Неизлечимо больная дружба

Глава третья. Дни пятый - шестой. Уилсон Уилсон мерил шагами свой кабинет. Нервным маятником от стены до стены он ходил так целый день, изредка прерываясь на пациентов и запускаясь вновь, как только дверь за ними закрывалась. Когда он уставал ходить, он падал на стул и начинал выстукивать полет шмеля ручкой об стол. Нервы? О дааа… Хаус, кажется, сам того не осознавая, находил все новые способы доводить Уилсона. После того, как Джеймс просидел на холодных каменных ступенях несколько часов, рискуя получить почки в экстразаморозке, его дорогой друг его перегрел. Когда Хаус высказал вслух свое занятие, Уилсон поморщился от отвращения. По крайней мере, он хотел, чтобы так это выглядело со стороны. На самом деле что-то, что не понятно, проскочило в интонации рукоблуда и Джим, поневоле, представил картину. С прелюдией. Вот потому-то он сейчас и изображал заведенную пластмассовую уточку, стукаясь о стены и непрерывно дребезжа. Эта дружба всегда была чем-то аномальным, но Уилсон даже и подумать не мог о том, о чем подумал. Перед его глазами стоял образ, где Грег, раскинувшийся на кровати, с раздвинутыми ногами, ласкающий себя и выгибающийся от каждого движения. Следующей анимацией был такой же выгибающийся Хаус, только уже под ним, Уилсоном. И почему-то сейчас онкологу не хотелось судорожно блевать над унитазом, а закрыться в туалете и предаться тому, чем вчера занимался Хаус, прячась за стетоскопом. Но было не только это. Обычно спокойному Уилсону хотелось рычать. Невысказанное вырывалось наружу. И это недовольство, накопленное за последние дни, подтачивало изнутри. Пусть он стерпел несколько часов на холодной лестнице, пусть он стерпел вторжение в личное пространство, но ничего не может терпеться вечно. И утренняя тирада доказала, что чаши иногда переполняются. А стетоскоп... Злость и желание. Желание завалить Хауса и доказать, что в Уилсоне мужское начало сильно. Зарождение глупых идей и пылкие речи в голове - того и гляди из ушей пар повалит. И, естественно, вечером Уилсон сорвался. Но совсем не так, как планировал. Обличительная речь была больше похожа на жалобу на жизнь. А на жалость его оппонент не способен. Ему глубоко плевать на чужие душевные терзания, если они не принесут ему выгоды. Или же он мог просто использовать их в своих целях. Например, надавить на нужное и доказать свое превосходство. Что, кстати, недальновидно не учел Джеймс. Хаус выцепил то самое. То, что Уилсон не хочет оставаться один. Что ему на самом деле... и ему пришлось замолчать, потому что друг был везде и кругом прав. Потому-то и существовала еще эта дружба, как гарант того, что ни один из них не будет оставлен даже в самое сложное время. Как сейчас. И все жалобы Уилсона мелочны, потому что за пакостями Хауса скрывается желание если не помочь, то хотя бы уравновесить ситуацию, дать прокричаться и успокоить тот ураган, усиливая его. До критической точки, когда внутренняя выгребная яма взорвется и станет чисто и светло. Кадди зовет на консультацию. Глупо бы было ожидать, что там не будет Хауса, но приходит чуть позже ожидаемого, и когда открывается дверь, по позвоночнику онколога пробегают мурашки. Его тоже посетило загадочное "что-то". Его нервы звенят. И что-то нужно сделать, но что? Утром он проснулся мокрым и сейчас хмуро смотрит на друга. А тот полностью увлечен делом и не видит обвиняющего взгляда. Ему снова плевать. Он снова не в мире людей, а сложных схем. Он как кот, который ловит муху. Она маленькая, ускользающая, но, видит бог, этот кот и не такое ловит. И на место недовольству приходит привычное восхищение. Хотя злобный план уже приведен в исполнение. Нельзя отступать, потому что сейчас тот самый момент, когда можно злобно улыбаться и бить по голове калек. Желательно, их же костылями. А пока ему нужно помочь. Не для того, чтобы усыпить бдительность или что