшей крови, в перекрученных одеялах. — Тебе перечислить по пунктам? Ты красив, Северус, ты потрясающе умен, ты самоотвержен и смел. Ты прекрасно владеешь собой. Эти качества я ценю выше всех прочих. Добавь сюда магическое мастерство, хитрость и удивительную, трогательную верность… К тому же, мне нравится как ты целуешься. — Ты еще мне оду сочини и продекламируй её в Перекрестке за ужином. Звонкий смех звучит совершенно неуместно в темной грязной комнате. Гарри вдруг странно обмякает в моих руках, и я вижу, что губы его посинели. — Поттер, очнись! Слегка его встряхиваю, он отключается лишь на секунду, потом мычит нечто непонятное. Я укладываю его в импровизированную постель. — Все нормально, — заверяет он. Я в ответ только фыркаю. — Нормально будет, когда ты восстановишь силы. Ты столько магии в меня влил, что сам еле жив остался. Отдыхай, Гарри. Свое имя он уже не слышит. Его веки смыкаются. Я еще долго сижу пораженный его откровениями. Скольжу взглядом по его лицу и понимаю, что мне отчего-то жаль всех этих лет, всей этой войны и всей бессмыслицы, в которую он поверил.

***

На второй день у Поттера развилось еще большее недомогание. Дефицит магии, который вызвал ритуал, ударил по всем системам организма. В ночь поднялась высокая температура, а под утро я принял решение погрузить его в искусственный сон. Мы перенесли Гарри в госпиталь, где я мог за ним круглосуточно наблюдать. Наша маленькая община продолжает жить. Половина Сопротивления лежит с тяжелыми травмами в госпитале, вторая — работает с рассвета до полуночи. Постепенно расчищаются проходы. Невилл потихоньку колдует над коридором, ведущему к Фурии, но магический фон пространства до сих пор не стабилен. Каждый раз, когда я поднимаю взгляд к куполу Перекрестка, из груди вырывается облегченный выдох. Иллюзия света, поставленная Драко, все еще держится. Не знаю, кого за это благодарить, Бога или дьявола. Вместе с Невиллом по хозяйству помогают и юные волшебники. Тедди Люпин левитирует по Перекрестку, латает дыры в куполе. Он научился подниматься на любую высоту и держаться в воздухе целый день. Врачи-магглы, я, медсестры трудимся сутками. Пока смерть больше никого не забрала. Самые тяжелобольные начали выздоравливать. Меня удивляет то, насколько сплоченными остаются люди Сопротивления. Кажется, что невзгоды только больше заставляют их держаться друг за друга. Более того, я начинаю замечать это и за собой, что мне небезразлична беда незнакомых мне людей, что есть желание помочь даже в самой мелочи. Слова, которые сказал мне Малфой в самый первый вечер, обретают смысл. Большая сила — большая ответственность. Я делаю, потому что я это могу, я защищаю, потому что кроме меня некому. Никак иначе. Здесь все живут так. И, конечно, я верю в Гарри Поттера. Весь день я провожу на ногах. Готовлю зелья из остатков ингредиентов, осматриваю больных, поддерживаю вечный огонь в очаге, помогаю с завалами. Забываю даже поесть, по вечерам ужин мне приносит Леана. На лбу у неё широкая царапина, она бледна до синевы, но на мои попытки осмотреть её просто отворачивается. Обижается или ревнует к Поттеру. После того случая, как я выгнал её из своего отсека в ночь праздника, мы не разговаривали. Я мог бы сказать, что мне все равно, но теперь при взгляде на неё во мне шевелится совесть. Мне жалко девушку. Могу утешить себя мыслью, что в резиденции Волан-де-Морта ей было бы ещё хуже. Ем овсянку, запиваю водой, которую выделяют по полстакана на одного человека за завтраком, обедом и ужином. Детям и больным — чуть больше. Воду мы бережем. Леана присаживается рядом, на меня она не смотрит и