еще. Просто потому, что эта сволочь - единственный, кто может спасти одну несчастную девушку. Кадди смотрит с некоторой досадой и... пониманием. Хаус Грегу тоже было нелегко. То самое "непонятное" вдруг начало приобретать формы и пугать... Ведь это странно, когда попытка встряхнуть друга превращается в жажду схватки, противостояния. Никогда с ним еще не было того, что начиналось сейчас. Джеймс был странным в том смысле, что был слишком правильным. В студенческие годы не дрался, со всеми был предельно вежлив, учтив. Не имел огромного багажа накопленных грехов. Если бы кто-нибудь хотел бы найти образец правильности и приличия, то десяток пальцев бы указал на одну мило улыбающуюся физиономию. А Грег хотел видеть его настоящим. Таким, каким видел лишь изредка. Когда Джеймс не натягивал маску. Когда не изображал "мамочку". Таким, как в тот вечер. С приоткрытыми губами. С шальным взглядом. С вызовом в них. Даже с теми горькими словами. Пусть бы он кидался вазами или колошматил стены. Все, что угодно, только бы выковырять его из его скорлупы. Только бы увидеть, как он хмурится, злобно скалится или... смеется. Не обвиняет, не давит на жалость, а, раскрывшись, выплескивает из себя гнев или радость. Не удерживает все в себе, выдавая порциями. Так было всего пару раз и по молодости. Сейчас в нем этого нет. Он остепенился и превратился в болонку. Маленькую, жалостливо тявкающую.. И.. да.. вот.. обиженно поджимающую губы. А зря. У них нет идеальных очертаний, что описывают в романах, зато есть какая-то мимолетная слабость, податливость, несовместимая с упрямством... которое там тоже есть. Странный он, лучший друг Грегори. Будто собран из двух людей. Из того, что настоящий, и из того, которого люди любят. - Кстати, а что у нас на ужин? - спрашивает Хаус и с восторгом ждет, когда же рванет... Но нет, Уилсон держится. Может, это и плюс. Но уж больно скучно... И вечер проходит за бутылкой пива. И недосказанностью. А следующий день опять водоворотом. Нечто неясное на снимках и датчиках и молоденькая девушка, которая никак не хочет выдать тайну своей хвори. Подростки, глупые и наивные, ничего не знающие о безопасности, невнятно отвечающие и уж точно не знающие, что стоило бы рассказать. Тем лучше. Ведь сложное - интересней. И пусть Хаус до посинения спорит с собственной командой, злится на троих идиотов, но он снова в своем мире. В том мире, в котором он может быть счастлив. Настолько счастлив, насколько это возможно для него. Уилсон смотрит зло. Раньше бы при таком количестве людей он делал бы равнодушное лицо, но сейчас.. Дааа, сейчас он совершенно необратимо зол и это завораживает так, что гулко и радостно громыхает сердце. А еще Уилсон не так прост. Потому что даже при подобном состоянии может намекающе смотреть и бессовестно врать начальству. Может помогать. Пусть и имея для этого свои пацифистские причины. И он верит. Верит, что его ублюдочный друг, самая, мать ее, светлая голова на всем земном шаре даже тогда, когда глотает наркотики. И никакие разногласия это знание не искоренят. - Амринон был дурацкой идеей, - в голосе издевка, - Или же ты хотел, чтобы я затащил ее в лифт. - Ну зачем мне это делать? - чуть грустным и совершенно невозможно искренним голосом протестует Уилсон. - Только попробуй! Уважать не буду, - запальчиво выдает Хаус. И его трость ломается. Он падает, ударяет локоть, но, вопреки его падению, душа почти улюлюкает. Слишком крепкая трость, чтобы она могла сломаться сама. И, удивленно прислушиваясь к себе, Грег понимает, что он возбужден. Так, что член больно упирается в ширинку. А Уилсон, невозмутимо пройдя пару шагов, оборачивается и мерзко так улыбается. Но внутри. На лице его самое чистое сострадание. И смешинки в глазах. И они довольны друг другом. Что сразу становится на место, и нет того напряжения. Только один вопрос у Хауса. И он пока не хочет искать на него ответ.