вяло ковыряется ложкой в тарелке. Мне кажется, она похудела за эти два дня. Кости плеч, лопатки стали острыми, во всей фигуре появилась угловатость, болезненность. Меня тревожат её бескровные губы и черные круги под глазами. На коленях она держит тарелку, но съела две ложки, больше к еде не притрагивается, пьет всего несколько глотков, остальное протягивает мне. — Ты мало ешь, — констатирую я, вглядываясь в её глаза, — так заболеешь. Допей воду. Сейчас же. Она опускает глаза, пальцы, обхватывающие стакан подрагивают, и на серую юбку падает крупная капля. Я отставляю тарелку. — Что происходит, Леана? Тебя кто-нибудь обидел? — тщетно пытаюсь поймать её взгляд. — Ты злишься из-за Гарри? Она смотрит печальными глазами, потом встает и уходит. Я успеваю схватить её за руку. Наверное, делаю это слишком грубо, потому что она вся сжимается, втягивает голову в плечи, как делала в первые дни у меня дома, старается исчезнуть, чтобы не причинили боли. Моя ладонь разжимается сама, и она немедленно выбегает из-за ширмы в палату госпиталя. На меня накатывает раздражение пополам с досадой. Мне сейчас не хватает только бегать за истеричной девицей. День клонится к вечеру. Перед тем, как в Перекрестке гасят свет, чтобы экономить электричество, я успеваю навестить семью Уизли. Молли в последнее время сильно сдаёт по здоровью, но ложиться в госпиталь отказывается. Они ютятся в одном из заваленных закутков Перекрестка ближе к западной стене. Спальные мешки чистые, ухоженные, лежат на небольшом возвышении, сделанном из досок вручную. Мешки расположены кругом, в центре — шатающийся низкий столик с котелками, кружками и ложками. Все вымытое, аккуратно разложенное. Санитарное состояние Перекрестка — это самое важное для нас сейчас. Один из мешков скатан и выглядит пыльным, как будто его долго не раскрывали. Семья Уизли потеряла в войне пятерых детей. Рон, скорее всего, не рассказал, как именно Волан-де-Морт расправился с большинством из них, просто донес родителям информацию, что ни Чарли, ни Перси ждать к обеду более не стоит. Артур выглядит теперь столетним стариком, спит тревожным сном. Молли серьезно болеет от горя. — Северус, мы рады вам, — тускло улыбается она, тяжело вставая со спальника, — вы выглядите усталым. Садитесь пить чай, мы только что согрели чайник. — Не нужно, спасибо, Молли. Я принес вам зелья. Пока я выкладываю на стол несколько пузырьков, которые припрятал специально для неё, она несмело мнется, потом робко говорит: — Вы очень добры к нам, Северус. Поверьте, мы вам этого не забудем. «Доброта — это моё хобби в последнее время», — хочется съязвить мне в ответ, но я вовремя прикусываю язык. — Восстанавливающее. Очень мощное. Принимайте два раза в день. Она кивает, потом берет меня за руку и проговаривает сквозь слезы: — Я знаю, что вы спасли моего Ронни там на поверхности. Как мать я благодарю вас. Не знаю, как бы мы жили, если и Рон… тоже… Я похлопываю её по руке. Мне хочется поскорее убраться в госпиталь, где больные лежат и никого не благодарят. — Он скоро придет? Мы рады, что он, наконец, успокоился и нашел себе работу по душе. Он помогает в госпитале вам? С недоумением смотрю на Молли, которая по моему лицу понимает, что сказала чушь. — Я не видел мистера Уизли со вчерашнего вечера. Женщина бледнеет, я усаживаю её на импровизированную постель. Возвращается Джордж весь в копоти и саже, но, увидев, что происходит, подбирается и напрягается. Вся усталость немедленно слетает с него. — Вчера поздно ночью он встал, сказал, что ему не спится, и он не может больше лежать, ничего не делать. — Сдавленно говорит Молли. — Что произошло? — Джордж, вы видели своего брата в ближайшее время? — Нет. Я целый день был с Невиллом, мы расчищали завалы. А разве он не в госпитале? — с беспокойством отвечает Джордж, — он сказал вчера, что ему нужно чем-то заняться и пошел спросить, не нужна ли помощь в госпитале. С тех пор его не было. Он и на обед не приходил. Я встаю на ноги, выпрямляюсь. Госпиталь — единственное место, огороженное от остального Перекрестка. Кто там находится отсюда не видно, и работы там всегда много, поэтому они и не пошли его искать. Не хотели отвлекать сына от важных дел, с помощью которых он мог бы справиться с горем. — Не волнуйтесь, Молли, мы его найдем. Выпейте зелье, обязательно, перед сном, вы меня поняли? Джордж обнимает мать за плечи, и кивает мне. Мысли о предательстве Уизли посещают меня всё чаще в последнее время. Возвращаюсь в госпиталь в лёгком волнении. Разум у дружка Поттера явно помутился, и что он может теперь натворить — большой вопрос. За тот час, что я прочесывал Сопротивление, ни один человек мне так и не сознался, что видел Уизли. Оставалась только поверхность. — Северус. Подхожу к постели Гарри и присаживаюсь на край матраса, застеленного белой простыней. Он все еще бледен, но черные круги под глазами уже не столь заметны, и на постели он уже сидит. Вчера голову поднять от подушки не мог. Проговариваю несколько диагностических заклинаний, замеряю пульс и температуру. Эти действия для меня уже настолько привычны, что получаются на автомате. — Функции организма приходят в норму, но еще один черномагический ритуал тебя убьёт. Надеюсь, ты понимаешь это. — А я надеюсь, больше никакие слизеринцы не пострадают, — улыбается Гарри. — Вытаскивать кого-бы то ни было с того света таким образом я тебе больше не позволю, Поттер. Учти. — Говорю ровным тоном, в уголках губ Гарри прячет улыбку. — Тебе бы тоже нужно отдохнуть. — Мне некогда. Работы в госпитале предостаточно. Еще и твой друг пропал. Мистера Уизли никто не видел уже больше суток. Гарри хмурится, лицо его, до этого момента спокойное, темнеет, и он становится похож на самого себя. Того молодого мужчину с непомерным грузом на плечах. — Как это пропал? — переспрашивает он, — куда? Пропускаю его ошеломленный вопрос мимо ушей. — Не вздумай вставать и идти искать Уизли, Поттер. Я уже везде посмотрел. Этот остолоп может быть только на поверхности. — Но… что же он там делает, на поверхности? Без магии, без прикрытия! Взгляд Гарри случайно падает на его левое запястье и треснувший подавитель. Пока он отдыхал, магический браслет несколько раз искрил, но как я не старался его снять — не вышло. — Северус. Что это? — спрашивает Гарри, не отводя взгляда от трещины в браслете. — А это, Гарри, феномен. — Когда он поднимает на меня ошеломлённый взгляд, я слегка усмехаюсь. — Магические подавители появились в прошлом веке. Их придумали для узников Азкабана, чтобы подавлять магию внутри тела волшебника. Артефакты зачарованы сложными заклинаниями типа «Фините». Снять невозможно, потому что чары наложены так, чтобы бесконечно вбирать в себя волшебство носителя. Со временем в Азкабане перестали их использовать, потому что появились дементоры, и до этого времени подавители считались одним из самых сильных артефактов. Но тот, кто их придумал, явно не учел тебя. С тобой случаются чудеса, может и здесь произойдет чудо? Гарри обдумывает слова, скользя взглядом по моему лицу, и я прямо вижу, какие романтически глупые мысли лезут ему в голову. Уже открываю рот, чтобы съязвить нечто меткое по этому поводу, но из-за занавески, отделяющей госпиталь от Перекрестка, слышится звук падения и резкий вскрик. Немедленно выхожу и вижу, как несколько человек обступили лежащую без сознания Леану. Раньше меня к ней подоспел доктор Селвин. — Что случилось? В Сопротивлении о Леане говорили, как о моей любовнице. Она была мила и добра со всеми, старательна в работе медсестры, никому не отказывала в помощи. Девушка часто писала мне о том, что ловит на себе странные взгляды от моих знакомых. «Это потому, что они знали меня ещё до Сопротивления. Дело не в тебе», — отвечал я спокойно. — Она упала в обморок. Ничего страшного… Но я с ужасом вижу расползающееся по юбке серого платья кровавое пятно. Не медля ни секунды, поднимаю её на руки — Леана легкая, словно ребенок! — укладываю её на соседнюю с Поттером кровать. Выхватываю палочку, быстро провожу диагностику… и замираю. Потом повторяю заклинание еще два раза. — Северус, что с ней такое? Но я настолько поражен, что не могу пошевелиться. Доктор Селвин и медсестра подкладывают под Леану плотную клеенку. Вид крови на ней возвращают меня в чувство. — Отойдите. Когда я произношу это слово таким тоном, окружающие стараются убраться сразу. За три месяца работы в госпитале я столько людей вытащил с того света, что все привыкли мне подчиняться, не задавая вопросов. Заживляющее я накладываю очень осторожно, потом, убедившись, что кровотечение прекратилось, нагибаюсь, прислушиваюсь и произношу ещё одно диагностическое. Поттер следит за моими действиями, нахмурившись. Через несколько секунд отхожу от Леаны и возвращаюсь с остатками кроветворного зелья. Девушка приходит в себя, обводит глазами собравшихся вокруг её постели. Когда она смотрит в моё лицо, по её телу проходит дрожь. Да, наверное, сейчас его выражение не самое приятное. — Как ты себя чувствуешь? Она кивает и бледно улыбается доктору Селвину, на меня не смотрит, а я — напротив, буравлю её взглядом. — Что с ней было, Северус? Сейчас уже всё хорошо? Гарри. Оставляю его вопрос без ответа, протягиваю резким жестом пузырек с фиолетовым кроветворным Леане. — Пей. Она берет фиал холодными пальцами, делает два мелких глотка. — Почему ты мне не сказала раньше? Мольба, которая написана в её глазах, не оставляет никаких надежд на то, что ребенок в её животе — не мой. Диагностическое показало три месяца срока, как раз столько прошло с тех пор, как я забрал её из резиденции Волан-де-Морта. По щекам Леаны текут слезы, она быстро смахивает их дрожащими пальцами и стреляет взглядом в Гарри, который сидит в недоумении на кровати. Доктор Селвин быстро догадывается, в чем дело, вздыхает и проговаривает слегка смущённо. — Что ж… Я обследую девушку позже, если вы разрешите, Северус… Поздравляю. Я киваю, и он выходит в Перекресток. Мгновение висит тишина, прерываемая приглушенными голосами больных, потом я опускаюсь на корточки перед кроватью Леаны. Она смотрит огромными глазами из-под мокрых ресниц. — Ты хотела мне сказать, но не стала из-за Гарри? Поттер переводит непонимающий взгляд с меня на Леану и обратно. Девушка вдруг с выражением страха на лице обхватывает живот. Я киваю. — Ты представляешь, что могло бы произойти, если бы меня не было рядом? — она закусывает губы, — тебе нужно хорошо питаться и больше отдыхать. Сегодня на работу ты не вернешься. Мне нужно обдумать эту сумасшедшую новость наедине с собой. Встаю на ноги. — Постойте, — кажется, Поттер сообразил, — она что, беременна? Я перехватываю взгляд, который бросает в его сторону Леана, и понимаю, что вижу в нём малую, едва заметную толику превосходства. Да, в этом ты его обскакала, девочка… — От тебя, Северус? Вздыхаю. Мерлин, как я устал. — Да. Мне нужно подумать. Отдыхайте. Оба.